Поцелуй Иуды

Бальный зал поместья Линдхофов. Вечер. Адель стояла у массивных двустворчатых дверей из красного дерева, инкрустированных золотыми львами. С той стороны, приглушенный толстым деревом, доносился гул сотен голосов и хаотичные звуки настраиваемых скрипок — какофония, предшествующая симфонии лжи. Сердце билось не в груди, а где-то в горле, болезненным комком перекрывая доступ кислороду. Каждый удар гулко отдавался в висках, словно метроном, отсчитывающий минуты до казни. Эммерих подошел к ней. Он выпрямил спину так, словно проглотил аршин, и поправил безупречный белый галстук перед зеркалом в холле. Он предложил ей согнутую в локте руку — жест галантного кавалера из романов, но Адель видела его глаза. В них был лед, сталь и жесткое предупреждение. Она медлила секунду, чувствуя, как мелко дрожат колени под тяжелым шелком юбки. Но потом, сжав зубы до скрипа, положила свою ладонь в тонкой белой перчатке на его предплечье. Его мышцы под дорогой тканью фрака были твердыми, напряженными, как стальные тросы, готовые в любой момент сжаться в кулак. — Улыбайся, — прошипел он едва слышно, не поворачивая головы, глядя прямо на двери с выражением победителя. — Шире. Искреннее. Ты счастлива. Ты в раю. Помни о цене каждого твоего хмурого взгляда. Помни об ухе твоей матери. Лакеи в ливреях одновременно, по невидимому сигналу, потянули за золотые ручки. Двери бесшумно, величественно распахнулись. Свет сотен свечей, отраженный в мириадах хрустальных подвесок огромных люстр, ударил в глаза, ослепляя после уютного полумрака коридора. Зал сиял золотом, зеркалами и белизной лилий, которыми были украшены все колонны. Воздух был тяжелым, спертым, сладковатым — душная смесь дорогих духов, пудры, воска, цветочной пыльцы и человеческого пота. Музыка грянула торжественным, помпезным маршем. Они вошли. Зал был полон. Казалось, весь цвет аристократии Троста, Митры и Стохесса собрался здесь. Дамы в пышных платьях всех цветов радуги обмахивались веерами, скрывая шепотки, мужчины сверкали орденами и медалями на парадных мундирах. Адель скользила взглядом по лицам и узнавала их. Вот граф, который любил играть в шахматы с её отцом по воскресеньям. Вот семья, которая часто пила чай в их гостиной, обсуждая моду. Вот люди, которые в детстве называли её «милой девочкой» и дарили фарфоровых кукол. Те самые люди, которые, когда начались финансовые проблемы и отца заподозрили в связях с оппозицией, отвернулись от них, словно от прокаженных, перестав отвечать на письма. Как только пара появилась на пороге, гул голосов стих, сменившись шелестом шелка и тафты — гости, словно по команде, склонялись в глубоких реверансах и поклонах. Волны цветной ткани опускались и поднимались, как море. Адель шла сквозь этот живой коридор лицемерия, высоко подняв подбородок. Годы дворянской муштры в пансионе не прошли даром: спина была прямой, как струна, кивки — выверенными до миллиметра, улыбка — застывшей. Но внутри неё всё кричало. Колье давило на горло, как ледяная удавка. Ей хотелось сорвать с себя эти камни, разорвать платье в клочья и закричать им в лицо, срывая голос: «Вы не видите?! Вы слепые? Я пленница! Я в аду! Этот человек — убийца!» Они поднялись на небольшое мраморное возвышение у подножия главной лестницы. Музыка смолкла по властному взмаху руки дирижера. Эммерих поднял ладонь, призывая к тишине. Он купался в этом внимании. Он впитывал восхищенные и завистливые взгляды толпы, как вампир впитывает кровь. Он был королем этого вечера, и это было его королевство. — Дорогие друзья! — его голос, бархатный, глубокий и уверенный, разнесся по залу, отражаясь от высоких сводов с фресками. — Спасибо, что разделили с нами эту огромную радость. Вы все знаете, через какие страшные испытания нам пришлось пройти. Моя возлюбленная Аделина была похищена. Грязные руки мятежников из Разведкорпуса пытались осквернить её, использовать в своих низменных политических играх против Короны, шантажировать её семью... Адель почувствовала, как к горлу подкатывает желчная, горькая тошнота. Он врал так вдохновенно, так красиво, веря в каждое свое слово. Он превратил её трагедию, её борьбу, гибель Жана и её друзей в грязную, пафосную байку для развлечения толпы. — ...Но любовь сильнее всего, — продолжал Эммерих, поворачиваясь к ней и глядя с такой сценической нежностью, что у Адель заныли зубы. — Я вернул её. Моя птичка снова в безопасности, в родном гнезде. Я скучал по ней каждую секунду разлуки. И я не намерен больше ждать ни дня. Адель, не меняя застывшей, приклеенной улыбки на лице, с силой сжала его локоть. Её пальцы впились в его руку через ткань, пытаясь причинить хоть какую-то боль, оставить синяки под дорогим сукном. Эммерих даже бровью не повел. Он лишь накрыл её руку своей широкой ладонью, поглаживая тыльную сторону, но при этом сжимая её пальцы до хруста костей. Это было нежное рукопожатие тюремщика. — Свадьба состоится через три дня! — торжественно объявил он, повысив голос. — В главном соборе Сины. Вы все приглашены! Зал взорвался аплодисментами. Крики «Браво!», «Счастья молодым!», звон бокалов — всё это звучало для Адель как зачитывание смертного приговора. Затем они спустились в толпу. Началась пытка общением. К ним подходили пары. Мужчины крепко жали руку Эммериху, восхищаясь его решительностью и силой. Женщины охали, разглядывая Адель как диковинного, чудом выжившего зверька в зоопарке. — Бедная, бедная девочка, — ворковала старая баронесса фон Кляйн, вся в кружевах и жемчугах, которую Адель знала с пеленок. Её напудренное лицо тряслось от фальшивого сочувствия. — Ты, должно быть, пережила сущий ужас в лесу с этими дикарями. Грязь, холод, грубость солдатни... Но теперь всё позади. Эммерих такой замечательный защитник, настоящий герой. Тебе так повезло, милая. Адель видела их глаза. Некоторые, особенно молодые девушки, её бывшие подруги по пансиону, смотрели на неё не с радостью, а с плохо скрываемым ужасом и брезгливой жалостью. Они знали репутацию Линдхофа. Они слышали темные слухи о том, что происходит с его служанками за закрытыми дверями. Но они молчали. Они улыбались и опускали глаза в пол, боясь встретиться с ней взглядом. Трусость была единственной валютой этого вечера. — А теперь, — громко провозгласил Эммерих, когда оркестр заиграл первые, плавные такты вальса, — я прошу первый танец у моей невесты. Толпа расступилась, образуя широкий круг. У неё не было выбора. Она позволила ему вывести себя в центр зала, под перекрестный огонь сотен глаз. Его рука легла ей на талию — слишком властно, слишком крепко прижимая к себе, нарушая все нормы приличия, но никто не посмел бы сделать замечание хозяину дома. Они закружились. Раз-два-три, раз-два-три. Для зрителей это был идеальный танец идеальной пары. Синее платье Адель взлетало облаком, они двигались синхронно, словно одно целое. Но их разговор был далек от романтики. — Ты слишком напряжена, — прошептал Эммерих ей на ухо, продолжая лучезарно улыбаться гостям через её плечо. — Расслабься. Твои плечи каменные. Люди смотрят. Не позорь меня. — Я надеюсь, ты наступишь на подол и сломаешь себе шею, — так же тихо, с милой, ангельской улыбкой ответила Адель, глядя ему прямо в глаза с ледяной ненавистью. — Как грубо, — усмехнулся он, резко кружа её в вальсе, так что у Адель перехватило дыхание. — А я вот думаю, как прекрасно ты будешь смотреться в моей спальне ночью. Может, не ждать свадьбы? Может, закрепить союз прямо сейчас, пока гости пьют шампанское? Адель споткнулась от ужаса и отвращения, но он удержал её сильной рукой, превратив ошибку в изящное па, словно так