Алтарь разбитых надежд

Рассвет на Стене Орвуд. Северный округ. Первые лучи солнца, холодные, бледные и равнодушные, с трудом пробивались сквозь плотную, непроглядную завесу горячего пара. Этот пар — густой, жирный, тошнотворно пахнущий паленым мясом, серой и внутренностями — поднимался огромными клубами от испаряющихся останков колоссального титана Рода Рейса. Его гигантская, бесформенная туша еще дымилась внизу, у подножия стены, напоминая поверженного древнего бога, чья плоть таяла на глазах. Воздух на вершине Стены был пропитан едкой смесью пороха, человеческого пота, остывающего газа из баллонов и сладковатым, металлическим душком победы, густо замешанным на пережитом ужасе. Далеко внизу, в городе Орвуд, творилось настоящее безумие. С головокружительной высоты пятидесяти метров люди казались крошечными, суетливыми муравьями, но их совокупный гул долетал даже сюда. Они кричали, плакали, падали на колени прямо на мостовую и тянули руки к небу, скандируя имя своей новой спасительницы. Хистория Рейс. Маленькая, хрупкая девушка с золотыми волосами, только что нанесла решающий удар и объявила себя истинной королевой Стен. Жан Кирштайн не стоял — он, скорее, полулежал, навалившись грудью на холодный камень зубца стены, стараясь перенести вес тела с ног на опору. Его лицо было бледным до синевы, проступающей сквозь слой сажи и грязи. Под форменной курткой и рубашкой его торс был туго, почти до хруста, перетянут медицинскими бинтами, которые сейчас пропитались потом и врезались в кожу. Каждый вдох в этом разреженном воздухе давался ему с трудом. Сломанные девять дней назад ребра, хоть и зафиксированные Ханджи и накачанные её экспериментальными обезболивающими, теперь, когда адреналин боя начал отступать, напоминали о себе острой, режущей болью. Казалось, что в грудь вогнали раскаленный гвоздь. Он дышал поверхностно, коротко, стараясь не раздувать грудную клетку. Лицо его всё еще носило следы той бойни в лесу: под глазом цвел желто-зеленый синяк, переносица была припухшей и заклеенной пластырем, а губа, разбитая сапогом наемника, снова лопнула во время крика в бою. Его руки дрожали. Не от страха, а от слабости и болевого шока, который подступал всё ближе по мере того, как действие лекарств заканчивалось. Использовать УПМ с такими травмами было самоубийством, но он не мог остаться в стороне. — Жан! — звонкий, живой голос разрезал шум ветра. К нему подбежала Саша. Она сияла, несмотря на то что её лицо было похоже на маску трубочиста, а волосы торчали в разные стороны. — Ты видел?! — она подлетела к нему, вскинув руки, чтобы схватить за плечи и потрясти в порыве радости, но в последний момент замерла. Её руки зависли в воздухе. Она вспомнила. Она увидела, как он морщится от одного резкого движения. — Ой... прости. Хистория просто... Бам! И все! Мы победили! Ты понимаешь, Жан? Мы живы! Он медленно, очень осторожно, чтобы не спровоцировать новый приступ боли, повернул к ней голову. В его глазах, обычно ясных, сейчас стояла мутная пелена от головокружения — последствия тяжелого сотрясения давали о себе знать при каждом повороте шеи. — Да... Победили, — глухо, сипло отозвался он, прижимая ладонь к боку, словно пытаясь удержать ребра на месте. Голос звучал надтреснуто и слабо. — Саша... не кричи так. Голова раскалывается. Блаус тут же притихла, виновато кусая губу. — Прости... Я видела там, в гарнизоне, склады с мясом... Тебе надо поесть. Ханджи говорила, для костей нужен бульон. Внутри Жана, сквозь физическую боль и тошноту, пробивался холодный, липкий ком тревоги за Адель. Он не мог позволить себе лечь в лазарет. Только не сейчас. Его тело могло быть сломано, но воля была цельной, как никогда. Там, в поместье Линдхофа, время текло иначе. И пока он здесь корчится от боли, Адель, возможно, переживает ад. Шаги за спиной были тихими, но Жан узнал их ритм. К ним подошел Капитан Леви. Он выглядел пугающе спокойным. Ни пылинки лишней, ни эмоции. Только окровавленный платок в руках, которым он вытирал клинки. Леви скользнул по парню — цепким, оценивающим взглядом, отмечая и неестественную позу, и испарину на лбу, и дрожащие пальцы. — Капитан, — Жан заставил себя оторваться от стены. Это стоило ему титанических усилий. Он стиснул зубы так, что желваки вздулись, и выпрямился, игнорируя вспышку боли в груди, от которой потемнело в глазах. Он стоял, покачиваясь, но прямо. — Мы закончили здесь. Королева на троне. Титан мертв. Теперь мы идем за Адель. Армин и Микаса подошли ближе. Блондин с тревогой смотрел на друга, готовый в любой момент подхватить его, если тот начнет падать. — Жан, тебе бы присесть... — тихо начал Армин. — Я в порядке, — огрызнулся шатен, сплевывая вязкую слюну с привкусом крови. — Я буду в порядке, когда мы вытащим её. — Жан прав, — поддержал Армин, переводя взгляд на Капитана. — Согласно моим расчетам, Линдхоф планировал свадьбу сразу после переворота. Это значит — сегодня или завтра. — Я знаю, — коротко бросил Леви. Щелк — клинки вернулись в ножны. Он посмотрел на Жана в упор. — Ты выглядишь как дерьмо, Кирштайн. Ханджи сказала, что тебе нужен постельный режим минимум на две недели, иначе твои ребра проткнут легкие, и ты захлебнешься собственной кровью. Жан встретил взгляд Капитана, не моргая. — Мне плевать, сэр. Вы можете привязать меня к лошади, можете накачать меня всем, что есть в аптечке Ханджи, но я еду. Я потерял её один раз в том лесу. Второго раза не будет. Если я сдохну по дороге — так тому и быть. Но я не останусь здесь. Леви помолчал секунду, взвешивая его слова. — Ханджи уже готовит повозку, — произнес он наконец. — Поедешь лежа, в телеге. Верхом ты через километр свалишься. И это не предложение, это приказ. Если попробуешь сесть на лошадь — я сам сломаю тебе ноги, чтобы ты точно никуда не ушел. Леви отвернулся к горизонту. — Мы не можем заявиться туда армией. Но теперь мы — власть. Мы выбьем двери этого поместья. И если кто-то пикнет — я лично вырежу ему язык. Жан выдохнул, и вместе с выдохом его колени слегка подогнулись. Армин тут же подставил плечо. — Спасибо, Капитан, — прохрипел шатен, повисая на друге. — Не благодари. Пять минут на сборы. Ханджи вколет тебе еще обезболивающего. Едем в Столицу. Пора вернуть нашу проблему домой.

