Клятва на крови

В огромном, величественном нефе собора повисла звенящая, ватная тишина. Она была не просто отсутствием звука — она была физически плотной субстанцией, давила на барабанные перепонки, забивалась в нос вместе с пылью веков. Эту тишину нарушало лишь тяжелое, влажное, сиплое дыхание Эммериха прямо над ухом Адель и её собственные судорожные, рваные всхлипы, которые раздирали саднящее горло, словно осколки стекла. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь осколки витражей под самым куполом, падал на них косыми, разноцветными лучами. Красный, синий, золотой — они разрезали полумрак, словно небесные прожекторы на сцене жестокого, кровавого театра. В этих лучах медленно, гипнотически кружились миллионы золотых пылинок. Они танцевали свой бесконечный вальс, совершенно безразличные к трагедии, разворачивающейся внизу, на холодном мраморе. Время, казалось, загустело, превратившись в вязкий янтарь, в котором навечно застыли эти трое. Жан стоял всего в метре от них. Один метр. Сто сантиметров. Для солдата, оснащенного устройством пространственного маневрирования, этого расстояния не существовало. Это меньше мгновения, меньше удара сердца. Но сейчас этот метр превратился в бесконечную, непреодолимую пропасть, на дне которой скалилась смерть. Его руки, опущенные вниз в жесте вынужденной, мучительной капитуляции, мелко дрожали. Не от страха за себя — от ужаса осознания собственного бессилия. Он был воином. Он убивал титанов, разрывая их плоть лезвиями. Он прошел через ад Троста, где людей перемалывали как зерно. Он пережил зачистку Стохесса и предательства тех, с кем делил хлеб. Но сейчас, стоя перед безумцем с ножом, он чувствовал себя абсолютно, сокрушительно ничтожным. Маленьким мальчиком, у которого на глазах ломают самую любимую игрушку, а он пригвожден к месту невидимыми гвоздями. Каждый вдох давался Жану с болью — сломанные в лесу ребра горели огнем при малейшем движении грудной клетки, словно под кожу залили расплавленный свинец. Но эта физическая боль была лишь бледной тенью того пожара, что бушевал в его душе. Его взгляд был прикован к лезвию. Острый, как бритва, фамильный нож вдавливался в нежную, белую кожу на шее Адель. Он видел, как сталь чуть прогибает эпидермис, видел пульсирующую голубую жилку яремной вены, бьющуюся в сантиметре от острия. Один нервный тик безумца, один лишний вдох, один громкий звук — и холодная сталь перережет тонкую нить жизни, которая была Жану дороже собственной. Эммерих Линдхоф, упиваясь этой безграничной властью, этим абсолютным, божественным контролем над ситуацией, вдруг успокоился. Его грудь перестала так бешено вздыматься, дыхание выровнялось. Безумная, искаженная страхом погони и яростью улыбка на его губах стала мягкой, почти мечтательной. Это изменение делало происходящее еще более жутким, противоестественным. Он сильнее прижал Адель к себе, словно обнимая любимую, но капризную фарфоровую куклу, которую наконец-то получил в полное, безраздельное пользование. Его левая рука, собственнически лежащая на её талии, сжала белый шелк платья до треска ткани. — Ты ведь не понимаешь, Кирштайн, — прошептал он. Его тихий, бархатный голос мистическим эхом разнесся под сводами собора, отражаясь от каменных стен и ликов святых, взиравших на них с фресок. — Ты смотришь на меня и видишь монстра. Думаешь, это просто каприз избалованного аристократа? Блажь богача, которому отказали? Нет... Ты ничего не знаешь. Ты слишком примитивен, чтобы понять. Он зарылся носом в волосы Адель, глубоко, с извращенным, почти религиозным наслаждением вдыхая их аромат. Для него не существовало ни запаха гари, ни пота, ни крови. Только она. Нож у её горла при этом не дрогнул ни на миллиметр. Рука Эммериха была твердой, как рука хирурга. — Этот мир... он болен, Жан. Он