и было задумано хореографом. Музыка достигла крещендо. Скрипки рыдали. Танец закончился. Эммерих остановился, тяжело дыша, глядя на неё с темным, возбужденным блеском в глазах. И под финальный аккорд, на глазах у сотен людей, он грубо притянул её к себе и впился в её губы поцелуем. Это был не поцелуй любви. Это было клеймо. Собственническое, долгое, влажное и демонстративное. Он словно метил территорию, показывая каждому мужчине в зале: «Она моя. Не сметь смотреть. Я её взял». Когда он наконец отстранился, Адель едва удержалась, чтобы не вытереть рот тыльной стороной ладони, словно после плевка. Рука дернулась, но она заставила себя опустить её вдоль тела. Нельзя. Родители. — Пойдем, — сказал он, властно беря её под локоть и увлекая в сторону от толпы, в полутень высоких мраморных колонн, увитых плющом. — Видишь? Я не такой уж монстр, каким ты меня рисуешь в своей хорошенькой, но глупой головке. У меня есть для тебя сюрприз. Подарок. Адель смерила его презрительным взглядом, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. — Что еще? Ошейник с бриллиантами? Кандалы из платины с гравировкой? — Лучше, — он загадочно улыбнулся и кивнул головой в дальний, затемненный угол зала, где стояли огромные кадки с экзотическими растениями. — Смотри. Адель проследила за его взглядом и замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось бешено, отдаваясь в висках набатом. Там, в тени огромного фикуса, стояли они. Отец. Он выглядел постаревшим на десять лет за эти несколько дней. Его плечи, всегда прямые, были опущены под невидимым грузом, серый, землистый цвет лица сливался с его сединой. В глазах читалась вселенская усталость и глубокое, сокрушительное поражение. За его спиной, словно случайные тени, маячили двое громил из личной охраны Линдхофа — недвусмысленное напоминание о том, что он здесь не почетный гость, а заложник, которого привели на прогулку. Мать стояла рядом. Прямая как струна, в новом дорогом платье из зеленого бархата, увешанная драгоценностями, которые, вероятно, подарил Эммерих. Она улыбалась проходящим гостям, кивала, принимала поздравления. Но в этой улыбке было что-то стеклянное, мертвое. — Папа! — вырвалось у Адель сдавленным криком. Забыв об этикете, об Эммерихе, о приличиях, она сорвалась с места. Тяжелый шлейф платья мешал, путался в ногах, но она бежала к ним, не замечая удивленных взглядов, как тонущий плывет к единственному островку суши в океане шторма. — Адель! — отец сделал шаг навстречу, его руки задрожали и потянулись к ней. Она врезалась в него, обнимая так крепко, что у него перехватило дыхание. Слезы, которые она сдерживала весь вечер титаническим усилием, брызнули из глаз, портя безупречный макияж. — Папа... Папочка... Прости меня, — шептала она сбивчиво, уткнувшись лицом в его сюртук, пахнущий родным трубочным табаком, дождем и домом. — Я не хотела... Я пыталась... Я так виновата перед тобой... Отец гладил её по волосам, по сложной лакированной прическе, и его руки неистово, мелко тряслись. — Тише, девочка моя, тише... Слава Богу, ты жива. Живая... Прости, что я не смог... Прости старика... Он переиграл меня. Я ничего не смог сделать... Я слабый... Адель всхлипнула, отстранилась и подняла заплаканное, размазанное лицо, чтобы посмотреть на мать. Она ждала объятий. Ждала материнского тепла. Ждала защиты. Но леди Фогель не обняла её. Она брезгливо поморщилась, увидев потекшую тушь на щеках дочери. Она достала надушенный кружевной платок и начала аккуратно, точечно промокать слезы на лице Адель, стараясь не размазать пудру еще сильнее. Затем она поправила локон, выбившийся из прически, и холодно, буднично произнесла: — Ну всё, Адель. Хватит истерик. Прекрати сейчас же. Ты мнешь платье, оно стоит целое состояние, это подарок барона. На тебя смотрят люди, не позорь нас перед обществом. — Мама?.. — Адель отшатнулась, словно получила пощечину наотмашь. Она смотрела на мать широко раскрытыми глазами, не веря ушам. — Наконец-то ты исполнишь свой долг перед семьей, — продолжила леди Фогель, и в её голосе зазвучали жесткие, стальные нотки, которые Адель ненавидела. В её глазах не было сочувствия, только холодный, прагматичный расчет. — Мы столько пережили из-за твоих глупых детских капризов и побегов. Мы чуть не лишились всего имения и титула. Эммерих был так добр, так великодушен, что простил тебя, несмотря на позор, и принял обратно. Будь благодарна ему. Теперь семья спасена, долги списаны, и наше положение в обществе восстановлено. Улыбайся. Слова матери ранили сильнее любого ножа наемника. Сильнее потери Жана. Адель вдруг с кристальной, ужасающей ясностью поняла: для матери она никогда не была дочерью, живым человеком. Она была активом. Разменной монетой. Выгодной инвестицией, которая наконец-то окупилась сторицей. Только отец по-настоящему страдал, но он был сломлен, стар и бессилен перед этой машиной. — Достаточно, — прозвучал бархатный, но непреклонный голос Эммериха прямо над ухом. Он возник рядом, как призрак из дыма. Его рука легла на обнаженное плечо Адель тяжелым, собственническим грузом. Он мягко, но настойчиво начал отрывать её от отца. — Семейные нежности — это прекрасно, лорд Фогель, — сказал он с ледяной, безупречной вежливостью, глядя старому человеку прямо в глаза с высоты своего роста и положения. — Но Адель — звезда вечера. Её ждут другие гости, важные люди. Ей нужно принимать поздравления, а не лить слезы в углу. Отец сжался под этим взглядом. Он открыл рот, хотел что-то сказать, возможно, возразить, защитить дочь в последний раз... Но взгляд охранника за его спиной красноречиво, медленно скользнул к отвороту пиджака, где угадывалась рукоять ножа. Отец лишь судорожно, всхлипывающе вздохнул, сглотнул и опустил глаза в пол. Побежденный. Раздавленный. — Конечно... барон. Вы правы. Берегите её. Она у нас... хрупкая. — Обязательно, — усмехнулся Эммерих, сверкнув белыми зубами. Он властно обхватил Адель за талию обеими руками, словно тисками, и потянул прочь. — Попрощайся, дорогая. У нас еще много дел. Пиксис хочет выразить свое почтение, мы не можем заставлять его ждать. Адель обернулась через плечо, пока он тащил её прочь, как куклу. Последнее, что она видела в том темном углу — это полные слез, боли и бессилия глаза отца, который тянул к ней дрожащую руку, но тут же безвольно опускал её. И довольное, каменное лицо матери, которая уже поправляла бриллиантовое колье, глядя по сторонам в поисках знакомых, чтобы похвастаться успехом. — Идем, — жестко шепнул Эммерих, увлекая её обратно в толпу, в яркий, слепящий свет, в громкую музыку, подальше от единственного человека, который её любил по-настоящему. — Ты отлично справляешься. Продолжай в том же духе, и, возможно, я разрешу тебе написать ему короткое письмо под мою диктовку. Завтра.

