Интерлюдия: Тени в кабинете

Два часа спустя. Штаб Разведкорпуса. Обратная дорога напоминала затянувшийся, липкий кошмар, в котором невозможно проснуться, как ни щипай себя за руки. Мир вокруг потерял свои краски, выцвел, превратившись в размытое, дрожащее серое пятно. Жан переставлял отяжелевшие от грязи ноги просто потому, что так делали остальные — это был единственный инстинкт, который еще работал. Шаг. Еще шаг. Вдох. Выдох. Он слышал отрывистый голос Леви, отдающего приказы где-то впереди, но слова рассыпались, не долетая до сознания. Он чувствовал, как пальцы Микасы крепко, почти до синяков, сжимают его локоть, поддерживая каждый раз, когда он спотыкался на скользкой брусчатке, но не мог даже повернуть голову, чтобы кивнуть ей. Всё это происходило где-то невообразимо далеко, за толстым, непробиваемым слоем ваты, которой, казалось, набили его черепную коробку, заглушая все чувства, кроме одного — пульсирующей пустоты в груди. Когда повозки наконец въехали во двор штаба Разведкорпуса, небеса, словно решив окончательно добить выживших, разверзлись с новой силой. Дождь лил сплошной, ледяной стеной, мгновенно пропитывая одежду, но Жан даже не поежился. Холод снаружи был ничем по сравнению с тем арктическим льдом, что сковал его внутренности. Он механически, как сломанная заводная кукла, двинулся в сторону привычной общей мужской казармы. Туда, где его ждала узкая койка рядом с Конни. Ему хотелось только одного: упасть лицом в колючую казенную подушку, накрыться с головой одеялом и нажать на невидимый выключатель. Выключить свет. Выключить звук. Выключить себя. — Стоять, Кирштайн. Голос Леви прорезал шум ливня не громко, но хлестко, как удар пастушьего кнута. Жан замер. Он медленно, с усилием моргнул, пытаясь смахнуть ледяные капли с ресниц и сфокусировать расплывающийся взгляд на капитане. Леви стоял перед ним, преграждая путь — невысокий, промокший до нитки, мрачный, как сама смерть. Его лицо казалось высеченным из мокрого гранита, но в привычно ледяном взгляде серых глаз на долю секунды мелькнуло что-то несвойственное Аккерману — тяжелая, глубоко скрытая тревога. Он смотрел на Жана не как командир на подчиненного. Он смотрел на него как человек, видящий перед собой того, кто стоит на краю пропасти и уже занес ногу для шага. — Тебе не в общую, — произнес капитан, и тон его не терпел возражений, хотя был тихим. — Почему? — голос Жана прозвучал скрипуче, надтреснуто и совершенно чуждо, словно он не пользовался голосовыми связками по меньшей мере год. Он тупо смотрел на Леви, слегка покачиваясь от усталости. — Я хочу спать. К ним подошла Ханджи. Она выглядела так, будто постарела на десять лет за эти двое суток. Её очки безнадежно запотели, скрывая глаза, мокрые пряди волос прилипли к бледному лбу. Она тяжело дышала, и каждое движение давалось ей с трудом. — Твои ребра, Жан, — мягко сказала она, подходя ближе и кладя руку ему на плечо. Её ладонь была горячей даже через мокрую ткань куртки. — И сильнейший шок. Я не могу пустить тебя к ребятам. Ты будешь ворочаться, стонать от боли и мешать им спать, а им тоже нужен отдых. Плюс… тебе нужен карантин и наблюдение. Ханджи сделала паузу, облизнув пересохшие губы, и добавила уже тверже, звеня стальными нотками медицинского приказа: — Я распорядилась подготовить старую офицерскую комнату в западном крыле. Там тише. Будешь там, пока я не разрешу вернуться в строй. Жан хотел возразить. Открыть рот и сказать, что ему не нужно особое отношение, что он не инвалид. Что он хочет к друзьям, к идиотскому храпу Саши, к нервному смеху Конни, к шуму жизни, который мог бы заглушить звенящую, мертвую тишину внутри него. Но язык был свинцовым и неповоротливым. Сил спорить не было. «Покой… Да. Мне нужен покой. Мне нужно спрятаться», — эхом отозвалось в пустой голове. Он просто безучастно кивнул, опустив голову, и позволил увести себя в другую сторону, прочь от тепла и людей. Комната, которую ему выделили, располагалась в дальнем конце коридора. Она была маленькой, узкой и вытянутой, больше похожей на каменный мешок, одиночную камеру или монашескую келью, чем на палату. Железная койка с тонким матрасом, грубый деревянный стол, покрытый царапинами, шаткий стул в углу и узкое окно-бойница под самым потолком, в темное стекло которого яростно бился дождь. Здесь было холодно. Пахло старой пылью, сыростью и одиночеством. Но, по крайней мере, здесь было сухо. — Я приду проверить тебя через час. Принесу успокоительное, — бросила Ханджи, стараясь не смотреть ему в глаза, и вышла. Щелчок замка снаружи прозвучал в тишине неестественно громко, как пистолетный выстрел. Узкая полоска света под дверью исчезла, когда шаги майора стихли в конце коридора. Жан остался один. Он стоял посреди комнаты, не в силах даже снять мокрый плащ. С его волос капала вода, смешанная с грязью, падая на пол с монотонным звуком: кап... кап... кап... Как отсчет времени, которого у неё больше не было. Он медленно, словно столетний старик, опустился на край железной кровати. Пружины скрипнули, и этот звук показался ему криком. Жан закрыл лицо грязными ладонями. Он пытался собрать себя по кускам, но куски не подходили друг к другу. В центре пазла зияла дыра в форме Адель. — Я не понимаю... — прошептал он в свои ладони, и голос его сорвался. — Я просто не понимаю... Он отнял руки от лица и поднял воспаленный, красный взгляд на пустой угол комнаты. Там стоял старый, обшарпанный стул. На спинке висело серое, грубое шерстяное одеяло, которое небрежно бросила Ханджи. Складки ткани падали вниз, образуя причудливую форму. Свет фонаря дрогнул. Тени поползли по стене. И измученный мозг Жана, уцепившись за эту тень как за