Пир во время чумы

Боль уходила, уступая место странному, почти блаженному онемению. Тело, еще минуту назад бывшее одним сплошным пульсирующим комком агонии, теперь наливалось свинцовой тяжестью, словно его заливали бетоном. Жан лежал щекой в холодной, чавкающей грязи, чувствуя во рту соленый, ржавый металлический вкус собственной крови вперемешку с землей и травой. Он не мог пошевелиться. Не мог даже моргнуть. Мир сузился до узкой полоски зеленой травы перед единственным видящим, заплывшим глазом и голосов, звучащих глухо, словно через толстый слой ваты или из-под воды. — Эй, босс же сказал — делайте что хотите, но быстро, — голос наемника звучал раздраженно, где-то прямо над макушкой. — Эммерих ничего не говорил про парня. Ему плевать. — Вот именно, — отозвался второй, и Жан услышал глухой звук удара сапогом о дерево, сбивающего налипшую грязь. — Но он видел наши рожи. А я не хочу, чтобы Разведка потом пустила меня на корм титанам или вздернула на площади за похищение солдата. Свидетели нам ни к чему. Лишние уши — лишняя петля. — Тогда кончай его, — равнодушно, сплевывая на землю, бросил первый. — Только быстро. Мне не нравится этот чертов лес. Тут слишком тихо. Птицы заткнулись, будто перед бурей, а туч нет. Жан услышал сухой, царапающий по нервам звук извлекаемого из ножен кинжала. Вжик. «Вот и всё», — пронеслось в его угасающем, мерцающем сознании. Мысль была вялой, лишенной страха перед смертью. Только безграничная, черная, засасывающая тоска. — «Прости, Адель… Я обещал. И я подвел. Я даже не смог дать тебе уйти». Он попытался сжать кулаки, чтобы принять смерть достойно, как солдат, но пальцы не слушались, лежали безвольными плетьми. Сил не было даже на вдох. Он просто закрыл глаз, ожидая прикосновения холодной стали к горлу, которое оборвет эту боль. Но вместо стали пришел звук. Сначала это был высокий, пронзительный свист — звук сжатого газа, вырывающегося на свободу под высоким давлением. Звук, который Жан узнал бы из тысячи, даже находясь в аду. Звук надежды. Звук Разведкорпуса. Свист рассекаемого тросами воздуха раздался раньше, чем удар. Вместо ожидаемой боли в горле Жан услышал глухой, влажный хруст ломаемых шейных позвонков и сдавленный, булькающий хрип. Что-то тяжелое, мешком рухнуло в грязь прямо рядом с ним, обдав его лицо теплыми брызгами. — Какого чер…?! — завопил второй наемник, вскидывая арбалет, но его крик оборвался так же внезапно, захлебнувшись в горле. — Вы, куски дерьма… — голос был тихим, ровным, ледяным, но от него по спине пробежал мороз, страшнее самой смерти. Жан с невероятным усилием приоткрыл глаз, борясь с пеленой. Картинка плыла, двоилась, распадалась на пятна, но он различил силуэты, мелькающие среди стволов с неестественной скоростью. Темно-зеленые плащи, развевающиеся на ветру. Синие и белые крылья, «Крылья Свободы», сияющие на солнце. Микаса Аккерман двигалась не как человек — как стихия. Молния, обернутая в красный шарф. Удар ногой с разворота — и третий наемник, даже не успев нажать на курок, отлетел в ствол вековой сосны с тошнотворным треском ломающихся ребер и позвоночника. Он сполз по коре, оставляя кровавый след, как сломанная тряпичная кукла. Леви приземлился мягко, почти беззвучно, на ветку над ними. Он стоял над двумя оставшимися, брезгливо вытирая окровавленное лезвие о плащ одного из поверженных. В его взгляде не было ярости — только холодное, испепеляющее презрение, с каким смотрят на грязь под ногтями. Оставшиеся двое амбалов, мгновенно поняв, с кем имеют дело — с «Сильнейшим воином человечества» и той самой Аккерман, о которой ходили легенды, — побросали оружие в траву. Они упали на колени, вжимаясь лицами в грязь, трясясь от животного ужаса. — Не убивайте! Пощадите! — заскулил один, рыдая. — Мы просто выполняли заказ! Нам заплатили! Мы скажем всё! Кто, куда, сколько… — Заткнитесь, — рявкнул Леви, не повышая голоса, но от этого тона у них перехватило дыхание. — Микаса, вяжи их. Туго. Чтобы даже пальцем пошевелить не могли. Оставим их здесь. Если выживут до прихода волков или пока мы не вернемся за ними — их счастье. Тащить этот биомусор в наш чистый дом я не собираюсь. К Жану подбежала Ханджи. Ее лицо, обычно озаренное безумным любопытством исследователя, сейчас было пугающе серьезным, лишенным маски веселья. Очки съехали на нос. — Жан! Жан, ты меня слышишь? Не отключайся! Смотри на меня! Она осторожно перевернула его на спину. Мир крутанулся безумной каруселью, и Жан застонал сквозь стиснутые зубы — боль вернулась лавиной, разрывая грудную клетку, мешая дышать. Зое быстрыми, профессиональными движениями ощупывала его ребра, проверяла реакцию зрачков, светя в глаза ладонью. — Что с ним? — голос Армина дрожал, срываясь на фальцет. Он стоял рядом, бледный как полотно. — Живой, — выдохнула Ханджи, вытирая руки от его крови о свои штаны. — Сломаны ребра, минимум два, возможно смещение, задето легкое, но не пробито. Сильное сотрясение. Гематомы по всему телу, внутренние ушибы. Нос сломан. Но жизненно важные органы, похоже, целы. Жить будет, если дотащим аккуратно и не будем трясти. Моблит, давай носилки! Живо! Жан попытался открыть рот. Он хотел сказать. Он должен был сказать им. Он хотел