***

Утро следующего дня началось не с привычного солнечного света, пробивающегося сквозь шторы, а с удушающего, сладкого аромата, который забил легкие, как вата. Адель открыла глаза и тут же закашлялась, прикрывая нос рукой. Её комната больше не была похожа на спальню — она напоминала цветочную лавку, ограбленную безумцем, или, скорее, элитное похоронное бюро перед прощанием с очень богатым покойником. Везде — на полу, застилая дорогие ковры, на мраморном туалетном столике, на широких подоконниках, даже на каминной полке — стояли огромные, плетеные корзины и хрустальные вазы с цветами. Белые розы с шипами, королевские лилии с тяжелым, дурманящим запахом, экзотические орхидеи всех оттенков белого и кремового. Их было так много, что воздух в комнате казался спертым, липким и сладким до тошноты. Кислорода почти не осталось. Среди цветочного безумия, словно айсберги в море лепестков, возвышались подарочные коробки разных размеров, перевязанные широкими шелковыми лентами пастельных тонов. — Что за... — прохрипела она, садясь в постели, отбрасывая одеяло и безуспешно отмахиваясь от запаха лилий, от которого уже начинала пульсировать голова. Двери распахнулись, и вошли служанки — на этот раз их было трое, и они сияли фальшивыми, отрепетированными улыбками, словно куклы с нарисованными ртами. — С праздником, миледи! — пропели они хором, приседая в глубоком реверансе. — Господин ожидает вас в зимнем саду к праздничному завтраку. Адель ничего не понимала, пока её мыли, причесывали и наряжали, как манекен. На этот раз платье было нежно-персиковым, воздушным, с множеством оборок, рюшей и кружев, делающим её похожей на юную, невинную деву из слащавых пасторальных картин. Образ невинности, которую собираются принести в жертву. Когда её, под руку с лакеем, привели в зимний сад, под огромный стеклянный купол, Эммерих уже был там. Среди пальм в кадках, раскидистых папоротников и тихо журчащих мраморных фонтанов был накрыт изысканный стол на двоих. Горели десятки свечей в высоких серебряных канделябрах — днем, при ярком солнце, бьющем сквозь стекло, это выглядело гротескно, театрально и совершенно неуместно. — Сюрприз! — Эммерих шагнул к ней, широко раскинув руки, словно хотел обнять весь мир. Он выглядел возбужденным, неестественно оживленным. Его щеки слегка раскраснелись, а глаза лихорадочно, влажно блестели. Он подошел, взял её холодные, безвольные руки в свои горячие, влажные ладони и поцеловал каждый палец, задерживаясь губами на костяшках, щекоча кожу дыханием. — Ты забыла, верно? Я так и знал. Стресс, переезды, волнения, эта ужасная амнезия от шока... Но я помню всё. Я помню каждый день твоей жизни, каждую минуту. Он подвел её к большому настенному календарю, висящему на колонне, увитой плющом, где сегодняшняя дата была обведена жирным красным сердцем, похожим на мишень. — Восемнадцатое сентября. Тебе сегодня восемнадцать, Адель. Ты стала совершеннолетней. Адель застыла, глядя на цифру. Она действительно забыла. В лесу, среди выживания, грязи, крови, титанов и боли потери, даты и дни рождения потеряли всякий смысл. Время измерялось не календарями, а вылазками и смертями. Восемнадцать. Возраст, когда по законам Стен девушка считается полностью взрослой. Возраст, когда она может вступать в брак без опекунского разрешения, если того требует ситуация. Возраст полной юридической ответственности и дееспособности. Эммерих всё просчитал. — Теперь, — прошептал он ей на ухо, отодвигая стул и галантно усаживая её за стол, — ни один закон, ни один судья, ни один адвокат в мире не сможет нас разлучить или оспорить наш союз. Ты взрослая женщина, готовая стать женой и матерью. Твой отец больше не нужен даже для подписи. Разве это не чудесно? Мы свободны в своем выборе. Обед прошел в звенящем, натянутом как струна напряжении. Эммерих был мил, даже слишком. Он шутил, вспоминал их общее детство, рассказывал забавные истории, дарил ей подарки, доставая их из коробок один за другим с видом фокусника — бриллиантовые серьги-капли, старинный жемчужный гребень с инкрустацией, редкую книгу по истории искусства в кожаном переплете (которую она когда-то любила, но сейчас даже запах старой бумаги вызывал отвращение). Он вел себя так, будто между ними не было похищения, шантажа жизнью родителей и убийства Жана. Будто это была обычная семейная идиллия, а она просто капризничала. — Ты молчишь, дорогая, — заметил он с легким укором, аккуратно разрезая серебряным ножом торт с кремовыми розами. — Тебе не нравятся подарки? Я думал, ты любишь жемчуг. Я выбирал самый лучший. Адель посмотрела на него поверх хрустального бокала с вином. Вино было дорогим, коллекционным, густым как кровь, но во рту оно горчило, как желчь и яд. — Я люблю свободу, Эммерих, — сказала она спокойно, с ледяной, убийственной вежливостью, глядя ему в переносицу. — А жемчуг... Жемчуг — это просто красивые камни, которые образуются, когда моллюску больно. Инородное тело, болезнь, которую он пытается изолировать перламутром. Очень символично, не находишь? Ты даришь мне боль в красивой оправе. Улыбка Эммериха дрогнула, уголок рта дернулся. В глазах мелькнула тень раздражения, но он удержал маску любящего, терпеливого жениха. — Ты просто устала и философствуешь не к месту. Поэзия тебе не идет, она делает тебя мрачной. Пойдем, прогуляемся в парке. Свежий воздух пойдет тебе на пользу перед завтрашним днем. Тебе нужен румянец. Сумерки сгущались над садом, окрашивая идеально подстриженные аллеи и белые мраморные статуи в серые, призрачные тона. Они шли по хрустящей гравийной дорожке. Эммерих крепко держал её под локоть, но это не была прогулка влюбленных — это был конвой. Его пальцы сжимали её руку как наручники. — Скоро всё закончится, — рассуждал он вслух, мечтательно глядя в небо, срывая белый цветок с куста жасмина и вертя его в руках. — Церемония в полдень. Потом банкет. А потом мы уедем. Я думал о горном шале на севере, подальше от городской суеты. Только мы вдвоем, камин, снег, тишина... Никаких слуг, никаких гостей. — Ты слышишь себя? — перебила Адель, резко останавливаясь. Терпение лопнуло, как перетянутая струна скрипки. — "Мы", "мы", "мы". Нет никаких "мы", Линдхоф. Есть ты — тюремщик, и твоя заложница. Ты можешь надеть мне кольцо на палец, можешь силой затащить меня в постель, но ты никогда не увидишь в моих глазах ничего, кроме чистой, дистиллированной ненависти. Тебе самому не противно? Спать с женщиной, которая каждую секунду мечтает сомкнуть пальцы на твоем горле и выдавить тебе глаза? Эммерих остановился. Он медленно, с влажным хрустом раздавил нежный цветок в кулаке, превратив его в кашицу. Белые лепестки посыпались на темную землю, как грязный снег. Он медленно повернулся к ней. В сумерках его лицо казалось маской из воска, лишенной эмоций, гладкой и страшной. — Ненависть — это тоже чувство, Адель, — тихо, почти ласково сказал он. — Это лучше, чем равнодушие или скука. Ненависть горячая. Страстная. Она сжигает, она дает энергию. От ненависти до любви, как известно, один шаг. Или один стон. Он шагнул к ней, заставляя отступить, пока её спина не уперлась в шершавый, холодный ствол старого дуба. Пути к отступлению не было. — И знаешь что? Мне плевать. Мне абсолютно, глубоко плевать, что ты там себе думаешь в своей красивой, упрямой головке. Мне плевать на твои девичьи мечты, на твои глупые принципы и на твоего мертвеца Жана, гниющего в канаве. Пусть он был первым. Пусть. Это даже... пикантно. Добавляет остроты. Я люблю брать то, что принадлежало другим, и делать своим. Он наклонился к самому её лицу, и его голос стал жестким, ломающим волю, как сухие ветки под ногами. — Но я сотру его. Я буду брать тебя так долго, так жестко, так изобретательно и так часто, что ты забудешь, как его звали. Я выжгу каждое воспоминание о его прикосновениях из твоего тела, клетка за клеткой. Ты будешь стонать мое имя. Не потому что любишь, а потому что я заставлю тебя. Потому что твое тело предаст тебя и будет принадлежать мне. Я знаю, на какие точки нажать. Адель вжалась в дерево, чувствуя корой каждый бугорок, каждую трещину спиной через тонкую ткань платья. Его слова были липкими, грязными, они проникали под кожу, как паразиты, отравляя кровь. Он бил по самому больному — по её памяти, по её интимной, святой связи с Жаном, пытаясь превратить это в грязь, в ничто, в физиологию. — Ты — моя вещь, Адель, — закончил он, проведя пальцем