гниет, — продолжал Эммерих, раскачиваясь с ней в такт неслышной музыке. — Стены — это клетка для скота. Люди в них — грязь. Ложь, предательство, война, титаны... Всё это оскверняет её. Адель слишком чиста для этого навоза, в котором вы все копошитесь. В детстве... меня никто не замечал. Я был бледной тенью, мебелью. Пока не появилась она. Маленькая Адель Фогель в голубом платье с бантами. Она посмотрела на меня как на человека. И я понял свою миссию. Я должен не просто владеть ею. Я должен спасти её. Забрать её отсюда. Туда, где никто не сможет её испачкать. Даже ты. Особенно ты. Адель замерла, слушая этот бред. Время для неё распалось на атомы. Она чувствовала каждую деталь с болезненной остротой: микроскопические брызги его слюны на мочке уха, тошнотворный, густой запах дорогого бренди, смешанный с металлическим запахом его возбуждения. Она чувствовала холод лезвия, которое стало продолжением её собственной кожи. Но её взгляд был прикован к одной точке. Прямо перед ней стоял Жан. Она видела его так четко, словно смотрела в мощный бинокль. Она видела, как по его грязному, испачканному сажей и кровью лицу течет пот, оставляя светлые дорожки на щеках. Она видела, как раздуваются крылья его носа, жадно втягивая воздух. Она видела его карие глаза, расширенные от животного ужаса. В них плескалась паника. Жан не знал, что делать. Она видела это. Он лихорадочно перебирал варианты, и она читала эти варианты по его бегающим зрачкам. Ривок влево? Нет. Эммерих стоит вплотную к стене алтаря, он прикрывается её телом как щитом. Любое движение Жана — и нож перережет ей горло рефлекторно. Бросок ножа? Слишком далеко. У Жана дрожат руки от перенапряжения. Шанс попасть Эммериху в глаз — один на миллион. Шанс убить её — девяносто девять. Переговоры? Бесполезно. Линдхоф не здесь. Он в своем выдуманном мире, где он — герой-спаситель. Доводы рассудка для него — пустой звук. Жан снова встретился с ней взглядом. В его глазах стояла немая мольба: «Подожди. Я что-нибудь придумаю. Я обязательно что-нибудь придумаю. Только не умирай». И в этот бесконечно долгий момент, растянувшийся в вечность, внутри Адель что-то произошло. Плечи, которые до этого сотрясались от беззвучных рыданий, вдруг замерли. Дрожь прекратилась мгновенно, словно кто-то невидимый дернул за рубильник, отключая страх. Это не было смирением. Это было осознанием. Холодным, кристально чистым математическим расчетом. «Если я буду ждать, мы погибнем оба», — пронеслось у неё в голове. Эммерих не отпустит её. Никогда. Сейчас ворвутся солдаты, начнется суматоха. Он запаникует и ударит. Или Жан бросится вперед и получит пулю от охраны, которая может быть где-то рядом, или сам напорется на нож. Пока она — заложница, Эммерих — хозяин положения. Он диктует условия. Жан связан по рукам и ногам её беспомощностью. Чтобы спасти Жана, она должна перестать быть жертвой. Она должна забрать у Эммериха его щит. Себя. Она моргнула, и слезы высохли. Её серые глаза, еще секунду назад полные влажной паники, потемнели. Они стали похожи на грозовое небо перед ударом молнии. Взгляд стал стеклянным, пустым и пугающе спокойным. Жан знал этот взгляд. Он видел его сотни раз за Стенами. Он видел его у Марко перед смертью, у Армина перед прыжком в горячий пар Колоссального, у Эрвина Смита перед самоубийственной атакой на Звероподобного. Это был взгляд солдата, который уже принял факт своей смерти. Солдата, который разменивает свою жизнь на победу. Взгляд смертника. — Нет... — беззвучно, одними губами прошептал Жан. Он прочитал её мысли. Он понял всё за секунду до того, как это случилось. Кровь отхлынула от его лица. — Адель, нет... Не делай этого... Пожалуйста... Но она уже перешагнула черту. В её голове щелкнул стальной затвор винтовки. Решение было принято. Оно было твердым, тяжелым