Разбитое зеркало

Два дня спустя. Кладбище за стеной Сина. Небо над столицей напоминало старый, грязный свинец — прогнивший, набухший от влаги и готовый вот-вот рухнуть на островерхие крыши домов, навсегда погребая под собой город вместе с его грехами. Дождь не просто шел. Он методично, с холодным безразличием оплакивал этот мир. Бесконечные ледяные струи смывали пыль и засохшую кровь с булыжных мостовых, превращая свежую, рыхлую землю кладбища в черное, вязкое, жадное месиво, похожее на открытую рану земли. На кладбище стояла плотная, оглушающая тишина, если не считать монотонной, сводящей с ума барабанной дроби капель по лакированным крышкам свежих гробов и черным зонтам, под которыми жались люди. Они стояли тесными группами, пытаясь сохранить хоть каплю тепла, но сырость проникала повсюду. Воздух был тяжелым, густым, как кисель. Он пах мокрой глиной, прелой хвоей поминальных венков и густой, беспросветной безнадежностью. Жан Кирштайн стоял под этим проливным, ледяным душем. Без зонта. Без плаща. Он даже не поднял воротник парадной куртки. Вода ручьями стекала по его лицу, капала с носа, затекала за шиворот, пропитывая ткань насквозь, заставляя ее липнуть к телу ледяным компрессом. Но он этого не замечал. Его нервные окончания словно отмерли. Внешний холод был ничем — жалкой щекоткой — по сравнению с тем ледяным адом, который сковал его внутренности двое суток назад. Его тело онемело, превратившись в кусок замерзшего мяса, которое почему-то всё еще стояло вертикально и даже дышало. Но внутри... Внутри у него всё умерло. Выгорело дотла в том соборе, на белом алтаре, залитом красным. Он смотрел на свежевырытую яму перед собой. Черную. Глубокую. Бездонную пасть, ожидающую свою добычу. Жан моргнул, и реальность дрогнула. Он закрывал глаза и снова, в тысячный раз за эти сорок восемь часов, видел не яму, а её лицо. Мертвенно-бледное, спокойное, с полуприкрытыми веками. В памяти вспышками, яркими и болезненными, как удары хлыста, проносились кадры: белое платье, которое на его глазах становилось багровым и тяжелым... Звук рвущейся плоти... И то, как её рука, секунду назад теплая и живая, безвольно, как тряпичная, скользнула с его щеки. «Я не успел», — эта мысль билась в воспаленном мозгу тяжелым, гулким похоронным колоколом, заглушая шум дождя. — «Я был так близко. Я держал её за руку. Я обещал ей дом. И я позволил ей уйти. Я позволил ей убить себя ради меня. Я ничтожество. Я должен лежать там». Рядом стояли остальные. Их скорбь была осязаемой, но Жан чувствовал себя отделенным от них невидимой стеклянной стеной. Саша, спрятав распухшее от слез лицо в ладонях, сотрясалась от беззвучных рыданий. Её плечи ходили ходуном под намокшим плащом. Она не могла смотреть на могилу, не в силах принять тот факт, что смерть снова забрала кого-то из их маленькой семьи. Конни, серый, как сама смерть, без тени привычной улыбки, смотрел в одну точку остекленевшим взглядом. За эти два дня он постарел на десять лет. Эрен сжимал кулаки так сильно, что костяшки побелели, а кожа, казалось, вот-вот лопнет от напряжения. В его зеленых глазах горела ярость — на себя, на врагов, на бессилие. Он ненавидел себя за то, что не смог защитить. Все они пришли проститься. Жан сделал нетвердый шаг к краю могилы. Сапог с противным, чавкающим звуком погрузился в грязь. Его качнуло. Ему вдруг безумно, нестерпимо захотелось прыгнуть туда. Лечь на дно, в эту холодную жижу, свернуться калачиком и позволить засыпать себя этой мокрой, тяжелой землей. Чтобы перестать чувствовать эту черную дыру в груди, которая засасывала в себя остатки его рассудка. Потому что мир без её язвительного сарказма, без сияния её умных серых глаз, без тонкого запаха лаванды и пороха, который всегда её окружал, казался ему пустой, бессмысленной декорацией. Ошибкой. — Прости меня... — прошептал он одними губами, которые потрескались от ветра и были синими от холода. Работники кладбища взялись за лопаты. Звук металла о каменистую землю резанул по ушам, как ножом по стеклу. Первый ком земли глухо