закричать, сорвать голос, что они забрали её. Что она там, на лошади, совсем рядом, всего в паре километров, что её еще можно догнать… Но из разбитого, онемевшего горла вырвался лишь булькающий хрип и пузырь кровавой пены на губах. Темнота снова накрыла его тяжелым, душным бархатным одеялом, утягивая на дно, где не было ни боли, ни Адель. Хижина. Некоторое время спустя. Второе пробуждение было коротким, но мучительно ясным. Словно кто-то резко включил яркий свет в темной комнате. Запах сырой земли, хвои и металлической крови исчез. Теперь пахло медицинским спиртом, чистыми накрахмаленными простынями и горьким травяным отваром. Под спиной было мягко, но каждое, даже самое малейшее движение грудной клетки при вдохе отзывалось тупой, ноющей болью под тугой повязкой. Жан резко распахнул глаза. Воспоминания ударили в мозг тяжелым молотом. Лес. Дождь. Наемники. Крики. Адель. Он попытался рывком сесть, но тело предало его. Резкая боль прошила ребра раскаленной иглой, заставив его с громким стоном рухнуть обратно на подушки. Дыхание перехватило, перед глазами поплыли черные круги. — Тише, тише! Не дергайся, идиот! — Ханджи тут же оказалась рядом, словно дежурила у кровати. Её сильные руки, пахнущие лекарствами, жестко удержали его за плечи, прижимая к матрасу. — У тебя ребра всмятку! Хочешь проткнуть легкое и захлебнуться кровью? Лежи смирно! Жан судорожно хватал ртом воздух, пытаясь сфокусировать мутный взгляд. Вокруг кровати стояли они все. Вся их странная семья. Армин с побелевшим, осунувшимся лицом и красными глазами. Микаса, прислонившаяся к стене, с мрачным, тяжелым взглядом, в котором читалась вина. Конни, нервно кусающий губы до крови и теребящий край куртки. И Леви, стоящий у окна спиной к ним, глядящий в узкую щель между ставнями на улицу. Жан обвел их безумным, лихорадочным взглядом. Он искал одно лицо. Светлые волосы. Ироничную ухмылку. Серые глаза. Шрам на боку. Её не было. Кровать рядом, где она обычно спала, пустовала. Стул, на котором она любила сидеть, был пуст. — Где… — его голос был похож на скрежет камней друг о друга, сухой и ломкий. Горло саднило так, будто он глотал битое стекло. — Где Адель? В комнате повисла тишина. Тяжелая, вязкая, оглушительная тишина, которая сказала ему больше, чем любые слова сочувствия. Армин опустил глаза в пол, не в силах выдержать его взгляд. Саша громко шмыгнула носом где-то в темном углу, и этот звук прозвучал как приговор. Леви медленно повернулся от окна. Его лицо было непроницаемым, как высеченное из камня, но в глазах плескалась холодная, смертельная тьма. — Мы нашли только тебя, Кирштайн, — произнес он ровно, без эмоций. — И тех ублюдков, которых оставили волкам. Следы лошадей уходили на восток, к главному тракту на столицу. Когда мы прибыли, их уже и след простыл. Они двигались быстро, меняли лошадей на постах. Это была спланированная операция. Жан закрыл глаза. По щеке, смывая остатки засохшей корки крови, покатилась горячая, злая, бессильная слеза. Он вспомнил её крик. Вспомнил, как она билась в руках этих животных, защищая его. Как просила их не трогать его, предлагая себя в обмен. Вспомнил её руку, тянущуюся к нему через грязь. Её «люблю» той ночью. Он обещал. Он клялся ей там, на крыльце, и в той хижине, что защитит её. Что никто её не тронет. Что он её стена. И теперь он лежал здесь, в тепле, живой, а её везли к человеку, который был для неё страшнее любого титана. К Эммериху. В золотую клетку, из которой нет выхода. — Я не смог… — прошептал он, и голос его сорвался на рыдание, полное черного отчаяния и ненависти к самому себе. — Они забрали её… Я был рядом… Я держал её за руку, черт возьми… и не смог… Я ничтожество… — Жан, прекрати, это не твоя вина, — начал Армин, делая неуверенный шаг вперед, пытаясь утешить, хотя его собственный голос дрожал. — Ты бился с пятью вооруженными… ты сделал всё, что мог… — Я НЕ СМОГ!!! — заорал Жан, пытаясь снова встать, игнорируя раздирающую боль в ребрах, которая разрывала его изнутри. — Я должен был умереть, но не отдать её! Пустите меня! Мне нужно… мне нужно за ней! Дайте мне лошадь! Он рванулся из рук Ханджи с такой силой, что чуть не свалил её, но силы тут же окончательно покинули его. Тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь, зубы стучали. Ханджи тревожно переглянулась с Леви. Видя, что у парня начинается настоящая истерика, которая в его состоянии может его убить, она быстро схватила шприц с тумбочки, который приготовила заранее. — Прости, Жан. Тебе нужно спать. Иначе сердце не выдержит, или ты снова порвешь сосуды. Мы не можем потерять и тебя. Она ловким, быстрым движением вколола успокоительное ему в плечо. Жан чувствовал, как реальность снова уплывает, растворяясь в вязком тумане. Ярость сменялась ватной, безвольной слабостью. Веки тяжелели. Последнее, что он видел перед тем, как провалиться в медикаментозное забытье, — это суровое лицо капитана Леви, который подошел к кровати вплотную. В его стальном взгляде читалось не сочувствие, а обещание. Страшное обещание возмездия. «Мы её вернем. Или сожжем эту столицу дотла вместе с их королем». — Адель… — выдохнул Жан, и тьма поглотила его, на этот раз милосердно укрыв от невыносимой боли потери.