и холодным, как камень. — Эммерих, — тихо произнесла она. Её голос изменился до неузнаваемости. Он больше не дрожал, не срывался на визг. Он был низким, спокойным и ровным. Линдхоф осекся на полуслове своей безумной исповеди. Он удивился перемене в её тоне, в её осанке. Тело в его руках перестало быть мягким и податливым, оно напряглось, превратившись в натянутую струну. — Что, любовь моя? — он чуть ослабил хватку, с любопытством пытаясь заглянуть ей в лицо, ожидая увидеть там покорность, признание его правоты, мольбу о пощаде. Адель медленно, почти торжественно подняла подбородок. Это движение открыло её беззащитное горло еще больше. Она намеренно, демонстративно подставила пульсирующую сонную артерию прямо под лезвие, касаясь кожей холодной стали. — Ты сказал, что мы умрем вместе? — спросила она. — Что это будет красиво? Что ты хочешь забрать меня? Эммерих моргнул, сбитый с толку. Его безумный сценарий давал сбой. Кукла заговорила не по тексту. — Что?.. Да, душа моя. Вместе. Навечно. — Тогда слушай, — Адель повысила голос. В нем зазвенела ледяная, нечеловеческая ярость, смешанная с глубочайшим, черным отчаянием. — Раз уж я не могу быть свободной в этой жизни... Раз ты не даешь мне выбора... то давай отправимся в ад вместе. Прямо сейчас. И прежде чем кто-либо — Жан, застывший в немом крике, Леви, появившийся на балконе, или сам Эммерих — успел среагировать, она сделала немыслимое. Время остановилось окончательно. Мир сузился до острия ножа. Её мозг кричал:  "Не смей! Это больно! Ты хочешь жить!"  Инстинкт самосохранения выл сиреной, пытаясь остановить мышцы. Но воля оказалась сильнее. Вместо того чтобы отстраниться от ножа, сжаться в комок, попытаться убежать назад... она резко, всем весом своего тела, всем отчаянием своей души подалась вперед. На лезвие. Это было противоестественное движение. Движение на встречу боли. Эммерих, ожидавший сопротивления, ожидавший попытки вырваться из его рук, оцепенел. Он не хотел её убивать вот так, не сейчас, не так быстро! Он хотел ритуала! Её рывок застал его врасплох, он не успел отдернуть руку. Лезвие, острое как бритва, вошло в плоть. Сначала кожа натянулась, сопротивляясь металлу долю секунды, а затем лопнула. Звук разрываемой плоти — влажный, чавкающий, отвратительный хруст — в гробовой тишине собора прозвучал оглушительно, как выстрел пушки. Жан видел всё. Он видел, как нож погружается в её шею. Он видел, как мгновенно, словно кто-то пролил чернила, алая, горячая полоса перечеркнула мраморную белизну её горла. Кровь не просто потекла — она брызнула тугим, мощным фонтаном, ударяя в такт обезумевшему сердцу. Она залила белый свадебный шелк, кружева, лицо Адель и трясущиеся руки Эммериха густым, дымящимся, жизненно важным багрянцем. — АДЕЕЕЛЬ!!! — крик Жана наконец прорвался сквозь вакуум, разрывая ткань реальности. Это был не голос человека, это был звук разрываемой души. Эммерих в первобытном ужасе отшатнулся. Он рефлекторно разжал пальцы, отпуская её, словно она превратилась в раскаленный уголь или ядовитую змею. Он смотрел на свои ладони, которые были по локоть в теплой, липкой крови. Его глаза вылезли из орбит от непонимания и шока. — Нет... Я не... Ты сама... — бормотал он, спотыкаясь и пятясь назад, к алтарю. — Зачем?! Ты всё испортила! Ты неправильная! Ты сломала себя! Моя кукла сломалась! Фьють. Тонкий, едва слышный свист рассекаемого воздуха. Глухой, влажный удар. Стрела с черным оперением прошила пространство собора и с тошнотворным звуком вонзилась Эммериху прямо в плечо, в ту руку, что еще секунду назад держала нож. Саша, стоявшая на верхних хорах, опустила лук. Её руки были каменными, но лицо белым, как мел. Слеза катилась по её щеке. Эммерих взвыл от боли, нож со звоном упал на каменный пол, отскочив в сторону, звеня как