ударился о крышку гроба. — Я должен был быть быстрее... — шептал он в бред, глядя, как исчезает дерево под грязью. — Я должен был предвидеть... Я должен был умереть вместо тебя... Кто-то тихо подошел к нему сзади. Тяжелая, властная рука легла на плечо, сжав его жестко, до боли, словно пытаясь удержать его в этом мире, не дать упасть в яму следом. Жан даже не обернулся. Ему было все равно. Пусть хоть сам Король, хоть Дьявол, хоть Титан сожрет его прямо здесь. — Жан. Голос Ханджи был тихим, хриплым от бессонных ночей, криков и усталости. Он звучал как скрежет ржавого металла. Парень зажмурился до цветных кругов перед глазами. Только не это. Сейчас она скажет эти чертовы правильные, официальные слова. «Она была хорошим солдатом». «Она отдала сердце за человечество». «Смирись, Кирштайн». «Жизнь продолжается». Он не хотел этого слышать. Он хотел заткнуть уши. Он хотел выть и ломать кому-нибудь кости, желательно себе. — Не надо, — прохрипел он, грубо, резким движением стряхивая её руку. — Пожалуйста, Ханджи. Не говори ничего. Заткнитесь. Просто заткнитесь все. Оставьте меня. Но Ханджи не ушла. Она шагнула ближе, вторгаясь в его личное пространство, игнорируя субординацию и его грубость. Она наклонилась к нему, её мокрые волосы коснулись его щеки, с очков капала холодная вода. — Ты идиот, Кирштайн, — прошептала она ему на самое ухо. И в этом шепоте не было скорби. В нём была усталая, нервная, почти истерическая злость и... радость. Радость хирурга, который двое суток не выходил из операционной, но победил. — Ты кого тут хоронишь раньше времени? Жан замер. Время снова остановилось, как тогда в соборе. Его сердце пропустило удар, споткнулось, а потом болезненно, судорожно сжалось, пытаясь прокачать загустевшую кровь. — Что?.. — он медленно, со скрипом в шее повернул голову, глядя на неё непонимающе, как на сумасшедшую. Его глаза были пустыми колодцами. — О чем вы... — Я сказала, вытри сопли, — так же тихо, но твердо продолжила Ханджи, кивнув головой куда-то в сторону города, где сквозь серую пелену дождя едва виднелся шпиль временного военного госпиталя. — Она очнулась час назад. Кризис миновал. Температура спала. Она дышит сама. Жан резко, всем корпусом развернулся к ней. Сапоги поехали по грязи, он пошатнулся, но устоял, схватившись за рукав майора. Он смотрел на неё расширенными, безумными глазами, в которых плескался животный страх поверить в чудо. Дождь заливал стекла очков Ханджи, но он видел её взгляд за ними — ясный, живой и торжествующий. — Но... крови было... — он начал задыхаться, воздух застрял в горле колючим комом, слова путались, язык не слушался. — Я видел... Я же сам... Она не дышала... Я держал её... Она умерла у меня на руках! — Яремная вена, Жан, — быстро, по-деловому зашептала Ханджи, переходя на сухой, быстрый медицинский тон, чтобы привести его в чувство фактами. — Крови много, шок глубокий, потеря сознания, пульс нитевидный, почти не прощупывается... Но это не смертельно, если пережать мгновенно и зашить. Сонная артерия цела. Нож прошел в миллиметре. В чертовом миллиметре от смерти! Ей дьявольски повезло. Или у неё очень хороший ангел-хранитель, который вовремя заорал "Врача!". Ханджи криво, устало усмехнулась, поправляя сползающие очки мокрым пальцем: — Она жива, Жан. Она слаба, как котенок, но она жива. Лежит в палате, ругается на пресную кашу и спрашивает, где её вечно ноющий рыцарь, который обещал построить дом. Земля качнулась под ногами Жана. Мир, который два дня висел вверх ногами, с грохотом встал на место. Гравитация вернулась, придавив его к земле тяжестью осознания. Жива. Это слово взорвалось в голове сверхновой звездой. Он медленно, словно во сне, перевел взгляд обратно на могилу, у которой стоял. Теперь, когда пелена горя и слез спала с глаз, он наконец увидел реальность. Он увидел простую деревянную табличку, которую работник вбивал в холмик мокрой земли. «Нифа. Офицер Разведкорпуса. Пала смертью храбрых». Рядом, чуть поодаль, лежали Кейджи и тот парень в очках из четвертого отряда. Те, кого застрелил