***

Пробуждение Эммериха было похоже на медленное, мучительное всплытие со дна мутного, грязного болота, засасывающего в себя остатки сознания. Он открыл глаза и тут же болезненно зажмурился, издав сдавленный, хриплый стон. Узкий, кинжальный луч света, пробивающийся сквозь щель в плотных бархатных шторах, бил прямо по расширенным зрачкам, словно раскаленная игла. Голова не просто болела — она раскалывалась, будто череп сжали в стальных тисках и медленно закручивали винт. В висках пульсировала густая, тяжелая кровь, отдаваясь эхом в затылке. Во рту стоял отвратительный, вяжущий вкус меди, старой желчи и какой-то травяной горечи — полыни, пустырника и валерианы. Желудок скрутило болезненным спазмом, к горлу подкатила волна тошноты. Адская химическая смесь дорогого, выдержанного бренди и лошадиной дозы седативного отвара, которое подсунула ему Адель, дала чудовищный эффект тяжелого похмелья, помноженного на лекарственную интоксикацию. — Мгхм... твою ж... — простонал он, пытаясь приподняться на локтях. Мир качнулся, комната поплыла перед глазами, стены накренились. Память возвращалась мутными, постыдными, фрагментарными обрывками, как кадры испорченной, засвеченной кинопленки. «Адель... Она была сверху... Ее золотые волосы, пахнущие лавандой, падали ему на лицо, щекотали кожу... Она целовала его... Странный, горький вкус жидкости во рту... Глоток, другой... А потом темнота. Провал. Пустота.» Его охватил внезапный, ледяной озноб. Он резко, рывком сел, игнорируя тошнотворное головокружение и звон в ушах. Его рука судорожно, на ощупь, пошарила по второй половине огромной кровати под балдахином, ища тепло тела. Простыни были холодными, как лед. Пусто. Эммерих распахнул глаза, часто моргая, чтобы сфокусировать расплывающееся зрение. Шелковое белье было смято, подушки валялись как попало, но Адель исчезла. — Адель? — хрипло, сорванным, паническим голосом позвал он. Язык едва ворочался во рту, прилипая к нёбу. Тишина. Только громкое, раздражающее тиканье старинных напольных часов в углу. Тик-так. Тик-так.Как отсчет времени до катастрофы. Паника ледяной иглой кольнула сердце.  «Она сбежала? Как?! Охрана в коридоре, собаки в саду, запертые двери, заколоченные окна...» Страх мгновенно сменился горячей вспышкой безумной, черной, ослепляющей ярости. Кровь прилила к лицу, окрашивая его в багровый цвет. Он вскочил на ноги, запутавшись в простынях, и чуть не рухнул на ковер, сбив торшер. — Адель!!! — заорал он, и его крик сорвался на истеричный визг, эхом отразившийся от высоких потолков с лепниной. Он метнулся к двери, босыми ногами шлепая по паркету. С силой дернул золоченую ручку. Заперто изнутри. Он лихорадочно ощупал карманы брюк, небрежно брошенных на стуле. Ключ на месте. Он замер, тяжело, со свистом дыша. Его грудь ходила ходуном. Ключ у него. Дверь заперта на засов. Окна заколочены досками. Значит, она здесь. Она никуда не делась. Она в этой комнате. Спряталась. Играет с ним. Издевается. Наблюдает за его унижением. — Ах ты дрянь... — прошипел он, и слюна брызнула с пересохших губ. В порыве бешенства он схватил тяжелый прикроватный столик из красного дерева и с нечеловеческой силой опрокинул его. Грохот был оглушительным. Хрустальная ваза с цветами разлетелась вдребезги, вода разлилась лужей по ковру. Злосчастный фарфоровый чайник ударился о резную ножку кровати и раскололся на сотни острых белых осколков. — Выходи!!! — ревел он, начиная метаться по комнате, как раненый, загнанный зверь. Блондин срывал тяжелые шторы с карнизов, впуская в комнату беспощадный, яркий солнечный свет. Он переворачивал стулья, пинал пуфики, заглядывал под кровать, раздувая ноздри, как ищейка. Наконец, его безумный, блуждающий взгляд упал на массивный платяной шкаф из красного дерева, стоящий в темном углу. Дверца была едва заметно приоткрыта. Эммерих подскочил к нему в два гигантских прыжка и рванул створки на себя, едва не сорвав их с петель. Адель сидела там, на самом дне шкафа. Она вжалась в ворох своих пышных, шуршащих платьев, пытаясь слиться с тканью, стать невидимой. Она обхватила колени руками, сжавшись в тугой комок. Её глаза были расширены от ужаса, зрачки сузились в точки, но в них не было истеричных слез — только дикая, сфокусированная настороженность загнанного в угол зверька, который готов вцепиться в глотку перед смертью. — Вот ты где... — выдохнул Эммерих, тяжело дыша. Сначала его лицо дернулось, мышцы дрогнули, и оно приняло тошнотворно-сладкое, карикатурное выражение облегчения, похожее на плохую маску клоуна. — О, душа моя... Я так испугался. Ты решила поиграть в прятки? Иди ко мне, любимая... Не бойся... Он протянул к ней трясущуюся руку, ладонью вверх, как предлагают лакомство собаке. Адель вздрогнула и отшатнулась глубже в темноту шкафа, вжимаясь спиной в деревянную заднюю стенку, словно хотела пройти сквозь неё и исчезнуть. Это движение стало триггером. Маска заботы слетела мгновенно, с треском, обнажая истинный, звериный оскал. Лицо Эммериха покраснело еще сильнее, вены на шее вздулись канатами. Оно исказилось страшной гримасой ненависти, уязвленного самолюбия и унижения. — Не хочешь?! Он резко, рывком наклонился, схватил её за волосы — целой