Бешеный пес

Две недели спустя. Подземный город. Сектор 4. Воздух здесь был не просто спертым — он был почти осязаемым, густым и вязким, как прокисший, жирный суп, который можно было резать ножом. Он был пропитан вековым, въевшимся в камень запахом гнили, дешевого сивушного алкоголя, человеческих нечистот и безнадежного отчаяния, которое впитывалось в эти мокрые, покрытые плесенью стены поколениями. Сюда, на глубину сотен метров под столицей, почти никогда не проникал солнечный свет. Вечный полумрак разгоняли лишь редкие, чадящие масляные фонари, отбрасывающие болезненно-желтые, дрожащие блики на скользкие, покрытые слизью булыжники мостовой. Это была личная, неофициальная и крайне деликатная просьба королевы Хистории. Она открыла приюты наверху, на свежем воздухе, для сирот, оставшихся после переворота. Но здесь, в зловонном «чреве» столицы, куда не доходили королевские указы, все еще действовала старая, отлично налаженная сеть работорговцев. Те самые «серьезные люди» в дорогих костюмах и накрахмаленных рубашках, что поставляли живой товар — нищих сирот и беспризорников — для утех извращенной знати, ушедшей в глубокое подполье. Миссия была опасной и требовала хирургической точности. Никаких УПМ — в тесных переулках и катакомбах от них мало толку, да и шум привлечет лишнее внимание. Никаких громких битв. Только тени, ножи, темные плащи и тишина. Отряд Леви бесшумно, как стая призраков, рассредоточился по периметру старого, полузаброшенного складского комплекса, служившего перевалочным пунктом. Жан Кирштайн сидел в засаде, скорчившись за высокой грудой прогнивших деревянных ящиков, от которых нестерпимо разило сырой плесенью и крысиным пометом. Его лицо было скрыто глубоким капюшоном зеленого плаща, превращая его в безликую, неподвижную тень. Он дышал ровно, медленно, с усилием контролируя каждый вдох, чтобы пар изо рта не выдал его позицию. Руки в перчатках сжимали рукояти коротких клинков так сильно, что кожа скрипела при малейшем движении. Он работал идеально. Четко. Механически. Как хорошо отлаженный, смазанный ненавистью автомат для убийства. В его голове не было мыслей о спасении детей. Была только задача. Леви, выросший в этих трущобах и знавший каждую крысиную нору и каждый обходной путь, разработал безупречный план. Через пять минут, ровно по сигналу, они должны были синхронно ворваться внутрь с трех сторон, тихо, без лишней крови обезвредить охрану и вывести детей через старый канализационный коллектор. — Жан. Позиция? — голос Армина звучал едва слышным шелестом, искаженным помехами. — На месте, — прошептал Жан одними губами, не отрывая взгляда от ржавых железных ворот склада. — Вижу вход. Двое охранников у двери. Вооружены старыми мушкетами. Курят, расслаблены. Жду. Всё шло по плану. Секунда в секунду. Пока взгляд Жана случайно, периферийным зрением, не скользнул в боковой темный переулок, уходящий вглубь запутанных трущоб. Там, среди переполненных мусорных баков и куч рваного, мокрого тряпья, мелькнула тень. Фигура человека. Не местного оборванца в лохмотьях. Это был мужчина в дорогом, сшитом на заказ, пусть и забрызганном грязью длинном плаще. Характерная, чуть сутулая, но высокомерная аристократическая осанка, которую невозможно скрыть под одеждой. И, когда фигура на секунду повернулась, проверяя, нет ли за ним хвоста, луч далекого фонаря на мгновение выхватил из темноты прядь светлых, ухоженных волос и знакомый до боли в зубах, ненавистный профиль. Острый, хищный нос с горбинкой. Тонкие, брезгливо поджатые