Кенни Потрошитель в тот проклятый день, когда украли Эрена и Хисторию. Это были их похороны. Они хоронили товарищей. Героев. Но Адель... Адель там не было. Её имени не было на табличке. Её тела не было в гробу. Жан закрыл лицо грязными руками и издал звук, похожий на сдавленный всхлип, переходящий в истерический смех. Облегчение накрыло его такой мощной, горячей волной, что колени подогнулись, и он едва не рухнул прямо в грязь. Леви, стоявший у могилы своего отряда чуть поодаль, неподвижный и черный как статуя скорби, скосил на него взгляд. Капитан всё знал. Он знал с самого начала, кого хоронят. Он знал, что Жан от горя и шока уже похоронил себя заживо вместе с Адель в своей голове, перепутав реальность с кошмаром. И он специально не мешал Ханджи провести эту жестокую "шоковую терапию". — Иди уже, — буркнул Леви, не поворачивая головы, глядя на свежий холмик земли над Нифой. В его голосе не было злости, только бесконечная усталость. — Не позорься тут, слюни распустил. Вали отсюда к ней. Пока каша не остыла. Жану не нужно было повторять дважды. Он сорвался с места. Плевать на траурную церемонию. Плевать на дождь. Плевать на приличия, субординацию и свои сломанные ребра. Он бежал к выходу с кладбища, перепрыгивая через лужи, забрызгивая грязью брюки, поскальзываясь, размахивая руками, но не останавливаясь. Он бежал так быстро, как никогда в жизни. Быстрее, чем от титанов. Быстрее, чем от смерти. Он бежал к той, которая обманула эту смерть ради него. Он ворвался в здание госпиталя как стихийное бедствие. Мокрый, грязный, с тяжелыми комьями кладбищенской глины на сапогах, он бежал, оставляя за собой черные, грязные следы на натертом до блеска полу. Медсестры в белых накрахмаленных халатах с визгом шарахались от него в стороны, вжимаясь в стены, что-то возмущенно крича ему вслед, но для Жана они были лишь размытыми пятнами. Коридор. Поворот. Еще коридор. Лестница. Ступени мелькали под ногами. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая собственные шаги. Нужная дверь. Номер 104. Он резко затормозил, едва не врезавшись в дерево плечом. И замер. Его рука зависла в сантиметре от холодной латунной ручки. Рука предательски, крупно дрожала. В эту секунду его накрыл самый страшный страх за этот день. А вдруг это ошибка? А вдруг Ханджи просто хотела его успокоить, а он, дурак, поверил? А вдруг он сейчас зайдет, а там — пустая кровать с аккуратно заправленным одеялом? Или, что еще хуже, тело, накрытое простыней с головой? Жан выдохнул сквозь стиснутые зубы, зажмурился на миг, собирая остатки воли в кулак, и толкнул дверь. В палате было тихо. Здесь не было шума дождя. Было тепло и сухо. Пахло лекарствами — резким спиртом, сладковатым эфиром, йодом и сушеными травами. На тумбочке тускло горела керосиновая лампа, отбрасывая мягкий, уютный желтый свет на облупленные стены. На железной кровати, укрытая казенным шерстяным одеялом по самый подбородок, лежала Адель. Она была бледной. Нет, не просто бледной — она была почти прозрачной, цвета бумаги, сливаясь с белой наволочкой. На всей шее, от уха до уха, белела массивная, тугая бинтовая повязка, местами пропитанная желтой мазью. Она казалась неестественно толстой на её хрупкой шее, словно ошейник. Жан перестал дышать. Он вглядывался в её грудь. Вдох... Секунда тишины. Выдох... Она дышала. Слабо, поверхностно, но дышала сама. Она услышала шум — скрип половиц, тяжелое дыхание — и медленно, очень осторожно, стараясь не напрягать мышцы шеи, повернула голову на подушке. Её серые глаза были мутными от боли и огромной дозы морфия. Сначала они смотрели сквозь него, не фокусируясь. Но потом зрачки сузились. Она моргнула. И в глубине глаз, на самом дне этой серой боли, зажглась слабая, но теплая искорка узнавания. — Жан... — её губы шевельнулись, формируя имя, но звука почти не было. Только слабый сип вырвался из поврежденного горла. Ноги Жана подкосились окончательно. Он не дошел до стула — он просто рухнул. Тяжело, с глухим стуком, он упал на колени прямо на деревянный пол возле её кровати, словно