спасательный круг, начал творить магию. Жестокую, спасительную магию отрицания. Складки одеяла расправились. Тень сгустилась. Очертания стали мягче, человечнее. На стуле, поджав под себя ноги и кутаясь в плед, сидела Адель. Она была такой реальной, что у Жана перехватило дыхание. Бледная, спокойная, с той самой печальной полуулыбкой, с которой она смотрела на него в последние секунды. На её шее белели бинты, но крови не было. Жан знал, что её здесь нет. Он помнил тяжесть мокрой земли, падающей на крышку гроба. Он помнил запах ладана. Но сейчас ему было плевать на правду. Ему нужно было поговорить с ней, даже если она — всего лишь плод его разорванного сердца. Он сполз с кровати на колени и пополз к ней. Медленно, как провинившийся ребенок. Он остановился в метре от стула, боясь разрушить наваждение. — Ты здесь... — выдохнул он. Она молчала. Просто смотрела. И в этом молчаливом взгляде Жан прочитал всё то, что не давало ему покоя. — Почему ты молчишь? — спросил он тихо, глядя в ее призрачное лицо. — Ты сердишься, что я не успел? Адель (или тень, ставшая ею) молчала. Она просто смотрела. И в этом молчании Жан услышал ответ, который мучил его. — Зачем ты это сделала, Адель? — его голос стал тихим, ломким, полным детской обиды и непонимания. — Я же был рядом. Я стоял в метре от тебя. Ты видела меня. Почему ты не подождала? Он сглотнул ком в горле, чувствуя, как горячие слезы снова текут по щекам, смывая грязь. — Ты думала, я не справлюсь? Ты посмотрела на меня и решила, что я слаб? Что я позволю ему убить тебя? Или что я умру сам? Ты хотела меня защитить? — он покачал головой, и его плечи затряслись. — Дурочка… Глупая моя… Я бы зубами вырвал ему глотку. Я бы сжег этот собор дотла вместе с ним. Я бы умер за тебя тысячу раз. Жан протянул руку к ней, но замер, не касаясь воздуха там, где должны были быть ее колени. Он чувствовал фантомное тепло, исходящее от этого места. — Это было ради меня? — Жан ударил кулаком по полу, но слабо, без злости. — Чтобы он не шантажировал меня тобой? Чтобы развязать мне руки? Какая же ты дура, Фогель… Какая же ты умная, храбрая дура… Слезы снова потекли по его щекам, горячие и едкие. — Ты спасла меня от его шантажа, да. Ты победила его. Ты забрала у него контроль. Ты стала свободной, — он говорил это с горечью, выплевывая слова. — Но ты не подумала о том, что будет со мной. Ты освободилась, а меня заперла в этой клетке. Навсегда. Он поднял голову и посмотрел ей в «глаза». — Разве это любовь, Адель? Бросить меня одного разгребать это дерьмо? Оставить меня с обещанием построить дом, в котором некому жить? — его голос стал совсем тихим, умоляющим. — Я не герой, Адель. Я обычный человек. Я хотел жить с тобой, а не мстить за тебя. Я хотел держать твою руку, а не твой могильный крест. Он замолчал, всхлипывая. Его монолог был не обвинением, а исповедью. Ему казалось, что она слушает. Что ей жаль. Что она хотела как лучше, но цена оказалась слишком высокой. Жан понимал логику разумом: она выбрала смерть, чтобы не быть игрушкой, чтобы спасти его от гибели при попытке штурма. Это был поступок солдата. Поступок сильной женщины. Но сердце Жана кричало об обратном. Сердце хотело, чтобы она была трусихой, но живой. — Я так зол на тебя, — прошептал он, не поднимая головы. — Я так чертовски зол на тебя за то, что ты меня бросила. За то, что ты такая смелая. И такая жестокая. Они говорят, что ты сдалась. Глупцы. Они не видели твоих глаз в ту секунду. Ты не сдалась. Ты пошла в атаку. Ты увидела, что я готов сдохнуть ради тебя, и поняла, что Эммерих не отпустит нас обоих. Ты вычеркнула себя из уравнения, чтобы результат сошелся в мою пользу. Это была не слабость, Адель. Это была твоя последняя, самая жестокая битва, и ты победила в ней, забрав у ублюдка всё, чего он хотел Он поднял лицо. Адель всё так же сидела там. Ее взгляд был полон бесконечной любви и печали, словно она просила прощения за то, что причинила ему эту боль. Жан вытер слезы рукавом. Злость ушла, уступив место безграничной нежности и усталости. — Но я прощаю тебя, — выдохнул он в пыльные доски. — Потому что я люблю тебя больше, чем свою жизнь. И ты это знала. Ты воспользовалась этим, да? Ты знала, что я выживу ради мести, если ты уйдешь. Ты всё рассчитала. Он осторожно лег на пол, свернувшись калачиком у ножек стула, прямо на холодные доски. Как верный пес, который лег у ног хозяйки. Он смотрел на нее снизу вверх. — Не уходи пока, — попросил он, закрывая глаза. — Я знаю, что тебя нет. Я знаю, что там, за окном, только дождь и грязь. Но посиди со мной. Просто посиди. Обмани меня еще на пару часов. Дай мне набраться сил, чтобы научиться жить без тебя. Ему показалось, что он почувствовал легкое прикосновение к волосам. Невесомое, как дуновение ветра. Как прощение. Он закрыл глаза на секунду, а когда открыл их — она всё еще была там. Мозг Жана бережно хранил этот образ, защищая хозяина от черной бездны безумия. — Мы поговорим об этом утром, — пробормотал он, чувствуя, как тяжелый, медикаментозный сон, принесенный Ханджи, начинает затягивать его в воронку. — Я расскажу тебе, как я ему отомщу. Ты будешь гордиться мной, Фогель. Я найду его. Я обещаю… Его веки отяжелели. Последнее, что он видел перед тем, как провалиться в забытье, был размытый силуэт девушки, сидящей в углу его комнаты. Ему показалось, что она протянула руку и коснулась его волос — невесомо, как луч света. — Спокойной ночи, Адель, — прошептал Жан уже во сне. За окном бушевала буря, но в холодном помещении стало чуть теплее. Жан Кирштайн спал на полу, охраняемый своим самым дорогим призраком, который его разум создал из горя, теней и любви, чтобы он смог дожить до рассвета.