губы. Холодный взгляд серых глаз. Сердце Жана остановилось, пропустив удар, а потом с размаху ударило в ребра тяжелой кувалдой, сбивая ритм дыхания, оглушая звоном в ушах. Эммерих. Это был он. Точно он. Не галлюцинация воспаленного мозга, не призрак, рожденный бессонницей. Реальный человек из плоти и крови. Крыса вылезла из своей норы за припасами или новой жертвой. Он был здесь. В ста метрах. Живой. В голове Жана с громким, сухим щелчком сработал невидимый переключатель. Предохранитель сгорел. План миссии, несчастные дети в клетках, строгий приказ Леви, безопасность собственного отряда, сама логика и здравый смысл — всё это мгновенно сгорело в белом, ослепляющем, ревущем пламени ярости. Весь огромный мир сузился до одной точки — до этой удаляющейся спины. — Жан, ждем сигнала… три минуты до штурма… — голос Армина в ухе казался далеким, назойливым шумом мухи. Жан не ответил. Он выплюнул трубку изо рта, позволив ей повиснуть на шнуре. Он сорвался с места. Не тихо, как крадущаяся кошка, как учил их Леви годами. А рывком, зверем, срываясь с цепи, сбив ногой пустую жестяную банку, валявшуюся под ногами. Грохот. Звук металла о камень эхом разнесся по узкому каменному колодцу переулка, как пушечный выстрел. Охранники у ворот склада мгновенно вскинули головы, бросая недокуренные самокрутки в лужу. — Шухер! Легавые! Вали их! — истошно заорал один из них, вскидывая ружье. Операция пошла к чертям собачьим. Раздался громкий хлопок выстрела, пуля высекла искры из стены в метре от головы Жана, осыпав его каменной крошкой. Началась паника. Склад превратился в растревоженный улей. Послышались крики детей, топот ног, лязг затворов. Армин что-то кричал в трубку, Саша открыла ответный огонь из лука. Но Жан этого уже не видел и не слышал. Он, спотыкаясь на скользкой от помоев брусчатке, тяжело дыша, уже несся в темный переулок за своей целью, напрочь забыв про конспирацию и друзей. — СТОЙ!!! — зарычал он, срывая голос, на бегу выхватывая клинки, лезвия которых хищно блеснули. — Стой, сука! Я убью тебя! Он бежал, не разбирая дороги, сбивая плечами случайных прохожих бродяг, перепрыгивая через кучи мусора. Квартал. Второй. Поворот. Тупик. Снова поворот. Легкие горели огнем. Тень впереди петляла, уходила, растворялась в лабиринте Подземного города, зная эти ходы лучше него. Эммерих был быстр, дьявольски быстр. Жан вылетел на небольшую, окруженную глухими стенами грязную площадь, заваленную строительным мусором и обломками мебели. Пусто. Никого. Лишь капающая вода с проржавевших труб где-то наверху и тонкий писк испуганных крыс под ногами. Он потерял его. Опять. — ААААА!!! — Жан со всей дури, вкладывая всю ненависть, пнул ногой кучу гнилого мусора, разбрасывая ошметки и осколки во все стороны. — ВЫХОДИ! ТРУС! Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ! ПОКАЖИСЬ, МРАЗЬ! Я ВЫРЕЖУ ТЕБЕ ГЛАЗА! Он метался по этому каменному пятачку как загнанный, раненый зверь, тяжело, хрипло дыша, вращая безумными, налитыми кровью глазами. Клинки в его руках мелко дрожали от переизбытка адреналина. Вдруг — резкий свист рассекаемого воздуха за спиной. Удар. Тяжелый, подкованный армейский сапог врезался ему точно под колено, с хрустом выбивая опорную ногу. Следом — жесткий, профессиональный удар кулаком в скулу, от которого в голове взорвалась сверхновая, и свет погас на секунду. Жан отлетел в сторону, упал в грязь, проехавшись лицом по вонючей жиже. Клинки вылетели из рук, звякнув о камни. Он вскочил на одних звериных рефлексах, сплевывая густую кровь и