по её щеке, от скулы до подбородка, очерчивая линию лица. — Дорогая, любимая, бесценная драгоценная... но вещь. Смирись с этим. Воля тебе больше не нужна. Я буду твоей волей. Я буду твоим разумом. Я буду твоим богом. Он отстранился, оставив её дрожать от отвращения и животного ужаса, и холодно бросил через плечо, поправляя манжеты: — Иди в комнату. Тебе нужно выспаться перед брачной ночью. Тебе понадобятся силы. Я не люблю вялых кукол. Адель вернулась в спальню раздавленной. Ноги едва держали её. Слова Эммериха эхом звучали в голове, отражаясь от стенок черепа, как в пустом колодце. «Я выжгу каждое воспоминание. Ты забудешь его имя. Ты вещь». Она упала на кровать, даже не раздеваясь, зарывшись лицом в подушку, которая всё еще пахла лилиями. Слез не было. Была только черная, гулкая пустота и ожидание конца. Утро второго дня после бала не принесло облегчения; оно вползло в спальню Адель вместе с сырым туманом, принося липкое ощущение затягивающейся на горле петли. Поместье Линдхофов, обычно чопорное и тихое, теперь билось в конвульсиях предсвадебной лихорадки. Слуги, подобные испуганным теням, сновали по коридорам с ворохами кружев, тяжелым столовым серебром и бесконечными свитками списков. Но в самом сердце этого хаоса — в кабинете Эммериха с его невыносимо высокими окнами — время словно застыло в густой, мертвенной тишине. Он решил заказать парный портрет. Идея возникла у него внезапно, как и все его прихоти, граничащие с одержимостью. — Это для галереи предков, дорогая, — пояснил он, и его голос, бархатистый и ровный, заставил волоски на её руках подняться дыбом. Он усадил Адель в массивное кресло, обивка которого цветом напоминала запекшуюся кровь. — Наши дети должны видеть, какими красивыми и влюбленными были их родители. Они будут смотреть на нас и учиться... преданности. Художник, щуплый мужчина с лицом цвета пергамента, дрожащими руками смешивал краски. Его взгляд испуганно метался по комнате, ни разу не задержавшись на «моделях» дольше секунды. Он чувствовал то же, что и Адель: запах опасности, исходящий от хозяина дома. Девушка замерла, выпрямив спину. Её руки, покоившиеся на подлокотниках, были сжаты в кулаки с такой силой, что костяшки казались выточенными из слоновой кости. Эммерих встал за её спиной, его присутствие ощущалось как тяжелая грозовая туча. — Расслабь кисть, Адель, — промурлыкал он, склонившись так низко, что она почувствовала жар его дыхания на своей коже. — В твоих пальцах слишком много яда. Ты выглядишь так, будто собираешься кого- заколоть. А на портрете ты должна излучать покорную нежность, светлую, как весеннее утро. — Может, потому что я представляю, как эта кисть входит тебе в глазницу? — прошептала она, едва шевеля губами. В её груди всё еще тлели угли вчерашней ярости, которую не смог потушить даже страх. Реакция была мгновенной и пугающе изящной. Рука Эммериха, до этого едва касавшаяся бархата, змеей скользнула к её шее. Со стороны это выглядело как жест высшей нежности — влюбленный жених поправляет выбившийся локон невесты. Но его пальцы, сухие и сильные, нашли чувствительную точку за ухом. Он надавил — плавно, почти ласково, но с садистской точностью. Мир перед глазами Адель на мгновение померк. Резкая, ослепляющая боль прошила висок, выбивая воздух из легких. — Улыбнись, — выдохнул он ей в самое ухо, продолжая пытку. — Видишь, маэстро ждет. Твое лицо должно быть чистым листом, на котором я напишу счастье. Расслабь руку. Сейчас же. Адель разжала пальцы, чувствуя, как силы покидают её. Боль мгновенно сменилась тошнотворным поглаживанием. Эммерих вел пальцем по её челюсти, словно оценивал качество фарфора. — Вот так, — громко произнес он, обращаясь к художнику, и его лицо озарилось маской искреннего дружелюбия. — Видите, маэстро? Она просто волнуется. Брак — это такая ответственность для юной леди. Она у меня такая... трепетная. Сеанс превратился в бесконечную пытку статичностью. Три часа Эммерих не отходил от неё ни на шаг. Его безумие проявлялось в мелочах: он постоянно «поправлял» её, и каждое касание было актом присвоения. Он проводил ледяными подушечками пальцев по её ключицам, задерживал ладонь на лопатке, заставляя её вздрагивать, и упивался этой реакцией. — Ты пахнешь страхом, — шепнул он, когда художник отвернулся, чтобы сменить палитру. Эммерих прижался лицом к её волосам, жадно, со свистом втягивая воздух. Его зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку. — Этот запах... он слаще любых благовоний. Но со временем я научу тебя пахнуть иначе. Покорностью. Тишиной. Мной. Обед на террасе не принес избавления. Воздух казался слишком густым, а звон столового серебра — оглушительным. Адель неподвижно смотрела в свою тарелку; еда казалась ей золой. — Ешь, — бросил Эммерих, вальяжно откинувшись в кресле. В его бокале плескалось густое вино, отбрасывая на скатерть багровые блики. — Ты таешь на глазах. Мне не нужна жена-призрак. Мне нужно тело, способное выносить наследника рода Линдхофов. Широкие бедра, крепкая спина... Ты должна быть сосудом, Адель. Полным и готовым. Адель с коротким, сухим стуком положила вилку. — Хватит говорить обо мне как о породистой кобыле, — её голос дрожал от сдерживаемой тошноты. — Я человек, Эммерих. У меня есть воля. Он медленно поставил бокал. Вино качнулось, едва не перелившись через край. В его глазах вспыхнул тот самый холодный огонь, который предвещал бурю. — Воля? — переспросил он почти весело. — Воля — это роскошь, которую ты утратила в тот момент, когда твой отец подписал контракт. Теперь твоя воля — это отражение моей. Он встал и обошел стол. Адель инстинктивно сжалась, чувствуя, как захлопывается ловушка. Он развернул её кресло, грубо заставив её развести колени, и шагнул в образовавшееся пространство. Это было настолько бесстыдное вторжение в её личное пространство, что стоявшие у входа слуги синхронно, словно по команде, опустили головы, изучая узор на плитке. — Ты всё еще пытаешься кусаться, мой маленький зверек? — Он ласково провел тыльной стороной ладони по её щеке, но в этом жесте было больше угрозы, чем в занесенном ноже. — Неужели ты не понимаешь? Каждое твое «нет» разжигает во мне пожар. Я ведь могу не ждать брачной ночи. Я могу забрать свое прямо здесь, на глазах у этих истуканов. Он наклонился, накрывая её губы своими. Адель застыла камнем. Она не закрыла глаза, глядя в его темные, лишенные тепла зрачки с неприкрытой ненавистью. Эммерих почувствовал это сопротивление, и его азарт превратился в ярость. — Открой рот, — приказал он тихим, надтреснутым голосом. — Нет. Звук пощечины был подобен выстрелу. Голова Адель резко дернулась вправо. В глазах посыпались искры, а во рту мгновенно разлился знакомый металлический вкус — она прикусила язык. Не успела она прийти в себя, как его пальцы стальным обручем сомкнулись на её подбородке, возвращая её лицо в прежнее положение. В его взгляде не было и тени вины — только фанатичная уверенность в своей правоте. — Никогда. Больше. Не говори. Мне. «Нет», — прошипел он, чеканя каждое слово. Он снова впился в её губы, но теперь это был не поцелуй, а акт насильственного поглощения. Он проталкивал язык внутрь, игнорируя её попытки отстраниться, кусал её до крови, вдавливая затылком в жесткую спинку стула. Его рука тяжело и грубо легла на её грудь, сминая ткань и плоть с такой силой, что Адель невольно вскрикнула, но звук утонул в его рту. Когда он наконец отпустил её, она едва держалась в сознании, тяжело и хрипло дыша. По её подбородку стекала тонкая алая струйка из разбитой губы. Эммерих достал из кармана белоснежный платок с вышитыми