горстью, у корней — и с силой, не жалея, выдернул из шкафа, как тряпичную куклу. Адель вскрикнула от боли, но не успела сопротивляться. Он швырнул её на пол посреди комнаты. Она проехалась локтями по жесткому ворсу ковра, сдирая кожу до крови. — Ты думаешь, это смешно?! — заорал он, нависая над ней черной, грозовой тучей. — Ты думаешь, я идиот?! Ты опоила меня! Меня! Своего будущего мужа! Ты сделала из меня посмешище в моем собственном доме! Адель, морщась от острой, жгучей боли в голове (он вырвал клок волос, кожа головы горела огнем), быстро, по-солдатски перекатилась и поднялась на ноги. Она отступала от него к окну, держа дистанцию, готовая защищаться. Страх всё еще был — ледяной, липкий, сковывающий мышцы. Но новая, злая надежда на спасение и ледяное презрение к этому человеку давали ей силы стоять прямо. Она смотрела на него и видела не аристократа, а развалину. Помятый, с красными прожилками в глазах, в расстегнутой, мятой рубашке, от него разило потом, перегаром и безумием. — Ты выглядишь жалко, Эммерих, — выплюнула она ему в лицо. Слова вылетали, как пули. На её разбитых, опухших губах заиграла злая, саркастичная, победная ухмылка. — Посмотри на себя. Великий Линдхоф, хозяин жизни... которого вырубила девчонка одним поцелуем. Как же легко тебя обвести вокруг пальца. Стоило только поманить, пообещать сладкое, и ты поплыл, как влюбленный дурак. Твое эго больше твоего мозга. Эти слова ударили его больнее любой пощечины. Его хрупкое мужское эго, его гордость, его иллюзия абсолютной власти — всё было растоптано этой кривой ухмылкой и правдой. — Заткнись! — взревел он нечеловеческим голосом, окончательно теряя контроль над собой. Он замахнулся. Хлесткий, сухой звук удара разорвал тишину комнаты. Его тяжелая ладонь с размаху врезалась ей в скулу. Удар был такой силы, что голова Адель мотнулась в сторону, шейные позвонки хрустнули. Она не удержалась на ногах и отлетела к стене, больно ударившись плечом и затылком о деревянную панель. В глазах потемнело, полетели разноцветные искры. Во рту мгновенно появился густой, теплый, солоноватый вкус крови — зубы рассекли щеку изнутри. Щека снаружи вспыхнула огнем, ухо заложило, в голове зазвенело колоколом. Эммерих тяжело, хрипло дышал, стоя над ней. Его руки тряслись от бешенства, костяшки пальцев побелели, ногти впивались в ладони до крови. — Я хотел по-хорошему, — прошипел он, брызгая слюной. — Я хотел быть нежным. Я хотел чертовой сказки и романтики! Но ты... ты понимаешь только силу. Ты — дикое животное. Тебя нужно ломать. Тебя нужно дрессировать кнутом и голодом, как собаку. Он сделал широкий шаг к ней, схватил за подбородок влажными, дрожащими пальцами, больно сдавливая место удара, заставляя поднять окровавленное лицо. Он смотрел ей в глаза своими — налитыми кровью, безумными глазами маньяка. — Ты упустила свой шанс, Адель. Вчера я был готов любить тебя. Сегодня... — он наклонился к самому её уху, обжигая дыханием. — Сегодня ночью, после свадьбы, я буду иметь тебя. Жестко. Грубо. Без всякой прелюдии, без жалости. Я привяжу тебя к кровати и буду брать столько, сколько захочу, во все дыры, пока ты не охрипнешь от крика и мольбы о пощаде. И мне будет плевать, больно тебе или нет. Я научу тебя покорности через боль. Адель сглотнула вязкую кровь. Она смотрела на него с чистой, незамутненной ненавистью. В её взгляде не было мольбы. — Ты можешь взять мое тело, — прошипела она ему в лицо сквозь разбитую, распухающую губу. Каждое слово давалось с болью. — Но ты всегда будешь знать... каждую секунду... что тебе пришлось меня насиловать. Потому что по доброй воле я бы к тебе даже не прикоснулась. Ты всегда будешь знать, что я презираю тебя, Линдхоф. Ты мне противен. Эммерих отшатнулся, словно обжегся об её взгляд. Он оттолкнул её с отвращением, будто она была заразной прокаженной. Адель ударилась спиной о стену, сползла на пол, но не отвела взгляда, полного презрения. — Готовься, — бросил он ледяным тоном, направляясь к выходу и на ходу пытаясь застегнуть рубашку непослушными, дрожащими пальцами. — Полдень. Главный собор Сины. Назад дороги нет. Ты станешь моей женой, даже если мне придется тащить тебя к алтарю за волосы по всем ступеням собора, а священнику приставить пистолет к голове. Он распахнул дверь, едва не сорвав её с петель ударом ноги, и рявкнул в коридор так, что зазвенели хрустальные люстры: — Эй вы! Сюда! Живо, бестолочи! Две перепуганные насмерть горничные вбежали в комнату, прижимая руки к груди, семеня ножками. Они замерли на пороге при виде погрома, перевернутой мебели и окровавленной хозяйки у стены. — Приведите её в порядок, — приказал Эммерих, брезгливо указывая пальцем на Адель. — Замажьте синяк. Наложите тон в три, в пять слоев, мне плевать! Чтобы к алтарю она выглядела идеально. Если кто-то заметит след удара — я сдеру с вас кожу живьем и выставлю на улицу подыхать с голоду. Он бросил последний, уничтожающий взгляд на Адель, поправил воротник и вышел, чеканя шаг. Дверь захлопнулась с грохотом, от которого с потолка посыпалась белая штукатурка. В наступившей тишине громко, как удары молота по крышке гроба, тикали часы. Тик-так. Тик-так. До свадьбы оставалось три часа.