ему перерезали сухожилия. С его плаща текла вода, мгновенно образуя лужу, но ему было плевать. Он уткнулся лбом в край её матраса, вцепившись пальцами в белую простынь так, что ткань затрещала. Его трясло. Крупная, неудержимая нервная дрожь, которую он сдерживал двое суток силой воли и адреналином, теперь колотила всё тело, выходя наружу спазмами. — Живая... — выдохнул он в матрас, давясь воздухом, грязью и слезами. — Живая... Ты живая... Боги... Спасибо... Он резко поднял голову, словно ему нужно было убедиться еще раз. По его щекам текли слезы, смешиваясь с каплями дождя и дорожной пылью, превращая лицо в грязную маску горя и счастья. Он осторожно, с благоговением, боясь причинить боль даже взглядом, взял её руку, безвольно лежащую поверх колючего одеяла. Она была теплой! Боги, она была теплой, сухой и живой, а не ледяной и восковой, как тогда в соборе! Он прижал эту узкую ладонь к своей мокрой, щетинистой щеке. Он прижался к ней губами, целуя каждый палец, каждую костяшку, каждую линию жизни на коже. Он молился на эту руку. — Жан... я... — она поморщилась, пытаясь сглотнуть, и в уголках глаз выступили слезы боли. — Молчи! — прошептал он сипло, панически мотая головой. — Тебе нельзя. Ханджи сказала... связки... Молчи, пожалуйста. Боги, Адель... Он смотрел на неё, как на священную реликвию, которую вынесли из горящего храма. Как на чудо, которое не должно было случиться. И вдруг его прорвало. Страх сменился гневом — гневом любящего человека, который чуть не потерял смысл жизни. — Ты... Ты просто ненормальная, — его голос дрожал, срываясь на хрип и яростный шепот. — Ты полная, законченная идиотка, Фогель! Кто так делает?! Ты хоть представляешь, что я пережил за эти два дня?! Я был там... на кладбище... под дождем... Я думал, я хороню тебя! Я уже выбрал место под ивой! Я уже... я уже умер вместе с тобой! Адель слабо, едва ощутимо сжала его пальцы в ответ. По её виску скатилась одинокая слеза, прочертив дорожку к бинтам. Она видела эту боль. Она видела это безумие в его карих глазах. Она видела, как он боится отпустить её руку даже на миг, словно если он разожмет пальцы, она растворится в воздухе. — Никогда... — Жан зажмурился, снова прижимаясь мокрой щекой к её теплой ладони, впитывая её жизнь как лекарство. — Никогда больше не смей меня так пугать. Слышишь? Если ты еще раз решишь пожертвовать собой... я тебя сам прибью, клянусь Стенами. Я не выдержу этого второй раз. Мое сердце не выдержит. Оно и так уже твое. Всё целиком. До последнего удара. Он говорил глупости, угрожал, ругался, шмыгал носом, но в каждом слове была такая безграничная, такая отчаянная и чистая любовь, что Адель чувствовала, как это тепло лечит её раны лучше любых мазей Ханджи. Она потянула его руку на себя. Слабо, но настойчиво. Жан понял. Он поднялся с колен, вытер лицо мокрым рукавом, размазывая грязь еще сильнее, наклонился над ней — мокрый, грязный, несчастный, но самый родной — и осторожно, невесомо обнял, уткнувшись холодным носом в её волосы. Они всё еще пахли лавандой. Не кровью. Не смертью. Лавандой и жизнью. — Всё, — выдохнул он ей в макушку, закрывая глаза. — Всё позади. Я здесь. Я никуда не уйду. Я буду сидеть здесь, пока ты не выгонишь. А если выгонишь, я лягу под дверью. БАМ! Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену так, что штукатурка посыпалась. Жан вздрогнул, Адель испуганно моргнула. — АДЕЛЬ!!! В тихую, стерильную палату влетел ураган. Саша Браус, вся в комьях грязи после кладбища, без плаща, с красным носом и опухшими от двухдневного плача глазами, ворвалась внутрь. Увидев живую подругу, она замерла на секунду на пороге. Её рот открылся в немом изумлении. Она смотрела на Адель, как на привидение. А потом разразилась таким громким, искренним ревом, переходящим в истерический смех, что Жан вздрогнул и яростно зашипел на неё, приложив палец к губам. — А-а-а! Живая! — Саша, игнорируя Жана, кинулась к кровати, падая на колени с другой стороны, едва не опрокинув тумбочку с лекарствами. — Ты живая! Я думала, всё! Я картошку