***

Утро ворвалось в воспаленное сознание не ласковым, мягким пробуждением, а ослепительной, болезненной вспышкой. Кто-то с резким металлическим лязгом раздвинул тяжелые бархатные портьеры, впуская в густой полумрак спальни яркий, бесстыдно радостный солнечный день. Луч ударил по глазам как пощечина, выжигая остатки спасительного, мутного забытья. Адель болезненно поморщилась и инстинктивно натянула шелковое одеяло на голову, пытаясь спрятаться в коконе тьмы. Ночью, после ухода Эммериха, её организм, перегруженный горем, страхом и ужасом, просто сдался — мозг нажал на аварийный выключатель, провалив её в черную, липкую яму без сновидений. Но теперь реальность возвращалась, и она была страшнее любого ночного кошмара. — Доброе утро, миледи, — прозвучал незнакомый, вежливый, но абсолютно пустой голос, лишенный всякой эмоциональной окраски. Адель выглянула из-под одеяла, щурясь. В комнате уже деловито суетились две служанки. Молодые девушки в накрахмаленных белых чепцах и серых платьях двигались быстро и бесшумно, словно тени. Они не смотрели ей в глаза. Им было велено подготовить «невесту» — вещь, украшение дома, куклу для хозяина. Девушка не сопротивлялась. У неё не было сил даже на то, чтобы огрызнуться или прогнать их. Она встала с постели, чувствуя себя деревянной марионеткой на ржавых шарнирах. Ноги ступали по мягкому, дорогому ковру, но она не чувствовала ворса — стопы онемели. Внутри звенела ледяная, гулкая пустота. Её отвели в смежную ванную комнату — настоящий храм чистоты, отделанный розовым мрамором и позолотой. Огромная ванна на львиных лапах уже дымилась, наполненная горячей водой, на поверхности которой плавали лепестки алых роз. Запах розового масла был густым, приторным, удушающим. Он забивал легкие, вызывая головокружение. Он должен был расслаблять, но Адель чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Когда она, лишенная одежды и стыда, опустилась в воду, а служанка начала тереть её кожу жесткой мочалкой, Адель захотелось закричать. Ей казалось, что с неё смывают не дорожную грязь, а саму её суть. Кожу сдирали слой за слоем. Шорк-шорк. Смывали запах едкого дыма костра, у которого они грелись с друзьями. Шорк-шорк. Смывали запах сырой земли, хвои и дождя — запах свободы и леса. Шорк. Смывали невидимые прикосновения Жана. Его отпечатки на её бедрах, на плечах, на губах. След его поцелуев. Память его рук. Она сидела неподвижно, глядя в одну точку на кафельной стене, позволяя им стирать свою память, превращая её в стерильно чистый, белый лист бумаги, на котором Эммерих собирался написать свою историю. Затем началась изощренная пытка красотой. Корсет затянули так туго, что ребра, которые еще помнили тепло и защиту рук Жана, болезненно заныли, словно их ломали заново. Дышать стало трудно, каждый вдох давался с усилием, воздух поступал в легкие маленькими порциями. На лицо нанесли толстый слой белой пудры, скрывая болезненную бледность, веснушки и темные круги под глазами — следы бессонных ночей и слез. Губы накрасили чем-то липким и ярко-алым, делая рот похожим на свежую рану. Волосы, которые еще вчера были спутаны ветром и пахли дождем, безжалостно расчесали, выдрав колтуны, и уложили в сложную, высокую, тяжелую прическу, закрепив десятком шпилек, которые впивались в кожу головы, как маленькие стальные иголки. Наконец, её подвели к огромному ростовому зеркалу в золоченой раме. Адель смотрела на свое отражение и не узнавала человека по ту сторону стекла. Оттуда на нее смотрела красивая, дорогая фарфоровая статуэтка в платье цвета небесной лазури, расшитом кружевом. Идеальная. Холодная. С мертвыми, стеклянными глазами, в которых не осталось жизни. — Господин ожидает вас к завтраку в малой столовой, — сообщила одна из служанок, открывая дверь и низко склоняясь в поклоне. Адель шла по бесконечным коридорам механически, переставляя ноги, словно заводная игрушка. Шелест её тяжелого платья по паркету казался оглушительным в тишине дома. Со стен на неё смотрели портреты предков Линдхофа — суровые мужчины в мундирах и бледные, покорные женщины в чепцах. Казалось, стены сдвигаются, давя на нее своим величием и многовековой историей, в которой ей была уготована роль очередной безмолвной портретной рамы в галерее. Обеденный зал встретил её ослепительным блеском хрусталя и серебра. Огромная люстра сверкала в лучах утреннего солнца, дробя свет на тысячи радужных осколков, бегающих по стенам. Длинный стол из красного дерева, накрытый белоснежной, накрахмаленной до хруста скатертью, ломился от еды. Здесь было столько всего, что можно было накормить весь 104-й кадетский корпус на неделю: пирамиды свежих, глянцевых фруктов, плетеные корзины с горячей выпечкой, дымящееся мясо, серебряные блюда с редкими сырами, графины с соками и вином. Пир во время чумы. Во главе стола сидел Эммерих. Увидев её, он просиял. Его лицо, гладко выбритое, свежее, пахнущее дорогим цитрусовым одеколоном, выражало абсолютное, искреннее, почти щенячье счастье. Он выглядел как влюбленный юноша, который дождался свидания, а не как тюремщик и убийца. — Аделина! — он вскочил, небрежно отбросив льняную салфетку, и поспешил к ней навстречу широкими шагами. — Боже, как ты прекрасна. Я знал, я чувствовал, что этот оттенок голубого идеально подчеркнет глубину и цвет твоих глаз. Ты словно ангел, спустившийся с небес прямо ко мне. Он подошел, взял её безвольную руку и поцеловал пальцы. Его губы были теплыми, влажными и мягкими. Адель с трудом подавила дрожь омерзения, сжав зубы. Он галантно, как истинный джентльмен из старых рыцарских романов, отодвинул для неё тяжелый дубовый стул с высокой спинкой. — Прошу, присаживайся, моя дорогая невеста. Адель села. Желудок скрутило болезненным спазмом. От его приторного, заботливого голоса, от запаха обильной еды, от всей этой фальшивой, глянцевой идиллии её буквально выворачивало наизнанку. Эммерих вернулся на свое место во главе стола, снова развернул салфетку и принялся за еду с отменным аппетитом, аккуратно орудуя ножом и вилкой, попутно воркуя: — Я приказал повару испечь твои любимые круассаны с шоколадом. Помнишь, ты обожала их в детстве, когда мы приезжали к твоим родителям в поместье? Они еще горячие, тают во рту. А вечером, на балу, будет играть лучший симфонический оркестр из столицы, я выписал их специально для тебя. Я лично составлял программу танцев. Я хочу, чтобы все было идеально, безупречно. Мы будем танцевать первый вальс, и все дамы умрут от зависти… Адель сидела неподвижно, словно мраморная статуя. Её руки лежали на коленях, сжатые в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони до крови. Она смотрела в одну точку — на тяжелую