***

В просторной, светлой комнате пахло дорогой рисовой пудрой, лилиями, нафталином и... животным страхом. Этот запах, кислый и липкий, пробивался сквозь все ароматы дорогих духов, висел в воздухе тяжелой, удушливой дымкой, которую можно было резать ножом. Адель сидела перед высоким трюмо в массивной золоченой раме, абсолютно неподвижно, как фарфоровая кукла, которую забыли убрать в коробку. Её руки безвольно лежали на коленях, пальцы слегка подрагивали. Три служанки, затаив дыхание, колдовали над её лицом, двигаясь на цыпочках, боясь издать лишний звук, боясь потревожить этот хрупкий баланс. Главная задача была сложной, почти невыполнимой — скрыть лиловый, наливающийся чернотой кровоподтек на левой скуле, след утренней ярости жениха. Кисть мягко, ритмично касалась кожи, накладывая слой за слоем плотный, жирный бежевый грим, маскируя следы насилия. Как будто закрашивали не просто синяк, а саму её личность, стирая настоящую Адель, чтобы нарисовать новую, удобную маску. — Чуть плотнее здесь, Мария, — едва слышным шепотом скомандовала старшая служанка, и Адель заметила в зеркале, как мелко дрожат её морщинистые руки с кистью. Они все до смерти боялись гнева Хозяина. Ошибка, малейшая небрежность могла стоить им места, куска хлеба, а то и жизни. Адель смотрела в своё отражение, в эти пустые, остекленевшие серые глаза, в которых не осталось света, но не видела там девушку в свадебном наряде. Её взгляд расфокусировался, стал отсутствующим. Она смотрела сквозь стекло, сквозь слои грима, сквозь стены этого проклятого дома, сквозь само время. ...Щелчок пальцами по лбу. Резкий, обидный, отрезвляющий. — Эй, Фогель! Опять спишь на лекциях по тактике? — голос был звонким, наглым, по-юношески ломающимся и полным жизни. 104-й Кадетский корпус. Столовая. Вечер после изнурительных тренировок. Воздух был спертым, теплым, пахло вареной капустой, потом и дешевым хлебом. Шум, гам, звон ложек о жестяные миски, громкий, заразительный смех Конни где-то на фоне. Жан сидел напротив, по-хозяйски развалившись на стуле и закинув ногу на ногу. Он самодовольно ухмылялся, вертя в пальцах гнутую алюминиевую ложку. Его волосы тогда были короче, выбриты на висках, а в карих глазах горело столько глупых, наивных юношеских амбиций — попасть в Военную полицию, чтобы «пить хорошее вино, спать на мягком и жить в безопасности». — Я не сплю, Кирштайн, я медитирую, чтобы не слышать твоего бесконечного нытья, — огрызнулась Адель, потирая покрасневший лоб и скрывая улыбку. — Всё мечтаешь о мягкой подушке во Внутренних землях, пока другие будут умирать за стенами? — А ты всё мечтаешь сгинуть в пасти титана героем? — парировал он, наклоняясь ближе через стол, вторгаясь в её личное пространство. Его лицо было совсем рядом, она видела каждую веснушку, каждый шрам от бритвы. — Знаешь, Адель, с таким характером тебя даже титан выплюнет. Слишком горькая и колючая. — А тебя сожрет первым, — фыркнула она, пряча невольную улыбку в кружке с остывшим чаем. — Потому что ты набит соломой вместо мозгов. И самомнением. Они смотрели друг на друга — вечные соперники, вечные язвы, лидеры рейтинга. Искры летели при каждом разговоре. Но уже тогда, за этой показной бравадой и колючими шутками, в его взгляде она видела что-то еще. Искру неподдельного интереса. Живую, настоящую теплоту, которую он так старательно прятал за маской циника. — Миледи? Мы закончили с лицом. Нужно надевать платье. Господин торопит. Голос служанки прозвучал как гром среди ясного неба, вырывая её из теплого, уютного кокона воспоминаний в холодную, серую реальность. Адель моргнула. Отражение в зеркале было безупречным и чужим. Никакого синяка. Идеальная фарфоровая маска вместо лица. Она медленно встала. Тело казалось чужим, деревянным, налитым свинцом. Платье было чудовищно красивым и просто чудовищным. Белый тяжелый шелк, расшитый тысячами мелких речных жемчужин, каждая из которых, казалось, весила тонну грехов. Корсет затянули так туго, что ребра заныли старой болью, а дыхание стало поверхностным, крошечными, жалкими глотками. Когда на неё накинули длинную кружевную фату, закрывающую лицо, мир вокруг стал мутным, расплывчатым, словно она смотрела на него сквозь саван или густой утренний туман на кладбище. Её вывели из комнаты под руки, как арестантку, ведомую на эшафот. Бесконечные коридоры, винтовые лестницы, портреты предков Линдхофа, провожающие её осуждающими, холодными взглядами с полотен. Всё как в дурном, сюрреалистичном сне. Внизу, у парадного входа, ждал открытый белый экипаж, запряженный четверкой лошадей в белых плюмажах, чтобы отвезти их в Собор. Эммерих уже уехал — по традиции жених и невеста не должны были видеться перед церемонией. Лицемерие традиций. Она села в карету. Дверца захлопнулась с мягким щелчком, отрезая путь к бегству. Экипаж тронулся. Колеса мерно застучали по брусчатке. Этот ритм, вибрация пола кареты напомнили ей другой звук. Стук сердца. Громкий, бешеный, живой, отдающий в ушах после боя. Стохесс. Вечер после поимки Женской Особи. Город лежал в руинах, улицы были завалены обломками. В воздухе висела пыль разрушенных зданий и сладковатый, тошнотворный пар от испаряющихся титанов. Усталость была такой, что колени дрожали, а руки не держали клинок. Адель сидела на каком-то перевернутом ящике в темном переулке, пытаясь грязной тряпкой оттереть черную копоть с лица. Жан подошел тихо, неслышно. Он больше не был тем наглым мальчишкой из кадетки. Смерть Марко и жестокая реальность войны стерли с него спесь, заострили черты лица, оставив мужчину, на которого можно положиться в аду. Он молча протянул ей свою помятую флягу с водой. — Ты как? — спросил он хрипло, садясь рядом на холодные камни, плечом к плечу. — Жива, — выдохнула она, принимая воду дрожащими руками. Их пальцы на секунду соприкоснулись на металле фляги. Его рука была горячей, шершавой, грязной, в мозолях от приводов, но такой надежной. Живой. — Я видел, как ты маневрировала там, у стены... — он замялся, глядя в сторону, на кровавый закат, а потом посмотрел ей прямо в глаза. — Ты молодец, Адель. Я... я