не ела два дня! Ты понимаешь?! Ни крошки! Кусок в горло не лез! Я думала, мы тебя закопаем! Я уже речь придумала про то, как ты делилась хлебом! Следом зашел Конни. Он шмыгал носом и размазывал грязь по лицу рукавом, пытаясь выглядеть мужчиной. — Ну ты даешь, подруга... — он попытался улыбнуться своей фирменной улыбкой, но губы предательски дрожали, и улыбка вышла жалкой и кривой. — Мы там чуть не умерли от страха. С возвращением. Без тебя Жан стал совсем невыносимым, ворчал за двоих, мы уже хотели его придушить. Эрен вошел тихо, последним из троицы. Он выглядел старше своих лет и очень уставшим. Но в его зеленых глазах больше не было того кладбищенского мрака и ненависти, которые пугали Жана полчаса назад. Там был покой. Он подошел к кровати, положил руку на плечо Жану, крепко, по-мужски сжав его, словно говоря без слов: «Я рад за тебя, брат. Ты заслужил». А потом посмотрел на Адель. — Привет, сестренка, — тихо сказал он. — Ты нас напугала. Сильно. Мы думали, потеряли еще одного. Мы не можем терять семью. Он наклонился и осторожно, по-братски, прижался лбом к её здоровому плечу. — Не бросай нас больше. Без тебя мы не справимся. Я... я отомщу ему, обещаю. Этот ублюдок не уйдет. Леви его найдет. Микаса стояла чуть позади, у двери, как тень, охраняющая вход. Она просто кивнула Адель, но её темные глаза блестели влагой. В её обычно непроницаемом взгляде было глубокое уважение и тихое, огромное облегчение. Она подошла молча и поправила сбившееся одеяло, подоткнув его с края, укрывая Адель плотнее. Это была её забота — тихая, незаметная, но надежная, как стена. Палата наполнилась звуками жизни. Сашиным плачем вперемешку с икающим смехом, нервными шутками Конни, тихим, счастливым ворчанием Жана, который пытался всех отогнать («Дайте ей воздуха, идиоты! Ей дышать нечем! Саша, не тряси кровать!»), но сам не отпускал её руку ни на секунду, вцепившись в неё как в якорь, который удерживает его в этом мире. Здесь, в маленькой палате номер 104, было тепло. Здесь была семья, которая снова стала целой. Жан закрыл глаза, позволяя себе наконец расслабиться в глубоком, мягком кресле. Он купался в этом ощущении абсолютного, звенящего счастья, которое бывает только после того, как костлявая рука смерти прошла мимо, едва коснувшись щеки ледяным пальцем, но не сжала горло. В палате было тихо. Не мертвой тишиной, а живой — тихим потрескиванием лампы, шорохом простыней. Тепло её маленькой ладони в его руке было самым реальным, что существовало во вселенной. Её тихий голос, шелестящий как сухая листва на ветру. Её запах... Эта успокаивающая смесь больничного спирта, йода и той самой родной, сладковатой лаванды, которую он узнал бы из тысячи, даже если бы ослеп и оглох. Всё было идеально. Боль в сломанных ребрах отступила, словно растворилась в вене вместе с морфием. Страх ушел. Он спасен. Она спасена. — Я люблю тебя, — прошептал он, прижимаясь пересохшими губами к её тонким пальцам, целуя каждый из них с религиозным благоговением. — Я так сильно тебя... БУМ. Глухой, тяжелый, вибрирующий звук ударил по ушам. Он не был громким, но он проник в кости, заставив зубы заныть. Это не был стук упавшей чашки или захлопнувшейся двери. Это был звук чего-то массивного, тяжелого и деревянного, с силой ударяющегося о... землю? Глубокий, резонирующий, окончательный звук. Как печать. Жан нахмурился, не открывая глаз. Его мозг, убаюканный счастьем, лениво отмахнулся от тревоги. «Гром? Гроза началась? Или кто-то уронил ящик с медикаментами?» — подумал он, не желая выходить из этого теплого, спасительного кокона. — Адель? — позвал он тихо, ожидая, что она сейчас сожмет его руку в ответ, успокоит, скажет, что всё хорошо. БУМ. Звук повторился. Ближе. Громче. Реалистичнее. Теперь к нему примешался влажный, чавкающий звук. И в ту же секунду рука Адель в его ладони изменилась. Живое, пульсирующее человеческое тепло исчезло мгновенно, словно кто-то задул свечу на ветру. Оно сменилось пронизывающим, мертвенным холодом камня. Пальцы, которые только что слабо, но нежно сжимали его руку, стали твердыми, восковыми и абсолютно неподвижными. Не пальцы любимой — сухие ветки. Уютный, домашний запах лаванды и спирта резко исчез, словно его выдуло ледяным сквозняком из открытой двери морга. Его легкие наполнились сыростью. Тяжелым, тошнотворным запахом мокрой гнили, свежеразрытой глины, прелой хвои и дешевого, удушливого церковного ладана. БУМ. — ...