серебряную вилку с фамильным вензелем Линдхофов, лежащую перед ней. — Почему ты не ешь? — голос Эммериха чуть изменился, потеряв нотку восторженности. Стал жестче. — Остынет же. Попробуй. Она молчала. Звон приборов мужчины прекратился. Тишина в зале стала плотной, вязкой, наэлектризованной. Воздух сгустился перед грозой. — Адель, — в его тоне прорезалось неприкрытое раздражение, как трещина на идеальной эмали. — Я с кем разговариваю? Попробуй хотя бы персик. Они привезены с юга, очень сочные и сладкие. Она даже не моргнула. Это было её маленькое, тихое восстание. Единственное оружие, которое у неё осталось. Если она не может убежать, она исчезнет. Растает. Заморит себя голодом прямо у него на глазах, превратившись в красивый скелет в дорогом платье, испортив ему праздник. БАМ! Кулак Эммериха с грохотом опустился на полированный стол. Тарелки подпрыгнули, звякнув тонким фарфором. Хрустальный бокал с вином опрокинулся, и красная густая жидкость медленно потекла по белоснежной скатерти, напоминая свежую кровь. — Не смей! — прошипел он. Его лицо мгновенно исказилось, потеряв человеческий облик, превратившись в маску безумца. Вены на шее и висках вздулись. — Даже не думай устраивать мне здесь голодовку! Ты думаешь, это игра?! Думаешь, я буду терпеть твои капризы?! Он вскочил со стула, с грохотом опрокинув его назад, и в два широких шага оказался возле неё. Адель инстинктивно вжалась в спинку стула. Он наклонился к самому её уху, обдавая горячим, сбившимся от гнева дыханием. — Ты забыла наш ночной уговор, Адель? — прошептал он, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Жизнь твоих драгоценных родителей висит на тонком волоске. Она зависит только от твоего послушания и твоего аппетита. Если ты сдохнешь от голода, они отправятся следом за тобой в тот же день! Ты этого хочешь?! Хочешь быть их убийцей? Хочешь жить с их кровью на руках? Блондинка вздрогнула. Упоминание родителей сработало как удар хлыстом по открытой ране. Эммерих, видя животный, панический страх в её глазах, тут же сменил тактику. Его пальцы жестко, до синяков, схватили её за подбородок, сжимая челюсть, и рывком повернули её лицо к себе, заставляя смотреть в глаза. В его взгляде плескалась тьма. Это был взгляд садиста, который получает физическое удовольствие от тотального контроля над жертвой. — Открой рот, — приказал он тихо, но властно. Тон, не терпящий возражений. Как собаке. Одной рукой он крепко держал её лицо, фиксируя голову, а второй взял со стола ломтик нарезанного сочного персика. Липкий сок стекал по его ухоженным пальцам. — Ешь. Сейчас же. Или мне накормить тебя через силу, как упрямое животное? Запихнуть тебе это в глотку, пока ты не подавишься? Адель смотрела в его расширенные, черные зрачки. Внутри всё клокотало от ненависти, отвращения и унижения, но перед мысленным взором стояли лица мамы и папы. И лицо Жана… «Жан…» — мысль о нем кольнула острой, горячей болью. Глубоко в душе, под толстыми слоями горя, пепла и безнадежности, вдруг затеплилась крохотная, совершенно иррациональная, безумная искра надежды. Вдруг он жив? Ханджи ведь гений медицины, способная вытащить с того света. Леви — демон во плоти, которого невозможно убить. Если хоть кто-то в этом проклятом мире мог выжить в той бойне и спасти остальных, то это они. Разум кричал, что это глупость, самообман. Она помнила хруст костей, помнила кровь на траве, помнила, как Жан лежал неподвижно. Но ради этой глупости, ради призрачного, одного-единственного шанса на миллион увидеть его снова, она должна была жить. Она должна была играть эту роль. Она медленно, с отвращением разжала губы. Эммерих с победной, самодовольной ухмылкой втолкнул скользкий ломтик фрукта ей в рот, пачкая губы соком. — Вот так. Умница. Хорошая девочка. Глотай. Она проглотила, с трудом сдерживая рвотный позыв. Сладкий, ароматный сок персика показался ей горьким, как полынь и яд. Эммерих отпустил её подбородок, но не отошел. Он медленно, интимно провел большим пальцем по её нижней губе, стирая капельку сока, а затем слизнул её со своего пальца, не сводя с неё глаз. Его прикосновение обжигало кожу, как кислота. — Видишь? Это не так уж сложно, — его голос снова стал мягким, тягучим, как липкая патока. — Я ведь забочусь о тебе, глупенькая. Я вернул тебя к жизни. Вернул мой свет. Без тебя здесь было так темно, Адель… Ты даже не представляешь, как я страдал в одиночестве. Он наклонился ниже, глядя ей прямо в глаза, требуя визуального контакта, проникая в самую душу. — Скажи мне это, — вдруг потребовал он. Адель вопросительно, испуганно подняла бровь, всё еще не в силах говорить. — Назови меня так, как должна называть любящая, благодарная невеста своего спасителя. Скажи: «Спасибо, любимый». Адель замерла. Это было уже слишком. Насилие над телом она могла стерпеть, могла отделить себя от боли, уйти в себя. Но насилие над душой, над словами… это было уничтожение личности. Он ждал. Его зрачки расширились, дыхание участилось. Он жаждал этого слова, как наркоман дозы. Ему было плевать, что она смотрит на него волком. Ему нужна была иллюзия покорности. Ему нужно было сломать её гордость окончательно. — Ну же, — надавил он, и его рука снова легла ей на шею сзади, под тяжелый узел волос, слегка сжимая позвонки. Ласково, но с явной, смертельной угрозой. — Я жду, Аделина. Не заставляй меня злиться. Девушка сглотнула вязкий, колючий ком в горле. Она закрыла глаза на секунду, представляя, что возводит вокруг своего сердца толстую каменную стену, за которой прячет настоящую себя. «Это просто слова. Это звуки. Это ничего не значит. Я всё еще я. Я люблю Жана». — Спасибо… — выдохнула она, и каждое слово давалось ей с трудом, словно она выплевывала битое стекло и гвозди. Голос был хриплым, чужим, ломким. — …любимый. Эммерих закрыл глаза и глубоко, судорожно вдохнул, словно это слово наполнило его легкие чистым кислородом. По его телу прошла волна дрожи — смесь облегчения и извращенного удовольствия от власти. — Пожалуйста, родная, — прошептал он, целуя её в холодный, покрытый испариной лоб. — Ешь. Нам нужны силы. Сегодня великий день. День нашего триумфа. Он вернулся на свое место, сияя, как начищенная золотая монета, поднял опрокинутый стул и продолжил завтрак, напевая под нос какой-то веселый вальс. А Адель взяла вилку дрожащей рукой и механически положила в рот кусок сыра. Она жевала, не чувствуя вкуса, чувствуя лишь, как внутри неё что-то окончательно умирает — наивная вера в справедливость. Но на её месте, в этой пустоте, рождалась холодная, расчетливая тьма. Она будет есть. Она будет улыбаться. Она выживет. Назло ему. Ради них. И когда придет время — она вонзит эту вилку ему в глаз.