инициалами. Медленно, почти с материнской нежностью, он отер кровь с её лица. — Видишь, до чего ты меня доводишь? — сказал он с искренним сокрушением, словно это она была агрессором. — Я хочу преклоняться перед тобой, хочу осыпать тебя золотом. А ты вынуждаешь меня быть жестоким. Не делай так больше, любовь моя. Ради своего же блага. Тебе ведь не хочется, чтобы свадебный портрет пришлось переписывать из-за синяков? Третий день перед свадьбой начался с выезда в город, который больше напоминал конвоирование заключенного. Эммерих решил лично контролировать каждую нитку, каждый стежок. Свадебное платье, которое шили лучшие мастера Сины, требовало финальной подгонки. Старая традиция гласила: жених не должен видеть наряд до церемонии, иначе брак будет проклят. Но Эммерих фон Линдхоф презирал приметы — он сам был законом, судьбой и проклятием в одном лице. Они прибыли к самому дорогому салону моды на улице Роз. Здание с панорамными окнами сияло холодным блеском. Адель вышла из кареты, едва удерживаясь на ногах; тяжелая рука Эммериха железными клещами сжимала её локоть. Она была болезненно бледна, под глазами залегли синюшные тени — результат двух бессонных ночей, наполненных тихим шелестом штор и ожиданием шагов за дверью. Внутри салона царила душная смесь ароматов: сухая лаванда, дорогая шерсть и едкий, невидимый запах страха. Хозяйка, мадам Жизель, кланялась так низко, что её игольница на запястье жалобно звякала о пуговицы. — Ваше Сиятельство! Какая честь! — лепетала она, стараясь не встречаться взглядом с бароном. — Мы подготовили всё... восточный шелк, кружево ручной работы, сто тридцать жемчужин, как вы и заказывали... Адель провели в просторную примерочную — настоящий зеркальный мешок. Высокие бархатные ширмы цвета ночного неба отгораживали её от остального мира, а зеркала, расставленные под углами, создавали бесконечный, сводящий с ума коридор отражений. Куда бы она ни посмотрела, она видела свою собственную слабость, помноженную на бесконечность. — Раздевайтесь, миледи, — прошептала помощница портнихи, чьи пальцы дрожали, расстегивая пуговицы дорожного платья. Когда ткань упала к ногам тяжелым, безжизненным облаком, Адель осталась в тонкой сорочке и жестком корсете. Ей было зябко в этом холодном блеске зеркал; она обхватила себя руками, пытаясь сжаться, исчезнуть, раствориться. В этот момент тяжелая портьера с грохотом отодвинулась, пропустив в святая святых мужскую фигуру. Эммерих стоял в проеме, небрежно опираясь на трость с серебряным набалдашником в виде волчьей головы. Его взгляд, хозяйский и ледяной, медленно ощупывал её, как оценщик осматривает выставленный на торги товар. Мадам Жизель, побледнев до синевы, всплеснула руками. — Ох, господин барон! Прошу прощения... но вы не можете... это интимный момент! Невеста в неглиже, традиции... приличия... Эммерих даже не повернул головы. Его присутствие вытеснило воздух из комнаты. — Выйдите, — бросил он, и в его голосе послышался сухой треск ломающихся костей. — Но, сэр, мерки... булавки... — заикнулась помощница. — Я сказал — вон. — Он сделал шаг внутрь, и тени от его фигуры удлинились, разрезая зеркальный коридор. — Оставьте всё здесь. Я позову вас, когда мы закончим. И помните, мадам: если хоть одна живая душа узнает о моем присутствии здесь, ваше ателье сгорит дотла вместе с вашими книгами долгов. Я лично поднесу спичку. Женщины вылетели из комнаты, словно спасались от пожара. Адель осталась одна. Полуобнаженная, беззащитная перед его ястребиным взором. — Тебе не стыдно? — её голос прозвучал надтреснуто. — Ты попираешь правила, о которых сам твердишь на каждом углу. Эммерих усмехнулся, и эта улыбка не затронула его глаз. Он положил трость на пуфик и начал медленно, палец за пальцем, снимать перчатки. — Приличия — это уздечка для скота, Адель. Для тех, кто боится шепота за спиной. Я же сам создаю этот шепот. К тому же... — он подошел вплотную, и запах его дорогого парфюма смешался с запахом её пота и страха. — Я видел всё. Я знаю каждый изгиб, каждую родинку. И скоро я буду владеть ими по праву властелина. Он коснулся её плеча. Его пальцы, горячие, как у больного лихорадкой, медленно поползли вниз, по ключице, задерживаясь на верхнем крае корсета. — Ты напряжена, как струна, которая вот-вот лопнет, — заметил он, наблюдая за тем, как её грудь судорожно вздымается. — Мышцы — словно камень. Ты портишь силуэт платья. Разве так встречают того, кто дает тебе всё? Адель замерла, уставившись в бесконечность зеркального отражения. Эммерих зашел ей за спину. В зеркале она увидела его лицо, нависшее над её бледным плечом. Он положил руки ей на талию, и его большие пальцы с силой надавили на ребра, проверяя их на прочность. — Такая хрупкая... — выдохнул он в её шею, обжигая кожу. — Я чувствую, как бьется твое сердце. Как у пойманной птицы. Я могу обхватить тебя пальцами и просто... сжать. Ты понимаешь это? Его руки бесцеремонно скользнули вниз, грубо сминая тонкую ткань белья на её бедрах. Это не было прелюдией — это была демонстрация власти, вульгарная и лишенная капли нежности. Он прижался к ней всем телом, заставляя почувствовать свое торжествующее возбуждение. — Ты нравишься мне такой, — прохрипел он, впиваясь зубами в её плечо до багрового следа. — Полуголой. Растоптанной. Моя маленькая, покорная собственность. В этот момент в сознании Адель вспыхнул образ Жана. Его руки — мозолистые, пахнущие полем и честным трудом, но касавшиеся её так, словно она была из чистого света. Жан, который преклонял колени не из страха, а из любви. Сравнение ударило её в самое сердце, выжигая остатки страха яростью. Она резко вырвалась, развернувшись к нему, и в её глазах вспыхнуло ледяное пламя. — Не смей. Трогать. Меня, — выплюнула она каждое слово. Эммерих застыл. Его лицо на миг стало абсолютно гладким, лишенным всяких эмоций, что было гораздо страшнее гнева. — Что ты сказала? — Убери свои грязные руки, — Адель смотрела на него с таким отвращением, будто перед ней была сточная канава. — Ты жалок, Эммерих. Ты думаешь, что золото и титул делают тебя мужчиной? Ты — пустая оболочка. Мальчишка, который ломает крылья бабочкам, потому что не способен вызвать в них ничего, кроме ужаса. Ты никогда не узнаешь, что такое настоящая страсть. Лицо барона начало заливаться темной кровью. Его ноздри раздулись. — Замолчи... — голос его опустился до утробного рыка. — Нет, ты выслушаешь! — Адель чувствовала, как внутри неё рушатся последние дамбы. — Знаешь, почему ты так неистовствуешь? Потому что ты чуешь правду. Ты знаешь, что Жан — простой солдат, у которого не было ничего, кроме его чести — был в миллион раз достойнее тебя. С ним я была королевой в шалаше. А с тобой я — мертвец в золотом гробу! Ты можешь заковать меня в цепи, но ты никогда не станешь им! Ты — пустое место! Мир взорвался. Это была не пощечина. Эммерих ударил наотмашь, вложив в удар всю свою ненависть и уязвленное эго. Тяжелый кулак врезался в скулу Адель. Звук удара был коротким и сочным — звук рвущейся плоти и удара кости о кость. Голову Адель мотнуло, в шее что-то хрустнуло, и она, потеряв опору, рухнула на ковер. Её плечо с грохотом врезалось в ножку массивного зеркала. Стекло в раме жалобно звякнуло, и по нему побежала тонкая, едва заметная трещина, разделившая отражение Адель надвое. Она лежала в зеркальном лабиринте, оглушенная. Перед глазами плыли кровавые круги, в ушах выл ветер. Во рту разлилась густая, соленая теплота — губа была разорвана. Левая сторона лица пульсировала адской болью, кожа натягивалась, наливаясь тяжестью. Эммерих стоял над ней, задыхаясь. Его