зубную крошку, готовый убить любого, кто встал на его пути к цели. Но перед ним стоял Леви. Капитан тяжело дышал, его черный плащ был забрызган грязью. Его узкие серые глаза метали молнии. — Ты что творишь, кусок дерьма? — голос Леви был тихим, почти шепотом, но от этого еще более страшным, вибрирующим от сдерживаемого бешенства, готового вырваться наружу и разорвать глотку. — Отвали! — заорал Жан, бросаясь на капитана с голыми кулаками, забыв про субординацию, забыв, кто перед ним. — Он там! Я видел его! Пусти меня! Я должен догнать! Леви легко, почти лениво перехватил его занесенную руку, выкрутил её жестким болевым приемом до хруста в суставе и швырнул Жана обратно в грязь, лицом вниз, как нашкодившего щенка. — Ты подставил отряд! — рявкнул Леви, нависая над ним. — Ты сорвал операцию! Ты чуть не угробил детей! Мы выдали позицию из-за твоего грохота! — ДА ПЛЕВАТЬ МНЕ! — взревел Жан, пытаясь подняться, поскальзываясь в слякоти, размазывая черную грязь по лицу вперемешку с кровью из разбитой губы. — Плевать мне на миссию! Плевать на Хисторию и её приказы! Я найду его! Я должен его убить! Это моя цель! Он убил её! Леви снова сбил его с ног подсечкой, на этот раз безжалостно наваливаясь сверху всем весом, прижимая коленом к груди, вдавливая спиной в мокрую, холодную землю. Жан бился под ним, рыча и брызгая слюной, царапая руками грязь, абсолютно невменяемый, ослепленный горем. — Тебе плевать на миссию?! — прошипел Леви ему прямо в лицо, наклонившись так низко, что Жан чувствовал его горячее дыхание. — А на своих друзей тебе тоже плевать? Сашу чуть не подстрелили, пока они прикрывали твою задницу у склада! Пуля прошла в сантиметре от её головы! Эрен принял удар на себя, прикрывая отход! Ты их чуть не убил, эгоистичный ублюдок! Жан замер на секунду, переваривая информацию. Глаза расширились. Но потом его прорвало. Вся та черная, ядовитая гниль, что копилась в нем две недели, выплеснулась наружу потоком лавы. — ДА! — крикнул он, глядя на Леви полными ненависти и слез глазами. — Да, мне плевать! Потому что им плевать на Адель! Он дернулся, пытаясь сбросить капитана, но хватка Аккермана была стальной, как тиски. — Посмотри на них! Они жрут, спят, шутят! Прошло всего две недели, а они ведут себя так, будто её не было! Будто мы не закапывали её в землю! Им всем плевать! Только я… только я один помню! Только мне больно! Я один её любил! ХЛЕСТЬ. Пощечина. Резкая, хлесткая, обидная, обжигающая щеку. Голова Жана мотнулась в сторону, ударившись виском о мокрый камень. Леви не бил кулаком. Он дал пощечину открытой ладонью, как приводят в чувство истеричку. — Заткнись, — ледяным, могильным тоном сказал Аккерман. — Закрой свой поганый рот и слушай меня. Леви чуть ослабил хватку на горле, позволяя Жану вдохнуть, но не встал. — Ты думаешь, ты один тут страдаешь? Ты думаешь, ты, блять, особенный? Король драмы? Единственный, кто умеет любить? — Капитан схватил Жана за грудки плаща и приподнял, встряхивая так сильно, что зубы клацнули. — Ты вообще смотрел на Сашу за эти дни, слепой ты идиот? Ты видел, что она не доедает свой паек? Она оставляет кусок хлеба на столе — по привычке, для Адель! Ты видел, как Конни плачет в конюшне, уткнувшись в гриву её лошади, когда думает, что никто не видит? Ты слышал, как Эрен скрипит зубами во сне и зовет её по имени, извиняясь, что не спас? Жан застыл. Его глаза расширились, зрачки сузились. Эти слова ударяли в него больнее любых кулаков, пробивая броню его эгоизма, добираясь до живого мяса. — Они