испугался, когда твой трос оборвался. Не делай так больше. Пожалуйста. Я не хочу тебя хоронить. В тот момент не было шуток. Было только осознание того, что в этом безумном мире, где людей едят заживо и предают друзья, они есть друг у друга. И это тихое «не делай так больше» звучало громче и важнее, чем тысяча пафосных признаний в любви. Карета остановилась, качнувшись на рессорах. Адель выглянула в окно сквозь кружево фаты. Главный Собор Сины возвышался над площадью каменным готическим гигантом, его шпили протыкали небо. Площадь была забита людьми — зеваками, знатью, усиленной охраной. Колокола начали звонить. Гулкий, низкий, вибрирующий звук. Торжественный для толпы, похоронный набат для неё. Дверь распахнули лакеи. Сотни глаз уставились на невесту. Адель вышла, опираясь на руку лакея, как кукла. Яркое полуденное солнце ударило в глаза, ослепило, но не согрело. Её бил мелкий озноб. У подножия широкой лестницы её встретил отец. Лорд Фогель. Он должен был вести её к алтарю. Он выглядел серым, сгорбленным, постаревшим. Его руки в белых перчатках дрожали еще сильнее, чем вчера, опираясь на трость. Он не смел поднять на неё глаза, полные стыда. — Прости меня, дочка... — прошептал он одними губами, когда она взяла его под локоть. Его голос был сухим, ломким, как ветка. — У нас нет выбора... Они убьют маму... — Идем, папа, — безжизненно, ровно ответила она, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. — Просто идем. Не падай. Не дай им повода смеяться. Орган грянул свадебный марш. Звук был мощным, он вибрировал в груди, подавлял волю, прижимал к земле. Тяжелые дубовые двери отворились. Они вошли в неф. Длинная красная ковровая дорожка тянулась бесконечно далеко, через весь огромный зал, к алтарю, как река крови. Там, в мерцающем свете сотен свечей и цветных витражей, стоял Эммерих. Он был великолепен в черном фраке, его поза была гордой, лицо сияло торжеством победителя. Синяк под его глазом был так же искусно замазан, как и у неё. Они были идеальной парой красивых лжецов. Адель сделала первый шаг. Ноги в туфлях казались свинцовыми. Шаг. Она вспомнила, как Жан учил её готовить омлет на костре, и они сожгли его до углей, смеясь до коликов в животе, перепачканные сажей, пока инструктор Шадис не наказал их за шум бегом под дождем. Шаг. Она вспомнила его широкую спину в зеленом плаще с Крыльями Свободы, летящую впереди строя, разрезающую воздух. Его уверенность, дающую силы другим. Шаг. И самое больное. Самое свежее. То, что разрывало сердце на кровавые части. Хижина в лесу. Кажется, всего несколько дней назад. Или вечность? Или в прошлой жизни? Ночь была тихой, за окном мирно стрекотали цикады, дождь кончился. Они лежали под одним колючим, старым шерстяным одеялом, на узкой кровати, сплетенные телами, уставшие после дежурства, но абсолютно, невероятно счастливые в этом крошечном пузыре безопасности. Жан лениво перебирал её распущенные волосы, накручивая светлый локон на палец. Он был таким расслабленным, таким открытым, пах дымом, мылом и лесом. — Знаешь, — прошептал он ей в макушку, и его низкий голос вибрировал у неё в груди. — Когда мы вернем стену Мария... Когда всё это дерьмо закончится... Я хочу дом. Не в пыльном Тросте, и не во Внутренних, где одни лицемеры и интриги. Где-нибудь в предгорьях. Чтобы было тихо, чтобы рядом текла река и был лес. Адель подняла голову, упираясь острым подбородком ему в грудь, заглядывая в его теплые карие глаза. — Ты приглашаешь меня в гости, Кирштайн? Он улыбнулся — той самой мягкой, редкой, немного кривой улыбкой, предназначенной только ей. Улыбкой, от которой у неё замирало сердце и хотелось жить вечно. — Я приглашаю тебя насовсем, глупая. Я не хочу там быть один. Я хочу просыпаться и видеть, как ты воруешь у меня одеяло каждое утро. — Я не ворую, я восстанавливаю социальную справедливость, — прошептала она, целуя его в ямочку на щеке. — Я люблю тебя, Адель, — сказал он тогда. Внезапно. Серьезно. Без тени шутки. — И я тебя, Жан. До последнего вздоха. Воспоминание оборвалось, как перетянутая струна лютни. Резко. Больно. С кровью. Адель моргнула, и на длинной реснице под фатой повисла предательская слеза. «До последнего вздоха». А потом был лес. Выстрелы арбалетов. Кровь на траве. Хруст костей. И Жан, лежащий в грязи, не двигаясь, с разбитым лицом. Она дошла до алтаря. Музыка стихла, оставив после себя звенящую, мертвую тишину. Отец дрожащей рукой передал её ладонь Эммериху. Пальцы Линдхофа тут же сомкнулись на её руке — влажно, крепко, по-хозяйски. Как стальной капкан. Он наклонился к ней, сияя белозубой улыбкой для гостей, и прошептал едва слышно, сквозь зубы, чтобы никто не услышал: — Ты великолепна, моя королева. И ты почти моя. Не вздумай глупить. Помни про ухо матери. Адель посмотрела на священника — старого человека в богатой золотой рясе. Его губы шевелились, но слова молитвы звучали как белый шум, как гул воды в ушах утопленника. Внутри неё кричала, билась в истерике маленькая девочка, царапая стены души:  «Жан! Жан, где же ты?! Ты обещал дом в предгорьях! Ты обещал, что мы выживем! Почему ты меня оставил?! Забери меня отсюда!» Но холодный, циничный разум солдата констатировал факты: чуда не будет. Жан мертв или искалечен где-то в лесу. Разведка разбита или бежала. А она стоит здесь, и через минуту она скажет «да» чудовищу, убийце своего счастья, чтобы спасти родителей. Священник прокашлялся, обвел взглядом зал и торжественно, громко произнес, обращаясь к мужчине: — Согласны ли вы, барон Эммерих фон Линдхоф, взять в жены эту женщину, любить и оберегать её в горе и в радости, пока смерть не разлучит вас? — Согласен, — голос Эммериха прозвучал твердо, уверенно, на весь собор. — Согласны ли вы, леди Аделина фон Фогель... Девушка опустила глаза на букет белых лилий в своих руках. Лепестки дрожали в такт её сбитому дыханию. Она чувствовала, как невидимая петля на шее затягивается, перекрывая кислород. «Прости меня, Жан. Я пыталась. Я правда пыталась бороться. Но я не могу их убить». Она открыла рот, чтобы произнести слова, которые закончат её жизнь.