***

Кабинет Эммериха фон Линдхофа. Полдень. В просторном кабинете пахло дорогим вишневым табаком, чернилами, свежей полиролью для мебели и триумфом. Этот запах пьянил сильнее любого коллекционного вина. Эммерих не просто ходил по комнате — он парил. Его шаги по мягкому, толстому персидскому ковру были пружинистыми, полными энергии победителя, который только что поставил мат самой судьбе. Он чувствовал себя гениальным дирижером, у которого весь оркестр, долго и мучительно фальшививший, наконец-то начал играть безупречно, в такт его палочке. На массивном столе из красного дерева перед ним лежал длинный список. — Цветы… — бормотал он, проводя ухоженным пальцем по бумаге. — Белые лилии. Много лилий. Тысячи. Адель всегда ассоциировалась у меня с лилией — холодная, гордая, ядовитая для кошек, но прекрасная в своей чистоте. Закажи их отовсюду. Я хочу, чтобы бальный зал утопал в белом, чтобы воздух был густым от аромата. Он резко, на каблуках, развернулся к секретарю Шнайдеру, который стоял у двери, сливаясь с дубовыми панелями, словно предмет мебели. — Шнайдер! Запиши. Бал состоится сегодня вечером. Я передумал ждать. К чему тянуть? Приглашения должны быть доставлены немедленно. Мэр Троста, командующий Док, представители купеческой гильдии, вся знать Сины… Я хочу видеть всех. Пусть видят, что Линдхофы не просто вернули свое влияние, а приумножили его. Пусть видят, что я вернул свое. — Слушаюсь, господин, — кивнул секретарь, торопливо, нервно скрипя пером по пергаменту. — Но, сэр, так мало времени на подготовку… Кухня… Повара могут не успеть с дичью… — Фазаны, — нетерпеливо, раздраженно отмахнулся Эммерих, снова подходя к высокому окну и глядя на сад. Там, у фонтана, на мраморной скамейке сидела Адель. Вокруг неё, на почтительном расстоянии, но образуя плотное кольцо, стояли четверо вооруженных охранников. Она сидела неподвижно, прямая, как струна, глядя на воду. Сломленная. Покорная. Его. — И то вино из южных погребов. Урожай 840-го года. Открывай всё. Сегодня я не считаю деньги. Сегодня я праздную жизнь. В этот момент в дверь постучали. Стук был неуверенным, робким, сбивчивым, диссонирующим с приподнятым настроением хозяина. — Войдите! — гаркнул мужчина, не теряя хищной улыбки. В кабинет вошел начальник его личной охраны. Тот самый, что руководил операцией в лесу. Вид у него был помятый, форма испачкана грязью и хвоей, а взгляд бегал по углам, избегая встречи с ледяными глазами лорда. — Господин… — начал он, нервно комкая в руках шляпу. — У меня… новости от Военной полиции. Эммерих обернулся, его улыбка стала чуть более острой, предвкушающей. — О, неужели? Они нашли трупы остальных крыс? Надеюсь, этот Кирштайн сдох в мучениях, захлебываясь кровью, как и полагается дворовому псу? Охранник судорожно сглотнул, кадык дернулся, и он сделал полшага назад, к спасительной двери. — Не совсем, сэр. Час назад Первый отряд Внутренней полиции совершил рейд на ту хижину в лесу, координаты которой вы дали… — И? — Эммерих подался вперед, чувствуя, как внутри зашевелился холодный червяк раздражения. — Не тяни. Говори. — Там было пусто, господин. Никого. Ни разведчиков, ни Эрена Йегера, ни Кристы Ленц. Только следы спешных сборов и… — он замялся, покрываясь липкой испариной, — …тела ваших наемников. Тех, что остались «разобраться» с парнем по вашему молчаливому согласию. Они были связаны, жестоко избиты и без сознания. Парень исчез. Его следов нет. В кабинете повисла звенящая, мертвая, вакуумная тишина. Секретарь перестал писать, перо замерло в воздухе. Часы на камине тикали как удары молота по наковальне. Эммерих замер. Его лицо начало медленно, страшно наливаться дурной кровью. Вены на висках вздулись, пульсируя в такт бешеному ритму сердца. — Пусто? — переспросил он шепотом, который был страшнее любого крика. — То есть, вы хотите сказать… что пока вы тащили Адель сюда, как мешок с картошкой, вы упустили Координату? Вы упустили всех остальных?! Вы упустили Капитана и кучку детей?! Он схватил тяжелую хрустальную чернильницу со стола и с силой, не глядя, в слепой ярости швырнул её в стену рядом с головой охранника. Хрусталь взорвался тысячей острых осколков, чернила брызнули черной, густой кляксой на дорогие шелковые обои, словно кровь гигантского раздавленного насекомого. — Идиоты! Бездари! Кретины! — заорал он, и его голос сорвался на визг. — Я дал вам всё! Карты, точное время, эффект неожиданности! А вы позволили кучке подростков и Капитану ускользнуть?! Охранник вжался в дверь, прикрывая голову руками от осколков. — Сэр, это был Леви… Наши люди, когда пришли в себя, говорили, что он появился из ниоткуда… Как демон… Он сломал им кости голыми руками за секунды… При упоминании брюнета Эммерих замер. Он тяжело, сипло дышал, опираясь руками о стол, костяшки пальцев побелели от напряжения. Его грудь ходила ходуном. Но постепенно, секунда за секундой, буря ярости в его глазах начала уступать место чему-то другому. Холодному. Эгоистичному. Безразличному. Он выпрямился. Достал накрахмаленный платок и брезгливо вытер руки, словно стряхивая с себя грязь чужой некомпетентности. — Впрочем… — произнес он уже спокойно, хотя в голосе всё еще звенел металл. — Какое мне до этого дело? — Сэр? — не понял охранник, осмелившись поднять глаза. — Я сказал — плевать, — Эммерих вернулся к своему креслу и сел, закинув ногу на ногу с подчеркнутой, аристократической небрежностью. — Я получил то, что хотел. Адель здесь. Она в моем доме, в моей полной власти, пьет мой чай и носит мои платья. А