аристократический лоск осыпался, как дешевая побелка. Глаза горели безумием; он выглядел как зверь, впервые попробовавший кровь и пришедший в неистовство. — Ты... дрянь! — взревел он, брызгая слюной на её открытые плечи. — Ты смеешь сравнивать меня с этим навозом?! С этим падальщиком?! Я — Линдхоф! Моя кровь — закон этой земли! А он — гниль, которую я раздавил подошвой сапога! Он пнул пуфик, который отлетел в зеркало, добавив новых трещин, и рухнул на колени рядом с ней. Он вцепился в её волосы, рывком задирая её голову вверх. Адель с трудом открыла глаза. — Посмотри на меня! — Орал он ей в самое лицо, и его дыхание обжигало её кожу. — Где твой герой? Спит в яме! А я — здесь. Я — твой бог, твой муж, твой хозяин. Я решаю, дышать тебе или захлебнуться. Ты — моя глина, и я вылеплю из тебя то, что мне нужно! Он с дикой силой отшвырнул её голову обратно на ковер. Адель ударилась виском, но не вскрикнула — в ней не осталось звуков, только пустота. Эммерих медленно поднялся. Он судорожно одернул пиджак, расправил манжеты и коснулся галстука. Его движения были рваными, механическими. Постепенно его дыхание выровнялось, маска вернулась на место, но за ней теперь отчетливо виднелся оскал черепа. — Вставай, — бросил он, и в его голосе не было и следа недавней ярости, только мертвенный холод. — Вытри это безобразие. Сейчас вернутся люди. Адель не шевелилась. Тело казалось чужим и тяжелым. — Я сказал — вставай! — Его голос хлестнул, как бич. Он замахнулся ногой для удара в ребра, но замер в миллиметре от её кожи. — Не вынуждай меня портить остальное. Платье открытое, мне не нужны лишние вопросы от гостей. Опираясь на зеркало и оставляя на золоченой раме кровавые мазки, Адель начала подниматься. Её трясло мелкой, незатихающей дрожью. — Вот так, — Эммерих вынул из кармана белоснежный платок и, не глядя, бросил его ей на колени. — Приведи себя в порядок. И запомни: каждый раз, когда ты захочешь вспомнить своего солдата... ты будешь чувствовать вкус крови во рту. Я выжгу его из тебя, Адель. Даже если мне придется сжечь тебя дотла вместе с ним. Он направился к выходу, но у самой портьеры обернулся. Его взгляд скользнул по её разбитому лицу с почти научным интересом. — Платье будет ослепительно белым, — произнес он деловым тоном. — И вуаль... закажи двойной слой кружева. Чтобы скрыть твое непослушае. Не хочу, чтобы на свадьбе думали, будто я наказываю свою жену без повода. Хотя повод ты мне дала великолепный. Он вышел, оставив после себя лишь тишину и запах лилий. Адель стояла посреди зеркальной комнаты. Тысячи её отражений — избитых, окровавленных, с мертвыми глазами — смотрели на неё со всех сторон. Клетка не просто захлопнулась. Стены начали сжиматься. Вечером этого же дня. Она села на кровать, даже не раздеваясь, прямо в том воздушном платье, которое теперь казалось саваном. Обхватила колени руками, сжавшись в комок. Слез уже не было. Источник высох, выжженный солнцем отчаяния. Была только черная, бездонная яма, на дне которой она сидела, не видя звезд. Завтра конец. Завтра она скажет «да», станет мадам Линдхоф, и этот кошмар станет её вечностью, её новой реальностью, из которой единственный выход — окно или яд. В дверь тихо, едва слышно постучали. — Войдите, — глухо, безжизненно отозвалась она, не поднимая головы. Ей было всё равно. Пусть хоть сам король войдет. Вошла служанка. Это была не та, что утром, и не та, что одевала её к балу. Новая. Молодая девушка в простом сером платье и белом накрахмаленном переднике. У неё было неприметное, бледное лицо, тугой пучок русых волос и опущенные в пол серые глаза. Она несла серебряный поднос с дымящимся чаем и маленькой вазочкой варенья. — Ваш успокаивающий отвар, миледи, — голос был тихим, ровным, лишенным эмоций, словно механическим. — Господин барон приказал, чтобы вы крепко спали перед церемонией. Адель даже не посмотрела на неё. — Поставь на столик и уходи. Я не хочу чая. Служанка послушно, без звука поставила поднос на прикроватный столик. Тихо звякнул тонкий фарфор. Но она не ушла. Она замешкалась, делая вид, что поправляет кружевную салфетку, разглаживая несуществующие складки. Адель подняла тяжелую голову, собираясь рявкнуть, чтобы её оставили в покое в её последние часы свободы, но встретилась взглядом с девушкой. И осеклась на полуслове. В глазах служанки не было того тупого, рабского страха, что у остальных в этом доме. Там был живой, острый ум. Сосредоточенность. И что-то еще... узнавание? Искорка сочувствия солдата солдату? Девушка наклонилась к самому уху Адель, словно поправляя взбитую подушку за её спиной. Её губы едва заметно шевельнулись. — Не пейте чай, — шепот был едва слышным, на грани восприятия, как шелест ветра в листве. — В нем сильное снотворное. И не теряйте надежду, лейтенант Фогель. Адель дернулась, как от удара током, широко раскрыв глаза. Сердце пропустило удар. Лейтенант. Её так не называли с момента похищения. Это звание принадлежало другому миру. Миру за стенами. Миру свободы, братства и Жана. — Завтра будет... очень шумный день, — добавила девушка одними губами, и в её глазах мелькнула озорная искра. Адель хотела схватить её за руку, вцепиться в рукав, спросить: «Кто ты? От кого? Жан жив?! Леви?», но служанка уже выпрямилась. Мгновенно. Словно переключили рубильник. Её лицо снова стало непроницаемой маской покорности и глупости. — Спокойной ночи, миледи. Приятных снов и светлого пробуждения, — громко, четко, специально для охраны за дверью, сказала она, сделала идеальный, глубокий книксен и быстро, бесшумно выскользнула из комнаты. Адель осталась сидеть, глядя на закрывшуюся дверь. Сердце колотилось так, что ударялось о ребра, причиняя физическую боль. Дыхание перехватило. Во мраке её личного ада вдруг вспыхнула крохотная, безумная, но такая яркая, ослепительная искра надежды. Они не забыли. Они не бросили. Они здесь. Завтра. Она медленно перевела взгляд на чашку с чаем, от которого поднимался ароматный пар. И с холодной решимостью вылила содержимое в большой горшок с фикусом, стоящий у изголовья. «Прости, дружок, тебе придется поспать за меня». Она оставила чайник полным. «Я буду готова. Я буду ждать». Глубокая ночь накрыла поместье душным, бархатным саваном, но в спальне Адель тишина не принесла покоя. Это была не тишина сна, а тишина затаившегося перед прыжком зверя. Она звенела в ушах, натянутая до предела, словно кожа на военном барабане за долю секунды до удара палочек. Адель лежала в огромной кровати под балдахином, натянув одеяло до самого подбородка, наивно полагая, что тонкий слой дорогого льна может послужить ей латной броней. Сон не шел. Её глаза, воспаленные от сухости и напряжения, лихорадочно всматривались в каждый темный угол комнаты, где густые, вязкие тени сплетались в причудливые, пугающие узоры, напоминающие скрюченные пальцы. В голове, как похоронный набат, пульсировало предупреждение служанки, брошенное днем шепотом: «Не пейте чай, миледи.». Свечи в позолоченных канделябрах давно догорели, оставив после себя в спертом воздухе терпкий, удушливый шлейф оплавленного воска и фитильной гари. Холодный лунный свет, пробиваясь сквозь щель в шторах, падал на ковер бледными, мертвенными пятнами, превращая силуэты мебели в чудовищ, застывших в ожидании. БАМ! Тяжелый удар дубовой двери о стену разорвал тишину, как пушечный выстрел. Адель вздрогнула всем телом, сжавшись в комок, сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Шаги. Тяжелые полные молодой, пьяной, бычьей силы. Он не шел — он вторгался, по-хозяйски, грубо ступая дорогими сапогами по нежному ворсу ковра. Запах ударил в нос