***

Час назад. Поместье Линдхофов. Копыта лошадей выбивали снопы желтых искр из брусчатки, грохоча как камнепад. Отряд Леви летел по улицам богатого квартала, игнорируя испуганные крики прохожих, проклятия кучеров и перевернутые телеги торговцев. Они двигались единым, смертоносным клином, разрезая толпу. Ворота поместья Линдхофов приближались, вырастая перед глазами черной кованой преградой, украшенной золочеными гербами рода — грифонами, терзающими змей. — Вперед! Не сбавлять темп! — скомандовал Леви, прижимаясь к шее коня. Ворота не были заперты. Они поддались с жалобным, ржавым скрипом, открывая вид на идеальный, ухоженный двор, вымощенный белым камнем. Слишком тихий. Слишком пустой. Ни охраны в будках, ни суетливых лакеев, полирующих кареты, ни экипажей гостей. Никакой суеты, которая обычно царит в богатом доме перед большим торжеством. Окна зияли темными провалами, словно глазницы черепа. Только ветер гонял сухие, коричневые листья по гравию с сухим шуршанием. Это место напоминало не дом жениха, а склеп. Жан спрыгнул с повозки еще до полной остановки, рискуя переломать ноги. Его сапоги ударились о землю, и он тут же пошатнулся, едва не рухнув на колени. Резкая, ослепляющая боль прошила грудную клетку, отдаваясь в сломанных ребрах раскаленными иглами. Мир на секунду потемнел, легкие сжались в спазме, отказываясь вдыхать. Несколько дней назад его избивали ногами в тяжелых сапогах. Сегодня он заставил свое тело забыть об этом, но тело мстило. Он удержался на ногах только на чистой силе воли и ярости. — Адель! — заорал он, врываясь в тяжелые парадные двери, выбивая их плечом. Эхо его голоса прокатилось по пустым, гулким холлам, отражаясь от холодного мрамора стен и высоких потолков. — Адель!!! Тишина. Мертвая, издевательская тишина. Он бежал по широкой парадной лестнице, перепрыгивая через ступени, задыхаясь. Каждый шаг отдавался глухим ударом в висках. Пот заливал глаза, смешиваясь с грязью на лице. Он хватался за перила, подтягивая себя вверх, потому что ноги уже отказывались служить. — Проверяйте первый этаж! Кухню, подвалы! — донесся снизу командный голос Ханджи, уже раздающей приказы отряду. — Жан, наверх! Армин, Микаса — за ним! Кирштайн добежал до нужного этажа. Он догадывался, где она могла быть. Он чувствовал. Он с размаху, не останавливаясь, ударил здоровым плечом в высокую двустворчатую дверь главной спальни. Замок хрустнул, дерево жалобно треснуло и поддалось. Жан влетел внутрь с обнаженным клинком, сжатым в побелевших пальцах, готовый рубить, готовый убивать любого, кто посмеет встать между ним и ею... Но убивать было некого. Комната была пуста. И разгромлена. Это было поле битвы, а не спальня невесты. Тяжелый прикроватный столик перевернут. Дорогая ваза разбита вдребезги, вода впиталась в ковер темным пятном. Осколки зеркала хрустели под сапогами, отражая его собственное искаженное, безумное лицо. Разбросанные платья лежали цветными тряпками, словно здесь прошла буря. На полу валялись увядшие, растоптанные бутоны белых лилий, похожие на мертвых птиц. Но самое страшное — это запах. В спертом воздухе комнаты, несмотря на распахнутые настежь двери шкафов, все еще витал легкий, едва уловимый аромат её лавандовых духов. Но он был безнадежно испорчен, смешан с тяжелым, кислым запахом перегара, мужского мускусного одеколона и... страха. Запах насилия. — Нет... — выдохнул Жан, и клинок со звоном выпал из его ослабевшей руки на паркет. Он подошел к огромной кровати под балдахином. Простыни были смяты, скручены в жгуты, словно кто-то метался на них в агонии. Одна подушка валялась на полу. Он коснулся простыни дрожащей рукой, надеясь почувствовать хоть каплю тепла. Ледяная. Холод пронзил его пальцы, добравшись до самого сердца. — Нет, нет, нет... — шептал он, начиная метаться по комнате как загнанный зверь. Он открывал пустые шкафы, заглядывал за ширму, словно она могла спрятаться там, как в детстве, играя в прятки. — Адель! Отзовись! Пожалуйста! Я здесь! Его взгляд упал на прикроватный столик. Там стояла пустая чашка. Рядом — горшок с фикусом, земля в котором была влажной и пахла лекарствами. Она боролась. Она пыталась что-то сделать. Но её здесь нет. В комнату вбежали Саша и Конни, тяжело дыша, с оружием наготове. — Жан! — шатенка запыхалась, её лицо было красным. — Кухня пуста! Еда остыла! Конюшни пусты, свежих следов нет! Они уехали! — Куда?! — Жан резко развернулся к ним. В его глазах плескалось чистое, неразбавленное безумие. Он схватил Сашу за плечи, забыв о силе. — Куда он её увез?! Где слуги?! Где хоть кто-то?! В углу комнаты, за тяжелой бархатной шторой темно-винного цвета, послышался тихий, мышиный шорох. Парень метнулся туда мгновенно, срывая ткань с карниза. Пыль взметнулась в воздух. Там, вжавшись в угол, сидела служанка — с серыми глазами и пучком русых волос. Она тряслась мелкой дрожью, прижимая к груди накрахмаленный передник, как щит. Увидев форму Разведкорпуса и безумного парня с разбитым лицом, она вскрикнула и закрыла голову руками. Жан упал перед ней на колени, игнорируя пронзительную боль в ребрах. Он схватил её за плечи, встряхивая, заставляя смотреть на себя. — Где она?! — прорычал он ей в лицо. — Где леди Адель?! Говори, или я разнесу этот дом по кирпичику! Девушка подняла на него полные слез, расширенные от ужаса глаза. — В Соборе... — прошептала она срывающимся, сиплым голосом. — В главном Соборе Сины... Господин увез её больше часа назад... Все уехали... — Зачем? — Жан сжал её плечи сильнее. — Что там происходит? — Свадьба... — выдохнула служанка и заплакала. — Церемония... она уже началась. Он сказал, что если она не согласится, он убьет её родителей... Парень отшатнулся, словно получил удар кувалдой под дых. Он сел на пятки, опустив