то, что Корона не может поймать кучку беглых солдат и Эрена Йегера — это проблемы Короны. Я больше не собираюсь тратить ни золото, ни человека на помощь этой прогнившей, импотентной полиции. Моя миссия выполнена. Он взял список гостей и снова пробежал по нему глазами, словно ничего не произошло, словно его люди не провалили важнейшую операцию. — Шнайдер, вычеркни начальника полиции из списка почетных гостей. Посади его где-нибудь в конце стола, у кухни. Пусть знает свое место. — А… Разведка, сэр? — осторожно, шепотом спросил секретарь, всё еще дрожа. — Они могут прийти за леди Адель. Если Леви на свободе… Он опасен. Эммерих усмехнулся. Высокомерно. Презрительно. — Пусть приходят. У меня частная армия, стены выше городских и закон на моей стороне. А они — преступники в розыске, на которых объявлена охота. Им сейчас нужно спасать свои шкуры, а не лезть в логово льва ради одной девчонки, которая уже почти стала моей законной женой. Всё, пошли вон. Оба. Мне нужно выбрать музыку для вальса.

***

Крыши города Трост. Сумерки. Ветер здесь, наверху, был пронизывающим, ледяным. Он пах дымом из тысяч печных труб, жареным мясом с рыночной площади и надвигающимся ночным дождем. Черепица была скользкой от вечерней сырости и копоти. Леви сидел на самом коньке высокой крыши, скрытый густой тенью от печной трубы. Его нога ныла тупой, нудной болью — старая травма давала о себе знать в сырости, но он игнорировал её, как привык игнорировать всё, что мешало задаче. Его плащ идеально сливался с сумерками. Тихий, едва слышный шорох шифера. Рядом, словно материализовавшись из воздуха, приземлилась миниатюрная фигура в плаще Разведки. Нифа. — Капитан, — она отдала честь, прижав кулак к груди, но тут же опустила руку, тревожно оглядываясь. — Командор Эрвин получил ваше сообщение. — Хорошо, — коротко бросил Леви, не оборачиваясь. Он сканировал цепким взглядом узкие улицы внизу. Город был наводнен патрулями. Военная полиция прочесывала каждый переулок, переворачивала телеги, проверяла документы. Они искали Эрена. — Какова ситуация по Линдхофу? — Плохая, сэр. — Нифа присела рядом на корточки. — Эммерих Линдхоф официально объявил о помолвке. Весь город только и говорит о бале, который состоится сегодня вечером. Слухи разносятся быстро: говорят, его «блудная невеста» вернулась домой и счастлива. Леви сжал зубы так, что на скулах заиграли желваки. — «Счастлива»… Значит, она жива. И, вероятно, под чем-то или запугана до смерти. — Эрвин передал… — девушка замялась, понимая тяжесть слов, которые ей предстояло произнести. — Эрвин передал, что сейчас мы не можем штурмовать поместье Линдхофа. Это неприступная крепость в центре богатого квартала, окруженная тройным кольцом охраны. Любая атака там будет расценена как теракт против гражданского населения и приведет к войне со всей знатью сразу, а не только с правительством. Нам нужно сохранить силы. — Я знаю, — оборвал её Леви. Его голос был сухим, безжизненным, как пепел. — Кирштайн чуть не сдох, пытаясь её защитить. Ханджи его залатала, он рвется в бой, орет и бьется в истерике, но он едва стоит на ногах. Мы потеряли одного бойца и получили одного тяжелого раненого. Счет не в нашу пользу. Он наконец повернулся к Нифе. Его серые глаза были темными, как грозовые тучи перед ураганом. — Передай Эрвину следующее: Линдхоф вышел из игры. Он получил свою игрушку и заперся в замке. Он больше не будет помогать полиции искать нас активно, его эго удовлетворено. Это дает нам шанс. — Шанс на что, Капитан? — Шанс исчезнуть, — Леви медленно, с усилием встал, поморщившись от укола боли в колене. — Военная полиция ищет нас здесь, в Тросте. Они думают, мы, как идиоты-романтики, побежим спасать Адель, подставляясь под удар. Но мы пойдем в другую сторону. — Мы… мы бросим её? — тихо, с ужасом спросила Нифа. — Мы спасем Эрена и Хисторию, — жестко, отрезая все лишние эмоции, ответил Леви. — Это приказ. Адель… Адель — солдат. Она сильная. Она продержится пару дней в шелках и среди лицемеров. А вот Эрена, если его схватят, сожрут. А Хисторию убьют. Выбор очевиден. Он посмотрел вниз, на городскую площадь, где толпа зевак уже собиралась поглазеть на вереницу дорогих карет, едущих к сияющему огнями поместью Линдхофа. — Сейчас приоритет — повозка с Эреном. Мы должны доставить их в безопасное место. Жан и Армин в повозке-приманке отвлекут внимание. Мы выдвигаемся через час. Он надвинул капюшон на глаза, скрывая лицо. — Скажи Эрвину: мы уходим в подполье. Но когда мы разберемся с правительством… Линдхоф будет следующим. Лично обещаю. Я вырежу этот гнойник. — Есть, Капитан! — Нифа кивнула, хотя в её глазах стояли слезы. Она растворилась в темноте так же бесшумно, как и появилась. Леви остался один на крыше. Ветер трепал его плащ. Он посмотрел в сторону богатого квартала, где в высоких окнах поместья Линдхофов уже зажигали сотни свечей для праздника, где играла музыка, заглушающая крик о помощи. Где-то там, среди золота и лжи, была Адель. Одна. — Не сломайся, Фогель, — прошептал он ветру, и эти слова унесло в ночь. — Просто не сломайся. Мы вернемся. Он развернулся и, запустив приводы, устремился в противоположную сторону, в тень грязных переулков, где его ждал отряд, повозка с Эреном и Хисторией, и, как он думал, обычная погоня от Военной полиции. Он еще не знал, что за углом его ждет не тупая полиция. Не знал, что в этот самый момент на крышу соседнего здания ступила нога в высоком ковбойском сапоге. Кенни Потрошитель уже вышел на охоту. И это будет сюрпризом для всех.