раньше, чем его широкая фигура заслонила луну: густой, сладковато-тошнотворный дух перегара элитного бренди, смешанный с едким табачным дымом сигар и его приторными, тяжелыми мускусными духами. Эммерих. Он медленно закрыл дверь и с лязгом, от которого у Адель похолодело внутри, задвинул массивный железный засов. Щелчок металла прозвучал как окончательный приговор. Он обернулся. Лунный луч выхватил его лицо. Ему было всего двадцать три года. Он был красив той порочной, аристократической красотой, которой часто наделены злодеи: правильные черты лица, высокий лоб, густые светлые волосы, сейчас растрепанные в пьяном угаре. Но сейчас эта молодость делала его страшнее. Это был пик физической силы, искаженный алкоголем и вседозволенностью. — Ты спишь, моя птичка? — его голос был низким, хриплым, слова слегка заплетались, но в нем вибрировала темная, опасная энергия молодого хищника, загнавшего добычу в глухой угол. — Я знаю, что ты не спишь. Твое сердце предательски стучит. Я слышу его бешеный ритм отсюда. Адель зажмурилась до цветных вспышек под веками. «Только не это. Пожалуйста, боги, только не это». Матрас глубоко прогнулся под тяжестью. Он не стал садиться на край. Он навалился сверху, всем своим тренированным, тяжелым телом, мгновенно выдавливая воздух из её легких, придавливая её ноги своими сильными бедрами, лишая возможности двигаться. — Открой глаза, — приказал он властно. И когда она, парализованная страхом, не послушалась, его широкая, горячая и влажная ладонь легла ей на лицо, грубо закрывая рот и нос. — Я хочу видеть, как ты смотришь на своего мужа. Адель распахнула глаза, полные животного ужаса, жадно ловя воздух, когда он убрал руку. Эммерих нависал над ней темной горой. Его лицо, обычно бледное, сейчас раскраснелось, глаза лихорадочно блестели, зрачки были расширены до черноты, поглощая радужку. Он дышал тяжело, жадно, со свистом, рассматривая её как свою законную собственность. — Вот так... — пробормотал он, и его пальцы — сильные, ухоженные пальцы аристократа — грубо зарылись в её волосы, больно оттягивая голову назад, обнажая беззащитное горло. — Ты пахнешь... безумием. Мой личный наркотик. Моя доза. Одной рукой он играючи перехватил оба её тонких запястья и с силой, до хруста в суставах, прижал их к подушке над её головой. Адель вскрикнула — в этом движении было столько подавляющей мужской силы, что сопротивление казалось смешным. Другой рукой он рванул ворот её тонкой шелковой сорочки. Ткань жалобно затрещала и лопнула, обнажая кожу груди холодному воздуху и его горячему взгляду. — Жан... — выплюнул он это имя с ядовитой, клокочущей ревностью. Эммерих ненавидел его не как старики ненавидят молодых, а как соперник ненавидит удачливого соперника. — Ты сказала, он был лучше? Этот деревенский навозный жук трогал тебя здесь? Его ладонь грубо накрыла её грудь, сжимая плоть, причиняя боль. Это не было лаской — это было присвоение. Он хотел стереть следы любого другого мужчины. — А здесь? — Его рука поползла ниже, оглаживая живот, царапая ногтями бедра, бесцеремонно забираясь под остатки ткани. — Я выжгу его из тебя, Адель. Я заполню тебя собой так, что ты забудешь, как дышать без моего разрешения! Я молод, я силен, я богат — я лучше него во всем! — Нет! Пусти! — закричала она, извиваясь ужом под его тяжелым телом, пытаясь сбросить его. — Не трогай меня! — Заткнись! — рявкнул он, и его лицо исказилось гневом обиженного ребенка, обладающего силой убийцы. Слюна брызнула ей на щеку. — Поцелуй меня. Поцелуй своего мужа, дрянь! Адель резко, с отвращением отвернула голову в сторону, сжав губы в тонкую, побелевшую линию. Это привело его в бешенство. Эммерих выпустил её руки, схватил её за подбородок и с силой, граничащей с переломом челюсти, повернул её лицо к себе. Его красивые пальцы впились в щеки, уродуя её лицо, заставляя губы вытянуться. — Не смей отворачиваться от меня! — прошипел он, глядя ей прямо в глаза своим безумным взглядом. — Ты будешь пить меня, Адель. Он накрыл её рот своим. Это было омерзительно. Его губы были мокрыми, горячими и настойчивыми. Он не целовал — он пытался поглотить её. Адель замычала, сжав зубы до скрежета, не давая ему проникнуть внутрь. Эммерих зарычал от досады, как зверь. Он перенес весь вес тела на локоть, придавливая её грудную клетку так, что ребра затрещали, а свободной рукой больно сжал её нос, полностью перекрывая дыхание. Рефлекс сработал мгновенно. Адель задохнулась, легкие обожгло, и она невольно приоткрыла рот, чтобы глотнуть воздуха. Эммерих тут же воспользовался этим. Он грубо, рывком втолкнул свой язык в её рот — глубоко, до самой глотки. Его язык, с привкусом дорогого табака и алкоголя, шарил у неё во рту, подавляя волю. Он был силен, он был везде. Адель чувствовала вкус перегара, вкус его желания, его слюны. Она пыталась оттолкнуть его, била кулаками по его широким плечам, но он был как скала. Он упивался её беспомощностью. Наконец он оторвался от её губ с влажным чмокающим звуком. Тягучая нить слюны соединила их рты, блеснув в лунном свете. Адель судорожно вдохнула, закашлявшись. Её губы распухли и горели. — Видишь? — прохрипел он, тяжело дыша. Его лицо было совсем близко, красивое и страшное одновременно. Он самодовольно улыбнулся, показав ровные белые зубы. — Ты не можешь сопротивляться. Твое тело знает, кому оно принадлежит. Ты вся дрожишь от страсти. Адель лежала раздавленная. Садист внутри него проснулся окончательно. Он был слишком силен. Слишком быстр. «Я не справлюсь. Он сломает меня. Он изнасилует меня прямо сейчас, и я превращусь в вещь». В этот момент, сквозь пелену слез и тошноты, её расфокусированный взгляд упал на прикроватный столик. В лунном свете белел фарфоровый чайник. В мозгу, где секунду назад билась истерика, вдруг щелкнул ледяной затвор. Инстинкт жертвы умер, уступив место холодному расчету солдата, загнанного в угол. Или сейчас, или никогда. Адель вдруг перестала вырываться. Её напряженное тело под ним обмякло, став пугающе податливым. Эммерих, почувствовав это, замер. Его рука застыла на её животе. — Что? Сдалась? — он ухмыльнулся, чувствуя победу. — Поняла наконец, кто твой хозяин? Адель заставила себя посмотреть в его воспаленные глаза. Её желудок скручивало от омерзения, но она растянула разбитые, мокрые губы в томной, порочной улыбке. — Нет, Эммерих, — прошептала она голосом, густым, как мед, глотая отвращение. — Просто... ты прав. Зачем бороться? Твой поцелуй... он лишил меня сил. Ты слишком хорош. Она медленно подняла руки и вместо того, чтобы расцарапать ему лицо, запустила пальцы в его густые волосы на затылке, слегка, почти нежно потянув. Эммерих опешил. — Адель?.. — Ты так сильно хочешь меня? — она приподнялась, касаясь губами его шеи, чувствуя, как бешено бьется жилка под кожей. — Докажи, что ты лучше него. Сделай так, чтобы я забыла того солдафона. Покажи мне настоящего мужчину, мой барон. — Да... Да! — выдохнул он. Его молодое, раздутое эго проглотило наживку. — Я знал! Я знал, что тебе нужна твердая рука! — Но не так быстро... — она мягко толкнула его ладонями в плечи. — Дай мне... дай мне самой. Я хочу быть сверху. Я хочу послужить тебе. Пьяный мозг Эммериха отключил сигналы тревоги. Он был уверен в своей неотразимости. — Бери... — прохрипел он, переворачиваясь на спину и раскидывая руки. — Властвуй, моя королева. Адель села на него верхом. Она чувствовала жар его молодого, возбужденного тела, видела его хищную улыбку и бугор в брюках, и ей хотелось закричать. Но она плавно наклонилась к столику. — У меня пересохло в горле от страсти, — прошептала она. — Глоток воды перед