руки. Час назад. Она там. Одна. Против него. Под шантажом. — Мы опоздали, — прошептал Конни, побледнев. — Жан... мы не успеем. Собор на другом конце округа. — Отставить панику! — ледяной, спокойный голос Леви разрезал начинающуюся истерику, как острый нож масло. Капитан стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Он был спокоен и собран, хотя его взгляд, скользнувший по разгромленной комнате и лилиям на полу, стал тяжелым, как свинец. — Час — это много. Но эти аристократические крысы любят слушать свой голос, — произнес он, входя в комнату. Он пнул осколок зеркала носком сапога. — Линдхоф тщеславен. Он захочет устроить шоу. Длинные речи, музыка, клятвы... У нас есть шанс. Он развернулся, и его зеленый плащ хлопнул на сквозняке. — Живо по коням. Выжимаем из лошадей всё, что можно. Если загоним — побежим пешком. Если сломаем ноги — поползем. Мы идем срывать свадьбу. Жан медленно поднялся. Боль в ребрах больше не имела значения. Ничего не имело значения, кроме времени. Он бросил последний взгляд на разгромленную комнату, на смятую, оскверненную постель, где Адель провела, возможно, самую страшную ночь в своей жизни. Его взгляд зацепился за белую ленту, забытую на полу. Он наклонился, поднял её и сжал в кулаке. — Я иду, Адель, — прошептал он одними губами, и в его глазах зажегся страшный огонь. — Только не говори «да». Держись. Я уже рядом. Он вылетел из комнаты первым, забыв про усталость, забыв про боль, превратившись в живой сгусток энергии и цели. Настоящее время. Главный Собор Сины. Время здесь не шло. Оно умирало, мучительно медленно, секунда за секундой, истекая горячим воском сотен поминальных свечей. Воздух под высокими сводами был густым, сладковато-приторным от церковного ладана, дорогих духов гостей и запаха сотен лилий. Адель казалось, что она дышит теплым, вязким сиропом, который забивает легкие, склеивая их изнутри. Она стояла на коленях перед алтарем на красной подушечке. Холодный камень пола холодил колени даже через плотную ткань платья. Рядом возвышался Эммерих. Он был скалой — непоколебимый, уверенный, излучающий хозяйское, самодовольное спокойствие. Он держал её за руку. Нежно для зрителей, но стальной, болезненной хваткой для неё. Его большой палец медленно, ритмично поглаживал тыльную сторону её ладони, надавливая на косточки. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Этот жест, призванный успокаивать, вызывал у Адель лишь тошноту и дикое желание содрать с себя кожу в том месте, где он её касался. Священник, старый, тучный мужчина в расшитых золотом ризах, читал проповедь. Его голос был монотонным гулом, от которого клонило в сон и в черное отчаяние одновременно. — ...Ибо брак есть священный союз, скрепленный перед лицом Стен и Бога, — бубнил он, слюнявя палец и переворачивая страницу толстой книги. — Союз двух душ, призванный принести мир, процветание и продолжение рода... Адель смотрела в одну точку — на сложный золотой узор на рясе священника, пытаясь загипнотизировать себя. В голове было пусто. Эмоции выгорели дотла. Остался только животный, парализующий страх за родителей и глухая, ноющая боль в груди, там, где раньше билось живое сердце. «Жан... — мысленно звала она, уже не надеясь на ответ, прощаясь с призраком. — Если ты слышишь меня где-то там... Прости. Я люблю тебя. Прощай». Священник наконец оторвался от книги. Он поправил очки, обвел взглядом зал, полный нарядных гостей, и сделал паузу. Театральную, долгую, мучительную паузу. — Если есть среди присутствующих тот, — его голос возвысился, торжественно эхом отражаясь от купола, — кто знает причину, препятствующую этому священному союзу... Пусть скажет сейчас. Или замолкнет навеки. Тишина. Абсолютная, звенящая, мертвая тишина, в которой можно было услышать, как падает пылинка. Казалось, даже свечи перестали трещать. Гости замерли, боясь вздохнуть, боясь пошевелиться. Адель чувствовала, как кровь тяжелым молотом стучит в висках. Тук-тук... Тук-тук... Секунды растягивались в часы. Она ждала. Всем своим существом, каждой клеткой тела она ждала чуда. Скрипа двери. Крика. Хоть чего-нибудь. Знака свыше. Она чувствовала спиной взгляд отца — тяжелый, полный вины, боли и бессилия. Он молчал. Все молчали. Эммерих рядом глубоко, шумно вздохнул — это был вздох облегчения и окончательного торжества. Уголок его губ дрогнул, растягиваясь в победной улыбке. Он чуть сильнее сжал её пальцы, наклонившись к ней едва заметно. — Видишь? — его шепот был похож на шипение ядовитой змеи. — Ты моя. Никто не придет. Смирись, девочка. Надежда, та последняя, крохотная искорка, которую она берегла все эти дни, дрогнула на ветру реальности и погасла. Мир почернел. Священник кивнул сам себе, удовлетворенный тишиной, и открыл рот, чтобы продолжить обряд. БААААМ!!! Звук был таким, словно сам Колоссальный титан ударил кулаком по воротам, или в собор ударила молния. Массивные дубовые двери собора, запертые на тяжелые кованые засовы, распахнулись с чудовищным грохотом, ударившись о каменные стены так, что с потолка посыпалась вековая штукатурка. Поток яркого, ослепительного солнечного света ворвался в полумрак храма, разрезая его пополам. Резкий порыв ветра подхватил пламя свечей, и половина из них мгновенно погасла, погрузив алтарь в тень. Все головы в зале — сотни людей — резко, как по команде, повернулись к входу. В дверном проеме, в ореоле света и кружащейся золотой пыли, стоял силуэт. Он тяжело, загнанно дышал. Его плечи поднимались и опускались в бешеном ритме. Зеленый плащ Разведки, порванный и грязный, развевался за спиной как крылья падшего ангела возмездия. Бинты на груди, виднеющиеся под расстегнутой курткой, пропитались свежей, алой кровью. Лицо было в ссадинах, синяках и черной копоти. Но его глаза горели