***

Вечер того же дня. Спальня Адель. В просторной, богато обставленной комнате пахло сладкой, тяжелой пудрой и безысходностью. Адель стояла перед высоким, старинным ростовым зеркалом в золоченой раме, но отражение, которое смотрело на неё в ответ, казалось чужим, пугающим. Словно это была не она, а призрак другой женщины, давно умершей, но зачем-то забальзамированной в шелках и выставленной напоказ. На ней было то самое платье цвета ночного неба, о котором говорил Эммерих. Тяжелый, переливающийся при каждом движении шелк струился по ногам, как темная, холодная вода глубокого озера. Корсет, расшитый серебряной нитью, стягивал талию и ребра так туго, что каждый вдох давался с титаническим усилием, превращая дыхание в поверхностное, прерывистое хватание воздуха. На шее холодным, мертвым грузом висело массивное колье с крупными сапфирами и бриллиантами — фамильная реликвия Линдхофов. Тяжелые камни касались ключиц, и этот холод напоминал прикосновение ледяных пальцев мертвеца, обнимающего её сзади. Служанки постарались на славу: ни следа усталости, ни тени горя или бессонницы на лице. Толстый слой пудры скрыл болезненную бледность, искусственные румяна добавили жизни впалым щекам. Идеальная кукла. Безупречная фарфоровая статуэтка, которую ставят на каминную полку, чтобы гости восхищались вкусом и богатством хозяина, не задумываясь, что у статуэтки внутри пустота. Дверь открылась без стука. Замок щелкнул мягко, но Адель вздрогнула всем телом. Эммерих не считал нужным стучаться в комнату, которую, как и женщину в ней, считал своей полной, безраздельной собственностью. Он вошел, и пространство комнаты словно мгновенно сжалось, воздуха стало меньше. Он был при полном параде: черный фрак, сидящий как влитой на его плечах, ослепительно белоснежная рубашка с крахмальным воротником-стойкой, через плечо небрежно перекинута орденская лента. Он замер на пороге, оглядывая её с ног до головы, сканируя каждый дюйм. В его глазах вспыхнул тот самый хищный, собственнический огонь — смесь животного вожделения и холодной гордости коллекционера, заполучившего в свои руки редчайший экземпляр. — Изумительно… — выдохнул он медленно, смакуя момент, подходя к ней бесшумными шагами хищника. Его голос был низким, вибрирующим от удовольствия. — Ты превзошла все мои ожидания, душа моя. Ты — королева вечера. Ты совершенство. Он подошел вплотную и встал у неё за спиной, глядя на их отражение в зеркале. Черный фрак и темно-синее платье. Тьма и сумерки. Дьявол и его невеста. Его руки легли ей на обнаженные плечи — тяжелые, горячие ладони. Адель почувствовала жар его кожи сквозь холодный воздух комнаты, и её передернуло, как от удара током. Кожа покрылась мурашками отвращения. Но отступать было некуда — впереди зеркало, сзади он, стена из плоти и амбиций. Эммерих наклонился к её шее, жадно вдыхая аромат дорогих духов, которыми её надушили служанки. Его губы коснулись её щеки — влажно, демонстративно медленно, оставляя липкий, невидимый след. — Моя идеальная лилия, послушная невеста, — прошептал он в самую мочку уха, и его дыхание обожгло кожу. Адель резко, словно её ошпарили кипятком, дернула головой, уходя от его губ. Она сделала шаг в сторону, разрывая физический контакт, и развернулась к нему лицом. Грудь тяжело вздымалась от гнева, сжатая корсетом. — Не прикасайся ко мне, — процедила она сквозь стиснутые зубы. В голосе было столько яда, что он мог бы отравить всё вино в его погребах. — Я надела твои тряпки, Линдхоф. Я позволила сделать из себя посмешище и куклу. Но это не значит, что ты можешь меня лапать своими грязными руками, как девку в таверне. Эммерих лишь усмехнулся. В этой усмешке не было обиды или злости, только снисхождение взрослого к капризному, глупому ребенку. Он неспешно поправил золотые запонки на манжетах, глядя на неё с ленивым интересом игрока в покер. — Оставь этот тон для спальни, дорогая. Страсть, гнев и непокорность тебе к лицу, они зажигают огонь в твоих глазах, делают тебя живой. Мне это нравится. Но на публике нам предстоит сыграть другую роль. Роль счастливой, влюбленной пары, воссоединившейся после разлуки. Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом своих следующих слов, как дегустатор вином. — Кстати, я решил не тянуть. Ждать больше нет смысла, а я нетерпелив. Священник уже уведомлен и дал согласие. Церемония венчания состоится через три дня. В главном соборе Сины, при стечении всего света, под звон колоколов. Адель почувствовала, как пол уходит из-под ног, а мир переворачивается. Кровь зашумела в ушах, заглушая звуки. — Три дня? — переспросила она, и голос её дрогнул, сорвавшись на шепот. Она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до боли, до крови, прорвав ткань перчаток. — Ты больной ублюдок… Ты думаешь, священник не заметит, что невеста хочет перерезать жениху глотку прямо у алтаря? Ты думаешь, я скажу «да»? Я прокляну тебя перед Богом! — О, он заметит лишь счастливые слезы взволнованной девы и её смущение, — небрежно отмахнулся Эммерих, продолжая улыбаться своей идеальной светской улыбкой. — А если ты вдруг решишь устроить сцену, закричать или замолчать в ответственный момент… Что ж, перейдем к главному. Его улыбка исчезла мгновенно, словно кто-то задул свечу на сильном ветру. Лицо стало жестким, каменным, лишенным всякой человечности и тепла. Глаза превратились