***

Несколько дней после похорон. Митра. Королевская резиденция. Кабинет Командора. В просторном, некогда роскошном кабинете, расположенном в самом сердце захваченной столицы, царил тяжелый, давящий полумрак. Он разгонялся лишь дрожащим, болезненно-желтым пятном света от единственной масляной лампы, стоявшей на краю массивного дубового стола. Фитиль тихо потрескивал, сгорая, и отбрасывал на высокие стены, обитые темным деревом и бархатом, длинные, пляшущие тени. Они были похожи на безмолвных призраков прошлого, которые никогда не покидали это место, кто бы ни сидел в кресле правителя — король или узурпатор. Тени цеплялись за углы, словно паутина, создавая иллюзию присутствия кого-то третьего. За высокими стрельчатыми окнами всё так же моросил холодный, бесконечный дождь. Он шел уже который день, превращая сверкающую столицу знати в размытую, унылую акварель серых тонов, смывая с черепичных крыш вековую пыль, но не грехи её обитателей. Стук капель по толстому мутному стеклу был монотонным, гипнотизирующим. Он напоминал тихое тиканье часов, бесстрастно отсчитывающих время до чьего-то личного конца света. Временами порывы ветра бросали горсти воды в стекло с такой силой, словно кто-то снаружи отчаянно просился внутрь. Эрвин Смит сидел в глубоком кожаном кресле, неестественно сильно ссутулившись. Его широкие плечи, обычно расправленные и несущие груз ответственности за человечество, сейчас поникли. Правый рукав его кителя был аккуратно подколот булавкой к груди — пустота там, где раньше была рука, бросалась в глаза своей неправильностью. Оставшейся левой рукой он медленно, с методичным усилием массировал висок, сильно надавливая, пытаясь унять тупую, пульсирующую головную боль. Она стала его постоянной спутницей вместе с фантомными болями в отрубленной конечности, которые всегда усиливались в такую сырую погоду. Ему казалось, что несуществующие пальцы правой руки сейчас свело судорогой, и он никак не мог разжать этот призрачный кулак. Перед ним, в круге желтого света, лежала высокая, угрожающая стопка бумаг. Срочные отчеты о расходах, панические доносы военной полиции, планы поставок провизии для гарнизона, списки арестованных дворян… Но на самом верху, словно окончательный приговор, белел один-единственный лист с сухой казенной печатью и черной рамкой:  «Список безвозвратных потерь личного состава в ходе операции по смещению монархии». Леви стоял у окна, спиной к комнате. Его невысокий, подтянутый силуэт четко, графично выделялся на фоне серого, заплаканного стекла. Он неподвижно смотрел вниз, на мокрую, блестящую брусчатку внутреннего двора, где редкие караульные, ежась от сырости, прятались под навесами. В его руке дымилась тонкая, изящная фарфоровая чашка — трофей из местного сервиза, — которую он держал своим странным, фирменным хватом — за ободок, не касаясь ручки. Пар от чашки поднимался вверх тонкой струйкой, растворяясь в холодном воздухе комнаты. Здесь густо пахло старой бумагой, чернилами, остывшим эрл-греем, воском и тем особым, тяжелым, спертым запахом усталости, который въедается в стены и мебель, когда люди в них не спят сутками напролет, принимая решения, стоящие сотен жизней. — Мы не справились, — низкий, хрипловатый голос Эрвина нарушил тишину. Он прозвучал глухо, лишенный привычной командной стали и уверенности, словно Эрвин говорил не с подчиненным, а сам с собой, подводя итог перед собственной совестью. Левая рука Командора сжалась в кулак на столешнице. — Я обещал ей защиту. Я смотрел ей в глаза и обещал, что мы вытащим её из этого политического капкана, как только получим информацию. Я дал слово солдату. И я его нарушил. Теперь это обещание ничего не стоит. Леви не обернулся сразу. Он сделал маленький, осторожный глоток чая, чувствуя, как горячая терпкая жидкость обжигает горло, но совершенно не согревает изнутри. Его взгляд был прикован к луже во дворе, по которой шла рябь от капель. — Мы сделали всё, что могли, Эрвин, — наконец произнес он. Леви говорил ровно, но в его тоне сквозило едва сдерживаемое раздражение. Не на Эрвина, а на саму иронию судьбы, которая всегда смеется последней. — Мы ворвались в этот проклятый собор. Мы перебили охрану за секунды. Мы загнали их в угол, как крыс. Мы были быстрее ветра. Леви сжал чашку так, что костяшки пальцев побелели, рискуя раздавить тонкий, расписанный золотом фарфор. — Но мы не боги. Мы не можем защитить людей от их собственного отчаяния. Или от безумия их поехавшей родни. Ты потерял руку, но не голову. Не теряй её и сейчас. Эрвин тяжело, шумно вздохнул, откидываясь на жесткую спинку кресла и прикрывая глаза ладонью. Старое дерево жалобно, протяжно скрипнуло под ним, как старые кости. Фантомная боль в плече дернула нерв, заставив его поморщиться. — Адель Фогель… — произнес он имя, словно пробуя его на вкус. Вкус был горьким, вяжущим, как полынь или