огнем, способным сжечь этот город и весь мир дотла. — Я ПРОТИВ!!! Этот крик был не человеческим. Это был рев раненого зверя. Рев боли, ярости и отчаяния. Он ударил по ушам, заставив стекла в цветных витражах задрожать. Жан Кирштайн сделал шаг вперед, переступая порог, шатаясь от боли, но не падая. — Я против этого фарса! — заорал он, срывая голос в хрип. — Убери от неё свои грязные руки, Линдхоф! Адель подняла голову. Её глаза расширились до предела, рот приоткрылся в немом крике. Она не верила. Она моргала, думая, что это предсмертная галлюцинация, порожденная безумием. — Жан?.. — прошептала она одними губами. — Стража! — взвизгнул Эммерих. Его лицо перекосилось от животного ужаса и ярости. Весь аристократический лоск слетел с него в мгновение ока, обнажив истеричку. — Убить его! Взять его! Это государственный преступник! Стреляйте! Паника накрыла зал цунами. Дамы завизжали, мужчины бросились врассыпную, опрокидывая скамьи и топча цветы. Двое личных гвардейцев Эммериха, стоявших в тенях колонн, бросились на Жана, выхватывая длинные мечи. Но Жан даже не замедлил шаг. Дзынь! Звон разбитого стекла сверху. Из боковых окон под самым куполом посыпался дождь из разноцветных осколков витражей. На тросах УПМ в зал влетели тени. — Разведкорпус! — разнесся властный, ледяной голос Леви, усиленный акустикой собора. — Взять под контроль периметр! Никому не двигаться! Микаса приземлилась прямо перед бегущим гвардейцем, и её удар ногой с разворота отправил его в полет через три ряда скамеек. Саша и Конни, влетевшие следом, отсекли путь остальной охране, нацелив клинки. — Жан, иди! — крикнула Саша, натягивая тетиву лука. — Мы их задержим! Ему не нужно было повторять. Он бежал. Хромая, спотыкаясь, превозмогая адскую боль в сломанных ребрах, он бежал по бесконечной красной ковровой дорожке к алтарю. Он видел только её. Адель. В этом пышном белом платье, похожем на саван, с этим ужасным синяком на скуле, едва скрытым гримом, с этими серыми глазами, полными слез. — Адель! — его голос дрожал. — Адель! Она наконец поверила. Оцепенение спало. Адель вскочила с колен, отбрасывая в сторону ненавистный букет лилий. — Жан! Слезы хлынули из глаз неудержимым потоком. Она рванулась ему навстречу. Она бежала, путаясь в тяжелом, расшитом жемчугом подоле, протягивая к нему руки. — Ты живой! Ты пришел! Они сближались стремительно. Пять метров. Три метра. Она видела каждую царапину на его лице, видела ту самую родную ямочку на щеке, искаженную гримасой боли и напряжения. Жан протянул руку, его пальцы в грязной перчатке тянулись к ней, дрожа от напряжения. — Иди ко мне! — хрипел он. — Я здесь! Я заберу тебя! Никто тебя больше не тронет! Она уже чувствовала тепло его ладони, исходящее волнами. Еще полсекунды. Еще миллиметр. Их пальцы почти соприкоснулись... Резкий, грубый рывок назад. Адель вскрикнула, когда её тело дернуло с такой силой, что в глазах потемнело, а шея хрустнула. Она потеряла равновесие и спиной врезалась в чью-то твердую, напряженную грудь. Железная рука обвила её талию, выбивая остатки воздуха из легких. — НИ С МЕСТА!!! Адель застыла, превратившись в соляной столб. Холодная, обжигающая сталь коснулась её горла. Лезвие фамильного ножа, острое как бритва, вжалось в нежную кожу прямо над ключицей, там, где билась жилка. Она почувствовала, как по шее потекла тонкая, горячая струйка крови, щекоча кожу. Эммерих стоял за её спиной, тяжело, прерывисто дыша ей в ухо. Его сердце колотилось о её лопатки как безумный молот. Его рука тряслась от адреналина, и нож опасно гулял у сонной артерии. — Еще шаг! — заорал он, брызгая слюной в её волосы. — Еще один шаг, Кирштайн, и я вскрою ей горло как свинье! Клянусь, я это сделаю! Я не блефую! Шатен застыл как вкопанный в метре от них. Его рука всё еще была протянута вперед, висевшая в воздухе в жесте несостоявшегося спасения. Его лицо побелело, кровь отхлынула, превратив его в маску чистого ужаса. — Нет... — выдохнул он. — Эммерих, стой. Не делай глупостей. Опусти нож. — Глупостей?! — истерически рассмеялся Линдхоф. Этот смех был страшным, ломаным, похожим на лай гиены. — Ты у меня всё забрал! Власть, репутацию, деньги, уважение! А теперь хочешь забрать её?! Мою жену?! Он дернул Адель сильнее, прижимая к себе до боли, закрываясь ею как живым щитом. — Нет! Она моя! Слышишь, щенок?! Она принадлежит мне по праву! Я купил её! Адель задыхалась от слез и страха. — Жан... — всхлипнула она, чувствуя, как лезвие режет кожу при каждом слове, при каждом глотке. Её мир сузился до блеска стали у подбородка и расширенных от ужаса, полных боли карих глаз Жана напротив. — Отпусти её, — голос парня дрожал, он впервые в жизни умолял врага. Он медленно, демонстративно опустил руки, показывая пустые ладони. — Посмотри вокруг, Эммерих. Всё кончено. Здание окружено. Тебе не уйти. Отпусти её, и, может быть, ты останешься жив. Леви не убьет тебя, если ты сдашься. — Жив? В тюрьме? Гнить в камере?! — прошипел Эммерих ей на ухо с безумной ненавистью. — Нет уж. Если она не будет моей женой... она будет моим билетом в ад. Мы уйдем вместе. Его глаза безумно бегали по залу, видя, как разведчики окружают алтарь, отсекая пути отхода. Леви стоял на балконе хора, держа клинок наготове, но не двигался — риск задеть Адель был слишком велик. — Никто не получит её, кроме меня, — прошептал Эммерих с фанатичной, больной одержимостью, прижимаясь щекой к её виску. — Мы умрем вместе, дорогая. Прямо здесь, у алтаря. Романтично, правда? Как в сказке. Адель зарыдала в голос, чувствуя, как смерть дышит ей в затылок перегаром и безумием, а Жан стоял напротив, всего в шаге, таком близком и таком далеком, и не мог сделать ничего, кроме как смотреть, как любовь всей его жизни балансирует на острие ножа психопата.