в лед. Он в два стремительных шага преодолел расстояние между ними. Адель не успела даже дернуться. Он схватил её за подбородок привычным, хозяйским жестом, но на этот раз жестко, вздергивая её лицо вверх. Его пальцы вжались в челюсть больно, до синяков, фиксируя голову в стальные тиски. — Слушай меня внимательно, Адель, и запоминай каждое слово, — его голос упал до тихого, змеиного шипения, от которого кровь стыла в жилах. — Там, внизу, сотня гостей. Генералы, министры, твои бывшие друзья из знати. Если ты подашь хоть один знак… Если ты попытаешься попросить помощи глазами или жестом… Если ты хотя бы криво посмотришь в мою сторону или не улыбнешься, когда я буду произносить тост за наше счастье… Он приблизил своё лицо к её так близко, что она видела расширенные, черные зрачки его глаз и чувствовала запах мятного табака изо рта. — …я прикажу отправить тебе по утренней почте палец твоего отца. С фамильным перстнем-печаткой. А следом — ухо твоей матери. Я буду присылать их тебе по частям, Адель. Кусочек за кусочком, в красивых коробочках с лентами. Пока ты не научишься быть послушной, любящей женой. Ты меня поняла? Или мне нужно повторить более наглядно? Девушка замерла, боясь дышать. Сердце колотилось о ребра, как пойманная, умирающая птица. Она смотрела в его глаза и видела там бездну. В этом не было блефа. Там была лишь холодная, расчетливая жестокость социопата, который пойдет на всё, абсолютно на всё, ради удовлетворения своего больного эго и власти. — Ты чудовище… — прошептала она, глядя ему прямо в душу, которой у него не было. — Ты просто больной, одержимый маньяк. — Я — твой муж, — жестко, как приговор, отрезал он, словно ставя печать. — Почти. И я сделаю тебя счастливой, даже если мне придется для этого переломать тебе все кости и собрать тебя заново, деталь за деталью. Он резко отпустил её подбородок, оттолкнув от себя. Адель пошатнулась на непривычно высоких каблуках, хватаясь рукой за край мраморного туалетного столика, чтобы не упасть. На бледной, напудренной коже её лица остались красные следы от его пальцев. Эммерих тут же, словно по щелчку пальцев, снова нацепил маску любезного, галантного джентльмена. Он поправил галстук-бабочку, стряхнул невидимую пылинку с лацкана фрака и бросил взгляд на золотые карманные часы на цепочке. — Оркестр уже начинает увертюру. Первая скрипка великолепна, тебе понравится. Тебя позовут через пять минут. Будь готова. Он посмотрел на неё критически, оценивающе. — Вытри это выражение лица, дорогая. Страдалицы и мученицы нынче не в моде. Ты должна сиять. Ты — трофей. Он резко развернулся на каблуках, фалды его фрака взметнулись черными крыльями ворона. Он вышел из комнаты твердым, уверенным шагом победителя, оставив дверь приоткрытой, где в коридоре уже маячила тень вооруженного стражника. Как только он скрылся за поворотом, Адель глухо, страшно зарычала, сжимая зубы до скрипа. Волна черной ярости, смешанной с отчаянным бессилием, ударила в голову, затопив сознание красной пеленой. Она схватила тяжелый хрустальный флакон с духами со столика. Рука занеслась для броска. Ей хотелось швырнуть его в зеркало, разбить это идеальное, лживое отражение на тысячи осколков, уничтожить всё вокруг, разнести эту золотую клетку. Но в последнюю секунду она замерла. Рука дрожала, сжимая граненое стекло так, что побелели костяшки. «Нет. Нельзя. Шум привлечет охрану. Осколки выдадут истерику. А Эммерих только посмеется, назовет меня сумасшедшей и ужесточит контроль. Не давай ему повода. Не давай ему удовольствия видеть твою слабость». Она медленно, с усилием поставила флакон на место. Стук стекла о мрамор прозвучал в тишине как выстрел. Затем развернулась и с силой, вложив всю накопившуюся ненависть, ударила кулаком по стене, обшитой дорогими шелковыми обоями. Боль прострелила руку, но глухой звук удара потонул в мягкой обивке. — Будь ты проклят! — выдохнула она, прижимаясь горячим лбом к прохладной поверхности стены. — Будь ты трижды проклят, Линдхоф! Гори в аду! Костяшки пальцев саднило, кожа покраснела, но эта отрезвляющая физическая боль была единственным, что помогало ей не сойти с ума, не начать кричать и не разрыдаться, испортив грим. Ей придется выйти туда. Ей придется спуститься по парадной лестнице под руку с убийцей своего любимого. Ей придется улыбаться людям, которые пьют дорогое вино и едят деликатесы, не зная, что подвал этого дома полон крови и заложников. Но она поклялась себе в этот момент, глядя на красные костяшки: она не сломается. Она будет играть свою роль до конца. Но если у неё появится хоть один, даже самый крошечный, микроскопический шанс — она вонзит столовую вилку ему в глаз. Или в горло. Куда дотянется. Она убьет его. — Леди Адель? — раздался почтительный голос слуги за дверью. — Гости собрались. Его сиятельство ожидает. Пора. Адель выпрямилась. Она сделала глубокий, медленный вдох, загоняя слезы, страх и истерику в самый дальний, темный угол своей израненной души. Она подошла к зеркалу. Поправила колье, которое душило её, как ошейник раба. Натянула на лицо маску холодного, непроницаемого безразличия и легкой, загадочной полуулыбки. В глазах зажегся холодный, мертвый свет. — Иду, — произнесла она твердым голосом, в котором не было ни дрожи, ни сомнения. И шагнула за порог, навстречу своему личному аду, искусно замаскированному под рай.