ибо прах ты и в прах возвратишься... — донесся до него монотонный, чужой, равнодушный голос священника, пробивающийся сквозь вату сладкого сна как ржавое лезвие ножа. Жан резко распахнул глаза. Реальность ударила его наотмашь, как пощечина великана. Белые, стерильные стены больничной палаты пошли трещинами, осыпались штукатуркой и растворились в сером, промозглом тумане. Мягкий желтый свет лампы сменился свинцовым, низким небом, которое давило на плечи всей тяжестью мира. Теплой руки Адель не было. Его пальцы судорожно сжимали пустой, ледяной воздух. Он стоял, скрючившись от холода и спазма, ногти впивались в собственные ладони до крови, пытаясь удержать призрак. Он стоял не в теплом госпитале, рядом с кроватью выздоравливающей. Он стоял под ледяным, проливным ливнем, по щиколотку в черной, вязкой грязи, на самом краю глубокой ямы, разверзшейся в мокрой глине как гноящаяся рана земли. Внизу, на глубине двух метров, лежал гроб. Не простой грубый деревянный ящик, в каких хоронили солдат разведки. Это был элегантный, белоснежный гроб, украшенный изящной серебряной резьбой — последний, прощальный, пафосный подарок её богатой семьи, от которой она сбежала, чтобы стать свободной. Белый. Ослепительно, неуместно белый на фоне черной грязи. Белый, как то самое проклятое свадебное платье, в котором она умерла. Работник кладбища, кряжистый мужик в грязном дождевике, равнодушно замахивался лопатой. Ему было всё равно. Для него это была просто работа. Жирные, блестящие комья мокрой, тяжелой глины летели вниз. БУМ. Звук удара земли о лакированную крышку гроба. Тот самый звук, который разбил его спасительную галлюцинацию. Тот самый звук, который теперь будет сниться ему до конца жизни. Жан смотрел на это, и его мозг отказывался обрабатывать информацию. Нейроны коротило от перегрузки. Предохранители рассудка горели один за другим. «Этого не может быть. Я только что говорил с ней. Она обещала.» — Нет... — выдохнул он. Его голос был жалок, тонок на ветру, похож на скулеж потерявшегося щенка, которого пнули сапогом. — Нет... подождите... стойте! Не закапывайте! Вы что, ослепли?! Она же только что... Она была со мной! Она дышала! Я слышал её! Он оглянулся по сторонам, дико вращая глазами, ища Ханджи. Она должна быть здесь. Умная, рациональная Ханджи. Она сейчас рассмеется, поправит очки и скажет, что это ошибка. Что это чья-то злая, чудовищная шутка, эксперимент. Ханджи стояла рядом. Но на её лице не было привычной безумной улыбки или азарта исследователя. Она плакала. Майор Разведкорпуса Зое Ханджи, "безумная ученая", которую ничто не могло сломить — ни титаны, ни пытки, ни смерть товарищей, — стояла, сняв свои запотевшие очки. Она яростно, по-детски терла глаза грязным рукавом куртки, размазывая слезы и дождь, не стыдясь никого. Её плечи тряслись. Рядом с ней верный Моблит держал черный зонт, низко опустив голову, пряча покрасневшие глаза. И в этот момент плотина в голове Жана рухнула. Память, которую его мозг заблокировал, чтобы спасти хозяина от безумия, обрушилась на него свинцовой лавиной, безжалостно уничтожая остатки надежды. Вспышка. Собор. Ослепительный свет. Вспышка. Холод ножа и её спокойный взгляд. Взгляд смертника. Вспышка. Звук разрываемой плоти. Вспышка. Фонтан алого цвета, бьющий из перерезанной яремной вены, заливающий его лицо горячим, соленым и липким. Вспышка. Крик Ханджи, полный настоящей, животной паники: «Пульса нет! Зажим, дайте зажим! КРОВЬ! Мы теряем её! СЕРДЦЕ СТОИТ!» Вспышка. Остекленевший взгляд серых глаз Адель, устремленный в потолок собора, в который она больше никогда не посмотрит. Вспышка. И страшное, окончательное, как приговор суда, слово