кровь. Он убрал руку от лица и медленно, одним пальцем провел по строчке в отчете, словно пытаясь стереть чернила, но они уже впитались в бумагу навсегда. — Она была ценным кадром. Умная, исполнительная, умеющая анализировать, видеть скрытые мотивы. Она была идеальным связующим звеном между старой аристократией и нами. Потерять её вот так… Глупо. На глазах у всех. В день нашего триумфа. Это провал. Мой личный стратегический и моральный провал. — Девчонка была толковой, — неожиданно тепло, хоть и сухо, отозвался Леви. Он наконец медленно отвернулся от окна и посмотрел на Эрвина своими узкими, непроницаемыми глазами, в которых под маской безразличия залегли глубокие тени бессонницы. — Не каждый мужик в этом гнилом городе, набитом трусами в золотых мундирах, нашел бы в себе яйца сделать то, что сделала она. Пожертвовать жизнью, чтобы не стать подстилкой и политической марионеткой? Самой, своей рукой, насадить себя на нож, чтобы не дать врагу козырь и развязать руки нам? Это… — Леви на секунду замолчал, подбирая слово, достойное поступка, который он видел своими глазами. — Это достойно уважения. Это поступок свободного человека. Она выбрала смерть, но она ушла на своих условиях. Она победила его, Эрвин. Смит медленно кивнул, соглашаясь. Он, как никто другой, знал цену самопожертвования. Он оставил свою руку в пасти титана, крича своим солдатам "Вперед!". Он знал, что значит менять части тела и души на победу. Но когда солдаты умирают не в бою, защищая стены, а от человеческой подлости, интриг и больной "любви", это всегда бьет больнее. Это кажется… неправильным. Грязным. — Хистория коронована, — Эрвин усилием воли заставил себя сменить тему, возвращаясь к делам государства, хотя мысли всё еще крутились вокруг кровавого алтаря и белого платья. Он неловко подвинул стопку бумаг левой рукой, пытаясь придержать их локтем несуществующей правой. — Власть официально переходит к военным. Но чистки продолжаются, дворяне затаились, как ядовитые змеи в траве. Нам нужно стабилизировать ситуацию в стенах любой ценой. А через полтора месяца… — Шиганшина, — закончил за него Леви. Слово упало в вязкую тишину кабинета как тяжелый могильный камень. — Именно. Операция по возвращению стены Мария. Самая масштабная вылазка в истории человечества. Нам нужен каждый солдат. Каждый меч. Каждый, кто способен держать строй и не сдохнуть от страха в первые пять минут боя. Эрвин подался вперед. Дрожащий свет лампы выхватил глубокие тени под его голубыми глазами, делая его лицо похожим на обтянутый кожей череп. — Как они? Твой отряд. Как Жан? Повисла пауза. Тяжелая, липкая, тягучая пауза. Слышно было лишь, как дождь за окном усилился, барабаня по стеклу с новой яростью, словно требуя впустить его внутрь и смыть их всех. Леви медленно отошел от окна. Его шаги по мягкому ковру были совершенно бесшумными, хищными. Он подошел к стулу для посетителей напротив стола Эрвина, но не сел. Он оперся рукой о высокую спинку, словно проверяя её на прочность, и посмотрел куда-то сквозь Командора, вспоминая последние дни. — Если ты спрашиваешь о боеспособности… — начал он медленно, взвешивая каждое слово, как золото, — то они готовы рвать глотки. Смерть Нифы, смерть Адель, предательство правительства… всё это дерьмо их не сломало, а озлобило. Они больше не дети, которые играли в солдатиков в кадетском корпусе. Они хотят крови. Они злые, Эрвин. И это хорошо для боя. — А если я спрашиваю как человек? — мягко перебил его Смит, поднимая пронзительный взгляд на своего капитана. — Что с ним происходит внутри? Леви посмотрел прямо в глаза командору. В его всегда спокойном, даже скучающем взгляде на миг промелькнуло что-то темное, глубоко тревожное, что он обычно прятал очень глубоко под слоем цинизма. — С Кирштайном всё плохо, Эрвин. Очень плохо. Капитан с сухим, резким стуком поставил чашку на край стола. Звук фарфора о лакированное дерево прозвучал в тишине неестественно громко, как выстрел. — Я видел разное дерьмо за эти годы. Я видел, как люди ломаются, как сухие ветки под ногами титанов. Видел, как новобранцы рыдают, катаясь по земле в истерике. Видел, как кричат до рвоты, как уходят в запой или пытаются тихо повеситься в казарме, не выдержав ужаса реальности. Но Жан… — Леви покачал головой, и его тонкие губы сжались в жесткую линию. — Он не плачет. Он вообще перестал проявлять эмоции. С того момента на кладбище — как отрезало. — Шок? Отрицание? — предположил Эрвин, нахмурив густые брови. — Психика защищается? — Нет. Это не шок. Шок проходит за пару часов, ну, за сутки. Тут другое. Он… затих. Он стал идеальным солдатом, Эрвин. Пугающе идеальным. Он встает до рассвета, когда все еще спят. Тренируется до кровавых мозолей, до полного изнеможения, пока руки не перестают держать клинок. Чистит свое УПМ по пять раз на дню, маниакально, полирует лезвия так, что можно бриться. Он