погребальный колокол. Но никто не смотрел на него. Никто. Адель покачнулась. Лишенная опоры рук Эммериха, она стояла секунду, похожая на сломанный, срезанный под корень белый цветок, колеблемый ветром. Её руки инстинктивно взлетели к горлу. Пальцы мгновенно пропитавшись красным, судорожно, беспомощно пытались зажать рану, соединить края разрезанной плоти, удержать жизнь, которая вытекала сквозь них горячим, липким, неумолимым потоком. Ноги подкосились. В её глазах, уже начинающих мутнеть, было странное, почти детское удивление. Было не так больно, как она думала. Боли почти не было — шок отключил нервы. Было... мокро. И очень холодно. Словно кто-то вылил на неё ведро ледяной воды из проруби. — Адель! Жан преодолел этот проклятый метр. Он подхватил её у самого пола, не давая удариться головой о камень. Он упал на колени, проехавшись по плитам, сдирая кожу сквозь ткань брюк, и сразу же, мгновенно пропитался её кровью. Его руки тряслись так сильно, что он с трудом мог прижать ладонь к ране поверх её пальцев. Кровь была горячей. Слишком горячей. — Врача! — заорал он, поворачивая голову к дверям. Вены на его шее вздулись до синевы, голос сорвался на хрип. — СЮДА!!! БЫСТРО!!! КТО-НИБУДЬ!!! ХАНДЖИ!!! Вокруг начался хаос. Леви, который уже спрыгнул с балкона, рявкал приказы. Моблит бежал с медицинской сумкой. Но сейчас всё это — погоня, месть, политика, будущее человечества — не имело значения. Вселенная схлопнулась до маленького пятна на холодном полу. Адель лежала на коленях у Жана, запрокинув голову. Белый шелк на груди стал тяжелым, багровым. Мир вокруг неё стремительно темнел по краям, превращаясь в узкий, длинный туннель. Звуки становились глухими, словно она погружалась на дно океана, и толща воды давила на уши. Крики Жана доносились как сквозь подушку. Она видела только его лицо. Такое родное. Такое близкое. Искаженное паникой, грязью, копотью и слезами. Её Жан. — Тише, тише, родная... — бормотал он, лихорадочно срывая с себя плащ и комкая его, с силой прижимая к её шее, пытаясь заткнуть эту страшную дыру, из которой уходила жизнь. — Смотри на меня. Только на меня. Не закрывай глаза. Слышишь? Не смей! Ты не умрешь! Я запрещаю тебе! Это приказ старшего по званию! Адель попыталась улыбнуться, но губы не слушались, они онемели и дрожали. — Жан... — прохрипела она. Голос был булькающим, страшным. Вместе со словом из уголка рта вырвался кровавый пузырь, лопнувший на губах. — Молчи! Не трать силы! Пожалуйста, молчи! — он плакал. Жан Кирштайн, циник, реалист, тот, кто всегда знал, что сказать, сейчас рыдал навзрыд, захлебываясь горячими слезами, не стесняясь никого. Его слезы капали ей на лицо, смешиваясь с её остывающей кровью. — Ханджи уже здесь! Помощь идет! Я слышу их шаги! Адель смотрела на него, и реальность начала рассыпаться. Лицо Жана начало двоиться, размываться, уступая место образам, которые всплывали из глубин угасающего мозга. Мозг дарил ей последнюю милость — сладкий сон. ...Солнце. Не холодное солнце собора, а теплое, живое солнце юга. Маленький домик с красной черепичной крышей в предгорьях. Окна распахнуты навстречу ветру. Слышно, как шумит горная река, перекатываясь через камни. На веранде стоит деревянный стол, накрытый белой скатертью. Пахнет не кровью и железом. Пахнет свежемолотым кофе, горячим хлебом и цветами жасмина. Жан выходит из дома. Он старше. Морщинок вокруг глаз больше, в его волосах благородная седина, но улыбка всё та же — немного кривая, теплая и бесконечно нежная. На руках он держит маленькую девочку с такими же серыми глазами, как у Адель. Девочка смеется звонко, как колокольчик. — Мама! — кричит она, протягивая ручки. — Папа опять украл твой омлет! Жан смеется, подходит к Адель, подхватывает её за талию и кружит. Мир залит золотым светом. Никаких стен. Никаких