тем, как я начну. Чтобы мои губы были мягкими для тебя. — Пей... все что хочешь... только не томи... — простонал он, закрывая глаза. Адель схватила чайник. Руки дрожали так, что крышечка звякнула. Она поднесла носик к губам и набрала полный рот холодной, горькой, вяжущей травяной настойки. Щеки раздулись. Она сжала губы, не глотая, чувствуя жжение. Эммерих открыл глаза, ожидая поцелуя. Он лежал, расслабленный, уверенный в своей победе. Адель склонилась над ним. Её волосы упали ему на лицо светлой завесой. Она прижалась губами к его рту — плотно, герметично. Он ответил жадно, приоткрыв рот, пытаясь снова просунуть язык, снова завладеть ею. В этот момент Адель с силой, резко, используя язык и щеки как мощный поршень, втолкнула всю горькую жидкость из своего рта прямо в его распахнутую, жадную глотку. Он рефлекторно, от неожиданности, глотнул. Раз. Два. Громко, давясь. Эммерих дернулся, его глаза распахнулись в панике и непонимании. Он закашлялся, брызгая слюной, но Адель не отпускала, зажимая ему рот и нос ладонью, пока не убедилась, что всё проглочено. Только тогда он с нечеловеческой силой отшвырнул её от себя. Адель отлетела к спинке кровати, больно ударившись лопатками о резное дерево. — Кха!.. Тьфу! — Он схватился за горло, его лицо побагровело, вены на шее вздулись. — Что... что это за дрянь?! Горькая, как желчь... Ты что, отравить меня вздумала, сука?! Он навис над ней, и в этот момент он был страшнее всего. Яд уже попал в кровь, но молодой, сильный организм, накачанный алкоголем, адреналином и тестостероном, вступил в борьбу. Сердце Эммериха колотилось бешено, разгоняя кровь, и его выносливость пока не давала ему упасть. — Это... это для страсти... — прошептала Адель, вжимаясь в подушки. Её сердце готово было разорваться от ужаса: план не сработал мгновенно. Он всё еще был активен. И он был зол. — Древний рецепт... чтобы ты был неутомим... — Неутомим? — прорычал он. Его глаза налились кровью. Он тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху, зрачки сузились и расширились. — У меня в голове шумит... Врёшь! Он схватил её за лодыжку и рывком подтащил к себе, как куклу. Его сила никуда не делась — наоборот, движения стали резкими, нескоординированными, отчего причиняли больше боли. — Ты играешь со мной... — прошипел он, снова наваливаясь на неё сверху. Его вес стал ощущаться иначе — тяжелее, грузнее, словно он наливался свинцом. — Я покажу тебе страсть! Я выбью из тебя дурь! Он снова придавил её. Его руки шарили по её телу, но теперь в этих прикосновениях не было даже той извращенной логики, что раньше. Это был хаос. Он рвал остатки сорочки, его пальцы путались в ткани, не находя зацепок. — Почему... почему пальцы немеют? — пробормотал он с недоумением, глядя на свою руку, которая вдруг отказалась сжать ткань. — Что ты сделала?! Почему я не чувствую рук?! — Это экстаз... — лгала Адель, чувствуя, как его острое колено больно давит ей на живот. — Просто расслабься, Эммерих... дай волю чувствам... — Я не расслаблюсь, пока не возьму свое! — заорал он, но голос сорвался, язык начал предательски заплетаться. — Ты... ты моя... дрянь... Он попытался расстегнуть свои брюки, но пальцы не слушались, соскальзывали с пуговиц, как будто были чужими. Это привело его в бешенство. Он зарычал и просто ударил кулаком по матрасу рядом с её головой, оставив вмятину. — Помоги мне! — рявкнул он, его глаза начали стекленеть, взгляд поплыл, теряя фокус, веки отяжелели. — Раздень меня! Живо! Я сказал, раздевай! Адель потянулась к его поясу дрожащими руками, делая вид, что помогает, а сама молилась: «Ну же, падай, падай, тварь... Усни...» Эммерих вдруг замер. Он тяжело, со свистом втянул воздух. Его красивое лицо исказилось гримасой, словно его тошнило. Травы, смешавшись с литром бренди, нанесли сокрушительный удар по вестибюлярному аппарату. Комната вокруг него закружилась в диком танце. — Земля... уходит... — прохрипел он. Он попытался опереться на руки, чтобы приподняться и посмотреть ей в глаза, но локти подогнулись, словно были из ваты. И тут наступил самый страшный момент. Его тело отказало. Но сознание еще цеплялось за единственную цель — инстинкт размножения и насилия. Он рухнул. Не назад, не в сторону. Он рухнул прямо на неё. Все восемьдесят пять килограммов литых мышц и костей обрушились на Адель мертвым грузом. Воздух с сиплым хрипом вылетел из её легких. Его голова упала ей на плечо, тяжелая, как булыжник. Его широкая грудная клетка придавила её грудь, лишая возможности вдохнуть полной грудью. — Я... сейчас... — бормотал он ей прямо в ухо, слюнявя кожу, обдавая жаром. Его голос становился всё тише, превращаясь в неразборчивое, пьяное мычание. — Адель... ты никуда... не... уйдешь... Он попытался пошевелиться, совершить движение тазом, просто вдавить её в матрас своим весом, но мышцы больше не отвечали на сигналы угасающего мозга. Он был похож на огромную, парализованную тушу, которая все еще пыталась её раздавить своей инерцией. Его рука, зажатая между их телами, судорожно дернулась в последний раз, больно царапнув ей ребра ногтями, и затихла. Тяжелое, сиплое дыхание стало глубоким, редким и ровным. Он отключился. Прямо на ней. В самой уязвимой, интимной позе, так и не завершив начатое, но сделав её пленницей своего бессознательного тела. Адель лежала, раздавленная его тяжестью. Паника накатила удушливой волной. Ей казалось, что она лежит в гробу под крышкой. Его запах — пот, алкоголь, дорогие духи — теперь обволакивал её плотным коконом, от которого тошнило. Его мокрые волосы липли к её шее. Его сердце гулко, медленно, но мощно било прямо в её грудную клетку. — Слезь... — просипела она, пытаясь толкнуть его в плечо. Бесполезно. Расслабленное во сне тело весит, казалось, в два раза больше, чем напряженное. Он был неподъемен. Слезы брызнули из глаз. «Я задохнусь под ним. Он раздавит меня во сне». Она начала извиваться, панически, как червяк под камнем. Сантиметр за сантиметром. Боль в ребрах была адской. Она уперлась ногами в матрас, выгибая спину дугой, пытаясь спихнуть его в сторону. Эммерих во сне что-то проворчал и дернул рукой, тяжелой, как бревно, случайно ударив её тыльной стороной ладони по лицу. Даже во сне, даже в отключке он был опасен. Адель закусила губу до крови, чтобы не закричать. Собрав остатки сил, она уперлась обеими руками в его влажный, горячий бок и толкнула. Раз. Другой. Тело поддалось неохотно, лениво переваливаясь на бок. Адель буквально выскользнула из-под него, ободрав кожу о простыни, и скатилась на пол, тяжело ударившись бедром и локтем о ковер. Сверху, на кровати, горой возвышался спящий Эммерих. Он лежал, раскинувшись, молодой, красивый и смертельно опасный. Его грудь мерно вздымалась. Адель на полу жадно хватала ртом воздух, её грудь ходила ходуном. Она дрожала так сильно, что зубы стучали. Ей хотелось содрать с себя кожу, к которой он прикасался. — Тварь... — прошептала она, отползая на четвереньках в самый дальний, темный угол, за массивное кресло. Там она сжалась в комок, обхватив колени руками. Её била крупная дрожь. Адреналин уходил, оставляя после себя опустошение и дикий, животный, первобытный страх: «Что будет утром? Что он сделает, когда проснется, когда действие снотворного пройдет, и он вспомнит унижение?» Но до утра было еще далеко. И эту ночь ей предстояло провести без сна, в углу, сжимая в руке длинный, острый осколок от случайно разбитой утром вазы, который она спрятала в складках обивки кресла. Она слушала дыхание своего мучителя и молилась всем богам, в которых она уже почти не верила, чтобы этот кошмар закончился.