выполняет приказы еще до того, как я их озвучу. Он берет на себя самые грязные, тяжелые дежурства, не задавая вопросов. Леви нахмурился, вспоминая сегодняшнее утреннее построение под дождем. Жан стоял в строю, вытянувшись в струну, его форма была идеально вычищена, сапоги блестели, несмотря на грязь вокруг, но… — Но в его глазах пустота, Эрвин. Там выжженная земля. Ни страха, ни радости, ни злости, ни усталости. Ничего. Стекло. Он ходит как призрак. Он ест механически, просто закидывает в себя топливо, чтобы не упасть. Он отвечает уставными фразами: «Так точно», «Никак нет». Он стал функцией, а не человеком. Эрвин задумчиво постучал единственным пальцем по столешнице. Тук. Тук. Тук. — Он винит себя. Это классический, тяжелый синдром выжившего. — Он не просто винит себя. Он одержим, — жестко поправил Леви, делая шаг вперед и нависая над столом. — Я слышал, как он разговаривает сам с собой, когда думает, что никого нет рядом. В конюшне, когда чистит лошадь, в душевой под шумом воды, в пустом коридоре. Он не говорит об Адель как о мертвой, Эрвин. Он говорит с ней. Советуется. Отвечает на невидимые вопросы. Улыбается пустоте так нежно, что мне становится жутко. И… он постоянно говорит о Линдхофе. Имя сбежавшего аристократа повисло в спертом, душном воздухе комнаты тяжелым, ядовитым туманом. Эммерих фон Линдхоф исчез, словно растворился в запутанных лабиринтах столичных катакомб. — Жан ищет его? — спросил Эрвин, и в его голосе прозвучала явная тревога. — Сам? — Каждую свободную минуту, — мрачно кивнул Леви. — Как только заканчивается служба, он исчезает в городе. Он прочесывает нижние уровни, притоны, свалки. Он опрашивает крыс в подполье. Тратит всё свое жалование на информаторов и взятки. Он ищет след. И я боюсь, Эрвин, что если он его найдет… или, что еще хуже, если не найдет… крыша у парня поедет окончательно. Леви нервно прошелся по кабинету из угла в угол, быстрыми, резкими шагами, как тигр в слишком тесной клетке. Его сапоги глухо стучали по полу. — У него сейчас мотивация — не спасение человечества. Не свобода. Не море Армина, о котором они там мечтают. У него мотивация — месть. Чистая, концентрированная, животная ярость. Это очень сильное топливо, Эрвин, но оно грязное. Оно сжигает двигатель. В Шиганшине нам нужны холодные головы и ясный рассудок. А Жан сейчас — это ходячая пороховая бочка с тлеющим фитилем. Одной искры хватит, чтобы он взорвался и утащил за собой пол-отряда. — Ты предлагаешь отстранить его? — тихо спросил Эрвин, не отводя пристального взгляда от танцующего пламени лампы. — Списать на берег? Леви остановился посреди комнаты. Он на миг прикрыл глаза, вспомнив, как Жан смотрел на свежую могилу под дождем. Вспомнил этот жуткий взгляд затравленного, раненого волка, который готов перегрызть глотку любому, кто подойдет близко. — Нет. Если мы заберем у него работу, если запретим ему действовать — он сойдет с ума в четырех стенах за два дня. Или пустит себе пулю в лоб от безысходности. Пусть работает. Пусть выпускает пар на титанах, на тренировках, на уборке дерьма. Пусть эта злость найдет выход. Капитан глубоко, устало вздохнул, и в этом вздохе сквозила редкая для него, скрытая за грубостью и цинизмом человечность. — Он любил её, Эрвин. По-настоящему, по-глупому сильно, как бывает только один раз. Для нас это потеря боевой единицы, статистика в отчете. А для него в том соборе случился личный конец света. И он пока не решил, хочет ли он жить в этом мире после конца света. Ему нужна цель. Пусть этой целью будет даже месть. Это лучше, чем петля. Эрвин снова опустил тяжелый взгляд на список погибших. Его левая рука коснулась пустого места справа на груди. Он знал, что такое терять части себя. Адель Фогель. Нифа. Кейджи. Имена, за которыми стояли оборванные жизни. Цена их мечты росла с каждым днем, и платить приходилось всё дороже. — Следи за ним, Леви, — твердо сказал Командор, резко протягивая единственную руку и прикручивая фитиль лампы, погружая кабинет в почти полную, спасительную темноту. Тени метнулись и исчезли. — Нам нужен Жан Кирштайн. Его лидерские качества, его тактический ум. Но нам нужен он живым и в своем уме. А не безумный мститель, который подставит отряд ради погони за призраком. Не спускай с него глаз. — Постараюсь, — бросил Леви, забирая со стола пустую чашку и направляясь к выходу. У тяжелой дубовой двери он задержался, его рука в перчатке замерла на бронзовой ручке. Он не обернулся. — Но вправить мозги, когда там вместо извилин одна сплошная открытая, кровоточащая рана… даже я не всесилен, Эрвин. Дверь тихо закрылась за капитаном. Эрвин Смит остался один в темноте, слушая бесконечный, равнодушный шум дождя и думая о том, сколько еще таких ран им придется нанести своим людям, сколько душ придется сломать и выпотрошить, прежде чем они доберутся до этого проклятого подвала в Шиганшине.