Леви, произнесенное тихим, мертвым голосом: «Время смерти...» Она не выжила. Чуда не произошло. В их реальности чудес не бывает, бывают только последствия. Нож Эммериха был точен. Она умерла у него на руках два дня назад, захлебнувшись собственной кровью, так и не успев сказать ему прощай. Всё, что он видел — больница, тепло, разговор, обещание дома — было лишь защитной реакцией его сломанной, не выдержавшей горя психики. Сном, из которого не хотелось просыпаться. — ААААААА!!! Крик вырвался из груди Жана, разрывая глотку в клочья, заглушая шум дождя и молитву священника. Это был не крик человека, это был звук, с которым рвется душа. Ноги отказали окончательно. Он не сел — он рухнул, как мешок с костями, из которого вынули стержень. Упал коленями прямо в грязную, ледяную жижу, не чувствуя холода, не чувствуя острых камней, впивающихся в кожу. Он пополз вперед, как раненое животное, и вцепился руками в скользкий, осыпающийся край могилы. Он свесился вниз, словно хотел спрыгнуть туда, голыми руками разрыть землю, содрать лакированную крышку, вытащить её, трясти, пока она не откроет глаза, вдохнуть в неё свою жизнь. — АДЕЛЬ! НЕ-Е-ЕТ! ВЕРНИСЬ! ТЫ ОБЕЩАЛА! — он орал в черную пустоту ямы, брызгая слюной и слезами. — ТЫ ЖЕ ОБЕЩАЛА ДОМ! МЫ ЖЕ ДОГОВОРИЛИСЬ! ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА! Это было зрелище полного, тотального крушения человека. Жан Кирштайн, который всегда старался быть рациональным, циничным, сильным лидером 104-го, сейчас был просто куском оголенного, кровоточащего нерва. Он бил кулаками по земле, разбрызгивая грязь вперемешку со слезами, его лицо исказилось в гримасе абсолютной, нечеловеческой муки. Саша зажала рот обеими руками, чтобы заглушить собственный вопль, и уткнулась мокрым лицом в плечо Конни. Спрингер стоял, побледнев как мел, его губы тряслись, и по лицу текли слезы, смешиваясь с дождем. Они видели много смертей. Но видеть, как умирает Жан, было страшнее. Эрен шагнул вперед. Его глаза горели мрачным, тяжелым зеленым огнем. Он видел смерть матери, видел смерть десятков товарищей, но это горе было другим. Йегер опустился на колени рядом с другом, прямо в грязь, наплевав на форму. Он положил тяжелую руку на спину Жана, сжимая ткань куртки так, словно пытался удержать его на этом свете, не дать соскользнуть в безумие вслед за ней. — Жан... — голос Эрена дрожал, ломаясь. — Жан, дыши. Просто дыши. Ты не один. — Она была здесь... — хрипел Жан, захлебываясь, глядя безумными глазами в яму, которую работники, не смея остановиться, продолжали быстро, ритмично засыпать землей. — Я видел её... Она улыбалась мне... Эрен, скажи им! Ты же говорил с ней… Прикажи им перестать кидать землю! Ей же больно! Там темно! Ей там холодно! Она боится темноты! Микаса подошла с другой стороны. Она молча сняла свой шарф — тот самый красный шарф, которым она дорожила больше жизни, реликвию, подаренную Эреном. Она накрыла им плечи Жана, пытаясь согреть его, хотя он уже промок насквозь и дрожал не от холода. Армин стоял чуть поодаль, кусая губы до крови, не в силах найти ни одного логичного слова утешения. Здесь не было логики. Здесь не было стратегии. Была только смерть. Абсолютная и необратимая. Они стояли вокруг него стеной. Живым щитом от остального мира. Они касались его плеч, шептали бессмысленные, пустые слова: «Держись», «Мы рядом», «Она герой». Но Жан их не слышал. В его ушах, перекрывая шум ливня, стоял только этот глухой, ритмичный, убийственный звук. Бум. Бум. Бум. С каждым комком земли его Адель уходила все дальше. Навсегда. В темноту, куда он не мог за ней последовать, потому что он был проклят жить дальше. Постепенно яма заполнилась. Вырос холмик сырой, черной земли, похожий на шрам. Работники воткнули временную деревянную табличку с именем и датами и быстро ушли, стараясь не смотреть на рыдающего парня в грязи. Дождь усилился, превращаясь в сплошную, серую стену воды, отрезающую кладбище от мира живых. Друзья, один за другим, начали отступать. Они понимали инстинктивно: сейчас ему нужно побыть одному. Есть