титанов. Никаких ножей. Только любовь. Только покой. Эта картина была такой яркой, такой осязаемой, что Адель невольно потянулась к ней рукой. Её слабеющие, окрашенные в красный цвет пальцы коснулись щеки Жана — того, настоящего, который сейчас умирал от горя в соборе. Она оставила на его грязной коже кровавый след. Печать их любви и её жертвы. — Я... так скучала... по нашему дому... — выдохнула она, глядя уже не на него, а сквозь него, в то солнечное видение. — Я жив! Я здесь! Мы поедем домой! — Жан перехватил её слабеющую руку, целуя окровавленные пальцы, гладил её по волосам, пачкая их. — В тот дом у реки! Мы будем жить там! Ты только держись! Ханджи уже рядом! — Жан... — её зрачки расширились, пытаясь поймать последний луч света. — Построй его... для нас... — Мы построим его вместе! — закричал он, сжимая её руку так сильно, словно пытался влить в неё свою жизненную силу. — Ты сама выберешь шторы! Ты посадишь сад! Слышишь?! Не смей уходить! Не смей бросать меня одного! Холод. Ужасный, абсолютный холод сковал её ноги и поднялся к сердцу. Боль ушла окончательно. Тело стало чужим, невесомым. Адель собрала последние крупицы сил, чтобы сказать самое важное. — Я не сдалась ему... Жан... — её голос стал едва слышным шелестом сухих листьев. — Ни разу... Я всегда... была твоей. — Я знаю, родная, я знаю... Ты самая смелая... Ты мой герой... — Я люблю тебя... — выдохнула она последний воздух из легких вместе с душой. Её рука, до этого судорожно сжимавшая его пальцы, вдруг расслабилась. Мышцы обмякли, словно перерезанные нити марионетки. Ладонь медленно соскользнула с его лица и с глухим, тяжелым стуком упала на залитый кровью мрамор пола. Взгляд серых глаз замер, устремленный в бесконечную пустоту под куполом собора, где в лучах солнца всё так же безмятежно танцевала золотая пыль. Грудь замерла. Сердце сделало последний удар и остановилось. Жан застыл. Секунду, которая длилась вечность, он просто смотрел на её лицо. Теперь оно было пугающе спокойным, лишенным боли и страха, почти спящим. Красивым мертвой красотой статуи. Только страшная рана на шее и багровое море вокруг кричали об обратном. — Адель? — позвал он шепотом. Будто боялся разбудить. Тишина. — Адель?! — он встряхнул её, сначала осторожно, потом сильнее, в панике. — Эй! Вставай! Хватит! Это не смешно! Адель! Открой глаза! Дыши! Ну же, дыши, черт тебя подери! Он прижался ухом к её окровавленной груди, не обращая внимания на липкую жижу, пачкая всё лицо, пытаясь услышать хоть что-то. Хоть один слабый стук. Хоть один звук жизни. Но в ушах стоял только гул. И оглушительный, набатный стук его собственного сердца, который был живым, и от этого Жану стало невыносимо стыдно и больно. Ему показалось, что пол под ним исчез. Разверзлась черная, ледяная бездна, поглотившая весь мир. Жан медленно поднял голову. Он открыл рот, набирая воздух в легкие, которые горели огнем. И из его груди вырвался звук, не похожий на человеческий голос. Это был не плач. Это был вой. Вой раненого зверя, попавшего в капкан. Вой волка, у которого на глазах убили его пару. Крик был таким долгим, страшным, утробным и полным такой запредельной, нечеловеческой муки, что даже Ханджи, подбежавшая с бинтами, замерла на месте, опустив руки. Солдаты Разведкорпуса, видевшие, как их друзей пожирают живьем, опустили головы, не в силах смотреть на это горе. На белом алтаре собора, среди осколков цветных витражей и гаснущих свечей, лежала Адель Фогель. Она победила. Она была свободна. Но цена этой свободы была выше, чем мир мог заплатить. Жан Кирштайн продолжал прижимать её остывающее тело к себе, раскачиваясь из стороны в сторону, пачкаясь в её крови, и шептал в пустоту одну и ту же фразу, как молитву, как проклятие: — Мы же должны были построить дом... Мы же обещали... Мы же обещали...