***

Солнце здесь было другим. Не тем бледным, равнодушным светилом, что обычно скупо освещало серые, каменные стены Сины, а теплым, густым, как расплавленный мед. Оно щедро заливало бескрайнее поле высокой травы, которая лениво, словно во сне, колыхалась от легкого ветерка, создавая изумрудные, бегущие волны. Воздух пах не городской пылью, гарью и сточными канавами, а нагретым солнцем клевером, дикими травами и медовой сладостью. Жан лежал на спине, раскинув руки, утопая в этой мягкой, высокой зелени. Под головой у него было не жесткое армейское седло, не набитая соломой подушка и не холодный камень, а теплые, живые колени Адель. Она сидела, подогнув ноги под себя, склонившись над ним. На ней было то самое простое платье, о котором они шептались по ночам в темной казарме, когда мечтали о будущем — не жесткая, пропитанная потом военная форма с десятком ремней, не помпезный, холодный аристократический шелк, а обычный светлый лен цвета топленого молока, мягкий и уютный. Её тонкие, изящные пальцы ловко переплетали стебли полевых цветов: ярко-синие васильки, белые ромашки с желтыми серединками, золотистый зверобой. — …И ты представляешь, этот смертник опять полез на рожон, — лениво бормотал Жан, довольно щурясь от солнца, пробивающегося сквозь ресницы. Его голос был расслабленным, тягучим, спокойным — таким, каким он не был уже очень, очень давно. В этом голосе не было войны, не было страха, не было смерти. — Я ему говорю: «Эрен, хватит орать, титаны глухие, им плевать на твои лозунги», а он только глазами вращает… — Жан, — Адель тихо рассмеялась. Этот звук вибрировал в теплом воздухе, похожий на перезвон крошечных серебряных колокольчиков, от которого на душе становилось легко. Она на секунду отпустила цветок и провела теплыми кончиками пальцев по его лбу, убирая упавшую прядь волос. — Ты даже здесь, в нашем маленьком раю, умудряешься ворчать на Йегера. Ты неисправим, Кирштайн. Жан перехватил её руку. Она была такой теплой, такой осязаемо настоящей. Он поднес её ладонь к своим губам, благоговейно целуя центр, где билась жилка жизни, потом поцеловал каждый палец по отдельности. Её кожа пахла лавандой и солнцем. — Я не ворчу, — выдохнул он прямо в её ладонь, прикрывая глаза от волны удовольствия. — Я просто… привычка. Солдатская привычка. Адель закончила плести венок и, наклонившись ниже, аккуратно надела его Жану на голову, немного сдвинув на лоб, как корону. Её волосы, распущенные и свободные, упали золотистой шторкой, отгораживая их двоих от остального мира. — Вот так. Теперь ты Король Ворчунов. Мой Король. Жан фыркнул, но не стал снимать эти дурацкие цветы. Он открыл глаза и посмотрел на неё снизу вверх. Солнце просвечивало сквозь её волосы, создавая сияющий золотой ореол, делая её похожей на святую с витражей Главного Собора, только живую, теплую и родную. Невероятно красивую. Легкий румянец на щеках, озорной блеск в серых глазах, мягкая, расслабленная улыбка. Никакой боли. Никакого страха. Никаких бинтов. Он медленно поднял руку и коснулся её щеки, очерчивая линию скулы большим пальцем, запоминая каждую черточку. — Знаешь… — его голос дрогнул от нахлынувшей, невыносимой нежности. — Мне казалось… что мы давно не виделись. Что я потерял тебя где-то в темноте. Было так холодно… так страшно… Мне снился плохой сон. Адель накрыла его ладонь своей, прижимаясь щекой к его руке, ластясь, как кошка. — Глупый, — прошептала она, и в её глазах плескалась бесконечная, спокойная любовь. — Я всегда рядом. Я никуда не уйду. Мы же обещали. Дом в предгорьях, помнишь? — Помню, — Жан улыбнулся, чувствуя абсолютную, звенящую эйфорию. — Я сейчас встану, и мы пойдем туда. Он там, за холмом. Я уже вижу крышу… Он начал приподниматься на локтях, но вдруг, сквозь эту сладкую золотую дрему, в мозг кольнула странная, холодная, инородная мысль. Как тонкая ледяная игла. «Почему здесь так тихо? Где птицы? Где шелест ветра в траве? Почему я не слышу своего дыхания?» Он замер. Тишина вокруг была абсолютной. Вакуумной. Мертвой. Он посмотрел на Адель. Она всё так же улыбалась, но её улыбка стала… застывшей. Неподвижной. Как у фарфоровой куклы, у которой заело механизм. — Адель? — позвал он тихо. Вместо ответа она просто продолжала смотреть на него, не моргая. Её зрачки не реагировали на свет. Они были стеклянными. Взгляд Жана медленно, против его воли, скользнул ниже, по её изящной, белой шее, которую он так любил целовать. Там, на гладкой белой коже, появилась тонкая, яркая красная линия. Как будто кто-то провел по пергаменту острым пером, обмокнутым в свежий кармин. — Что это?.. — его сердце пропустило удар, споткнувшись о ребра. Линия начала медленно расширяться, раскрываясь, как уродливый, жадный рот. — Жан? — её губы шевелились, но голос звучал теперь словно из-под толщи воды. Глухо. Искаженно. Чуждо. — Почему ты не спас меня? — Тебя же нет… — слова вырвались сами собой, и как только он их произнес, золотое солнце на небе начало стремительно гнить, чернеть, превращаясь в дыру, сочащуюся грязью. — О чем ты, Жан? — спросила она, но её глаза начали