грань горя, за которую нельзя переступать даже самым близким. — Пойдем, — тихо, но твердо сказал Леви, кивнув остальным. Капитан бросил последний, тяжелый взгляд на сгорбленную фигуру Жана. Его лицо было каменным, но в глазах мелькнула тень глубокого, мрачного понимания. Он знал это чувство. Чувство, когда внутри что-то умирает с хрустом, и на этом месте рождается ледяная пустота. Он жил с этой пустотой годами. Теперь в их полку прибыло. Они ушли к повозкам, оставив его одного посреди бесконечного поля серых крестов. Жан остался один. Он сидел на коленях перед холмиком земли, под которым лежала вся его жизнь. Все его мечты о доме в предгорьях, о смехе детей, о старости с ней — всё это сейчас гнило под землей. Он перестал плакать. Слезы кончились внезапно, словно пересох источник. Словно внутри выключили воду. Его дыхание выровнялось, став глубоким, хриплым и размеренным. Внутри, там, где только что рвалась, кричала и металась в агонии душа, начала образовываться черная дыра. Холодная. Бездонная. Абсолютная. Она поглотила боль, оставив вместо неё ледяной вакуум. Вакуум, который требовал заполнения. Он медленно поднял голову. Ледяной дождь хлестал его по лицу, стекал по щекам, но он даже не моргал. Его лицо застыло маской. В памяти всплыл тот момент в Соборе. Хаос. Паника. Кровь на его руках. И силуэт. Силуэт Эммериха, скользящий в тень бокового нефа, пока Леви и остальные пытались спасти Адель. Пока Жан держал её умирающее тело, убийца воспользовался моментом. Он жив. Эта тварь, этот трусливый выродок, который своей больной любовью, своим эгоизмом перерезал горло Адель, сейчас где-то дышит. Ест. Спит. Возможно, пьет вино, морщась от боли в простреленном плече, и думает о том, как «романтично и красиво» она ушла. Он сбежал, воспользовавшись суматохой, пока Жан выл над телом любимой. Руки Жана, безвольно лежащие на могильной земле, медленно, с хрустом суставов сжались в кулаки. Он сгреб горсть мокрой, черной грязи и сжал её так сильно, что ногти впились в ладони до крови. Кровь смешалась с землей. Боль тела была ничем по сравнению с тем монстром, что рождался у него внутри прямо сейчас. В его карих глазах, обычно теплых, честных и немного наивных, что-то навсегда потухло. Свет ушел. И зажглось другое. Темное. Не человеческое. Звериное. Это была уже не просто злость или горечь утраты. Это была ледяная, концентрированная, черная ненависть. Топливо, на котором он теперь будет жить. Единственная цель, ради которой он будет дышать, пока его сердце бьется. Жан медленно, тяжело поднялся с колен. Его шатало от слабости, ноги разъезжались в грязи, но он выпрямился во весь рост, расправив плечи, несмотря на сломанные ребра. Боль делала его трезвым. Он посмотрел на свежую могилу Адель. — Я не буду молиться за твой покой, — прохрипел он. Его голос звучал страшно — низко, ровно, без единой эмоции. Как скрежет ржавого металла о надгробный камень. — Потому что я сам не найду покоя, пока он ходит по этой земле и дышит этим воздухом. Он поднял мокрое лицо к свинцовому, равнодушному небу, позволяя дождю смыть остатки слез и грязи. — Слышишь меня, Линдхоф? — прошептал он в пустоту, и этот тихий шепот был громче любого крика, страшнее любого проклятия. — Беги. Прячься. Заройся под землю. Молись своим богам. Строй стены. Жан оскалился. Это была не улыбка — губы растянулись, обнажая стиснутые зубы. Это был оскал волка, который, почуяв запах крови врага, вышел на тропу войны и больше никогда не свернет. — Я найду тебя. Я достану тебя из самой глубокой норы, из-за самых высоких стен. Я буду ломать тебе кости по одной. Я буду резать тебя так медленно и аккуратно, что ты будешь умолять меня о той быстрой смерти, которую ты подарил ей. Ты пожалеешь, что не умер там, в соборе. Он резко развернулся спиной к могиле, не прощаясь. Ему не нужно было прощаться, потому что она не ушла — она теперь жила в его ярости. Он больше не был сломленным мальчиком, потерявшим любовь. Он был охотником. И у него осталась только одна цель в этой жизни. — Жди меня, тварь. Я иду.