мутнеть, затягиваясь белесой пеленой смерти, как у рыбы на прилавке. — Ты умерла, — прошептал он, чувствуя, как ледяной ужас сковывает внутренности, превращая кровь в жилах в ледяную крошку. — В соборе. На моих руках. Я не удержал тебя. Мир вокруг рухнул с грохотом битого стекла. Небо треснуло пополам. Изумрудная трава мгновенно почернела, скрутилась и рассыпалась серым пеплом. Тонкая нитка на шее Адель с тошнотворным, влажным треском разошлась. Кровь. Она хлынула черным, горячим, вязким потоком, мгновенно заливая её светлое льняное платье, брызгая ему в лицо, заливая глаза, рот. Тот самый запах — тошнотворный, густой запах железа, соли и смерти — ударил в нос, вытесняя аромат цветов. Адель перестала улыбаться. Её лицо осунулось за секунду, кожа стала серой, восковой, как мрамор надгробия. Она открыла рот, полный черной крови, которая текла по подбородку, и прохрипела ему прямо в лицо: — Почему ты не был быстрее, Жан? Жан закричал. Он подорвался на узкой армейской койке, судорожно сбрасывая одеяло, жадно хватая ртом холодный воздух, как рыба, выброшенная на берег. Крика не было — он застрял в спазмированном горле беззвучным, сдавленным, сиплым хрипом. Жан сидел в темноте, вцепившись побелевшими пальцами в края матраса так, что ткань затрещала и готова была порваться. Он был весь мокрый от ледяного, липкого пота, который стекал по спине ручьем. Сердце колотилось о ребра с такой чудовищной силой, что отдавалось тупой болью в ушах. Бум. Бум. Бум. Он дико, затравленно огляделся по сторонам, вращая глазами, не понимая, где находится. Где кровь? Где черное поле? Где её мертвое лицо? Вместо этого — серые, унылые стены казармы. Знакомый храп Саши из женского отсека за тонкой деревянной перегородкой. Тихое, мирное сопение Конни на соседней койке. Эрен ворочается во сне, бормоча что-то неразборчивое про титанов. Тишина. Покой. Реальность. Жан сжал руками голову, запуская пальцы в мокрые волосы, и сильно потянул, до острой боли, пытаясь физическим ощущением выбить, выдрать из сетчатки тот последний, страшный образ. Он поднес дрожащие руки к лицу, пытаясь разглядеть их в полумраке. Ему казалось, что они липкие. Что они теплые. Что они красные. Он яростно, до красноты вытер ладони о штаны пижамы, но ощущение не проходило. Фантомная кровь въелась в кожу, в поры, в саму его суть. — Твою мать… — выдохнул он едва слышно, раскачиваясь вперед-назад, как маятник. — Твою мать… Спать дальше было невозможно. Он знал: стоит только закрыть глаза — и он снова увидит, как расходится рана на её шее, снова услышит этот влажный треск. Жан медленно, стараясь не скрипеть старыми пружинами, спустил ноги на пол. Доски были ледяными, но он этого даже не заметил. Его тело вообще перестало чувствовать температуру, словно нервные окончания выгорели. Он одевался в полной темноте, наощупь, с пугающей, неестественной четкостью. Движения были отточенными, скупыми, механическими, лишенными всякой суеты. Штаны. Рубашка. Застегнуть пуговицы — одну за другой, снизу вверх. Ремни УПМ — щелчок, щелчок. Сапоги. Ни одного лишнего движения. Ни одной эмоции на лице. Только застывшая маска. Он тихо вышел на улицу, притворив за собой дверь. Небо на востоке только начинало наливаться тяжелой свинцовой серостью, неохотно предвещая рассвет. Воздух был холодным, сырым и колючим после вчерашнего дождя, пахло мокрым камнем. Жан жадно вдохнул полной грудью, до головокружения, пытаясь выветрить сладковатый запах крови из ноздрей, но тот, казалось, преследовал его, живя внутри носа. Нужно было заглушить это. Нужно было убить мысли. Нужно было измотать тело так, чтобы оно забыло, как чувствовать. И он побежал. Он бежал вокруг большого тренировочного плаца. Круг за кругом. Сапоги тяжело, ритмично ударялись о утоптанную, влажную землю. Топ. Топ. Топ. Раньше он ненавидел эти ранние подъемы. Раньше он ворчал и проклинал всё на свете, если Шадис или Леви заставляли бегать лишние километры. Он искал способы срезать, схалтурить, спрятаться за сараем. Теперь бег был его единственным наркотиком и спасением от безумия. Он бежал до тех пор, пока легкие не начинали гореть огнем, словно он вдохнул раскаленный песок. Пока в боку не кололо так остро, что хотелось согнуться пополам и упасть. Пока мышцы ног не начинали выть от молочной кислоты, умоляя остановиться. Физическая боль была понятной. Простой. Честной. Она вытесняла сложные, изъедающие мысли. Она заглушала её голос в голове. Двадцать кругов. Перед глазами всплывает надменное, холеное лицо Эммериха Линдхофа в тот момент, когда он схватил её за волосы у алтаря. Тридцать кругов. Он представляет, как находит его. Как загоняет в темный, грязный угол, словно жирную крысу. Сорок кругов. Он представляет, как его кулак с хрустом врезается в лицо аристократа. Как ломается этот идеальный нос. Кровь за кровь. Боль за боль. Когда солнце наконец показалось над стеной Сина, бледное, тусклое и холодное, Жан остановился. Он был мокрым насквозь, пар валил от него, как от загнанной почтовой лошади. Но дыхание выровнялось пугающе быстро. Взгляд карих глаз стал холодным, пустым и абсолютно ясным, как лед. Машина была готова к работе. Столовая. 07:00 утра. Столовая постепенно наполнялась привычным утренним шумом. Звон ложек о миски, скрип деревянных скамеек, сонные, хриплые голоса солдат, обсуждающих предстоящий день. Когда Саша, Конни и остальные ввалились в двери, зевая, потягиваясь и потирая заспанные глаза, Жан уже сидел за их привычным столом у окна. Перед ним стояла миска с серой овсяной кашей, уже давно остывшей и покрывшейся плотной, неприятной пленкой — он к ней даже не притронулся. Рядом стояла кружка черного, крепкого как деготь чая, к которому он тоже не прикоснулся. Он сидел с идеально прямой спиной, словно проглотил штык, и смотрел в окно, на плац, где начиналась утренняя суета. Он был чисто выбрит, ни единого пореза, форма выглажена до стрелок, сапоги блестели зеркальным блеском. Идеальный, безупречный образец солдата Разведкорпуса. — О, Жан, ты опять раньше всех? — Саша с грохотом опустила свой поднос рядом, пытаясь звучать бодро и непринужденно, но её голос предательски дрогнул, когда она увидела его профиль. Она украдкой, испуганно посмотрела на его заострившиеся скулы, впалые щеки и темные, фиолетовые тени под глазами. — Ты будешь свой хлеб? Я могу взять, если не хочешь… Я серьезно, Жан, тебе надо поесть, ты скоро исчезнешь. — Бери, — коротко, без какой-либо интонации ответил парень, механическим, скупым движением пододвигая к ней свой паек хлеба, даже не повернув головы. Конни и Эрен сели напротив. Армин и Микаса устроились с краю стола. Раньше, всего пару недель назад, это утро началось бы с перепалки. Жан назвал бы Эрена «суицидальным болваном», Конни отпустил бы тупую шутку про лошадиную морду, Саша попыталась бы украсть чье-то мясо, Жан бы вспылил, началась бы потасовка. Было бы шумно. Глупо. Живо. Тепло. Теперь за их столом висело неловкое, тяжелое, вязкое молчание, от которого звенело в ушах. Словно на месте Жана сидел чужак. Или искусно сделанный манекен. Между ним и остальным миром выросла невидимая, но непробиваемая стена из толстого стекла. Они видели его, могли коснуться, но не могли докричаться. — Жан, — осторожно, тщательно подбирая слова, начал Армин, нервно помешивая ложкой чай, создавая в кружке маленькую бурю. — Ханджи говорила, что сегодня нужны добровольцы для сортировки архивных данных по дворянству из поместья Рейсса. Это спокойная работа, в тепле, в архиве. Ты… не хочешь пойти с нами? Тебе бы отдохнуть от патрулей. Шатен медленно, словно поворачивая тяжелую башню орудия, перевел взгляд на Армина. В его глазах не было злости, раздражения или усталости. Там была пугающая, мертвая пустота. От этого взгляда Армину стало физически холодно, и он поежился. — Я занят, — ровно ответил Кирштайн. — Леви разрешил мне взять дополнительную смену патрулирования в подземном городе. Третий сектор. Эрен напрягся, сжав в руке вилку так, что она погнулась. Он знал, почему Жан берет эти патрули. Он знал, что тот ищет в грязных сточных канавах столицы, среди воров и убийц. — Жан, ты не спал нормально уже неделю, — тихо, но настойчиво сказал Йегер, наклоняясь вперед через стол, заглядывая другу в лицо. — Ты ищешь иголку в стоге сена. Эммерих не дурак, он залег на дно или уже покинул город с концами. Ты загоняешь себя в могилу. Тебе нужно отдохнуть, иначе ты свалишься прямо на улице. Рука шатена, лежавшая на столе рядом с кружкой, на мгновение замерла. Костяшки побелели, выдавая чудовищное внутреннее напряжение, но лицо осталось бесстрастным, как гипсовая маска. — Я высплюсь, когда он сдохнет, — так же ровно, без повышения тона, произнес он. Это прозвучало не как угроза, не как бравада, а как сухая констатация факта. Как прогноз погоды на завтра. Он резко встал из-за стола, так и не сделав ни единого глотка остывшего чая. — Приятного аппетита. Он аккуратно, без стука задвинул стул на место. Поправил куртку, привычным движением проверяя приводы УПМ на бедрах. И вышел из столовой, чеканя шаг, не оборачиваясь на встревоженные взгляды друзей. Ребята переглянулись в тягостной тишине. — Он пугает меня, — прошептала Саша, забыв про хлеб в руке. — Он стал таким… правильным. Тихим. Лучше бы он орал на нас, как раньше. Лучше бы дрался с Эреном. Это… это не Жан. — Он не здесь, — мрачно ответила Микаса, провожая тяжелым взглядом закрывшуюся дверь. — Его тело здесь — ест, спит, ходит на построения. Но мыслями он всё еще в том соборе, держит её на руках. И он не вернется к нам, пока не закончит то, что начал. Жан шел по длинному, гулкому коридору штаба к выходу. Мимо проходили новобранцы, испуганно прижимались к стенам, отдавали честь офицеру. Он кивал в ответ — четко, по уставу, на полном автомате, не запоминая лиц. Никто из них не знал, что внутри этого идеального солдата, под новой форменной курткой с гордыми «Крыльями Свободы», — выжженная дотла, черная пустыня, по которой гуляет только ледяной ветер и призрак девушки с перерезанным горлом. И единственное топливо, которое заставляет его сердце биться и переставлять ноги — это чистая, холодная, черная ненависть.