молчат, Кирштайн, — продолжал Леви, глядя ему прямо в душу, буравя взглядом, от которого хотелось сжаться. — Они молчат и улыбаются через силу, потому что боятся за тебя. Они видят, что ты на грани сумасшествия. Они пытаются быть сильными ради тебя, придурок! Они глотают свою боль, прячут слезы, чтобы не тянуть тебя на дно еще сильнее. А ты… ты смеешь обвинять их в равнодушии? Ты смеешь плевать на их жертву? Леви с отвращением, словно касался грязи, отпустил его воротник. Жан снова упал спиной в лужу, но теперь он не пытался драться. Он лежал, раскинув руки, глядя в черное, давящее небо подземелья, по которому неслись рваные тучи дыма. — А что сказала бы Адель? — тихо, добивающе спросил Леви, выпрямляясь и глядя на него сверху вниз. — Если бы она увидела тебя сейчас. Грязного, бросившего товарищей, готового перешагнуть через трупы друзей ради своей мести. Эту свободу она для тебя хотела? Ради этого она умерла в том соборе? Чтобы ты стал бешеной собакой, которую нужно пристрелить за сараем, потому что она опасна для своих? Жан лежал неподвижно. Он смывал грязь и кровь с лица, вместе с горячими слезами, которые потекли из глаз. Эти слова были как ледяной душ. Образ Саши, оставляющей хлеб. Образ Конни в конюшне. Микаса, прикрывающая его спину от пуль. Эрен, принимающий удар. Он был так зациклен на своей дыре в груди, на своем эгоизме, что стал слепым. Он превратился в чудовище, с которым боролся. Он предал её память. — Я… — голос Жана сломался. Из горла вырвался болезненный хрип. — Я не знал… Я не думал… Я… тварь. Силы покинули его мгновенно. Ярость ушла, вытекла вместе с адреналином в эту грязную лужу, оставив после себя лишь опустошение и жгучий, невыносимый стыд. Он закрыл лицо грязными руками. Его плечи затряслись в беззвучных, ломающих тело рыданиях. Леви смотрел на него сверху вниз. В его взгляде больше не было злости, только усталая, суровая жалость старшего брата, который слишком много раз видел подобное. Он знал, каково это — терять всех и сходить с ума от бессилия и гнева. Аккерман тяжело вздохнул, встал, отряхнул колени от грязи. — Вставай, — приказал он сухо. Жан не двигался. Он чувствовал себя самым ничтожным существом на свете. Он хотел провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в этой гнили. Умереть прямо здесь. Тогда перед его лицом появилась ладонь в черной кожаной перчатке. Жан медленно убрал руки от заплаканного лица. Посмотрел на протянутую руку, потом снизу вверх на Леви. — Вставай, Жан. Мы не закончили. Тот медленно, с сомнением, стыдом и страхом протянул свою дрожащую, грязную руку и вцепился в ладонь капитана как утопающий. Леви рывком, сильно и надежно, поставил его на ноги. Жан пошатнулся от головокружения, но капитан крепко придержал его за плечо, не давая упасть. — Слушай приказ, — сказал Леви, не отпуская его руки, глядя глаза в глаза, удерживая жесткий зрительный контакт. — Если ты еще раз сорвешь миссию, если еще раз рискнешь жизнью ребят — я лично отстраню тебя от операции в Шиганшине. Ты сгниешь в казарме, моя полы, пока мы будем отбивать стену Мария и умирать там. Ты меня понял? — Да, сэр, — прошептал Жан, опустив голову, не в силах выдержать взгляд командира. — Я понял. Виноват. Простите. — Но, — Леви сжал его плечо чуть крепче, до боли, впиваясь пальцами в мышцы, прежде чем отпустить. — Если ты возьмешь себя в руки. Если ты снова станешь солдатом и будешь работать в команде. Если мы вернем стену и выживем… Леви сделал паузу, давая словам вес. — Мы поможем тебе. Я, Эрен, Микаса, весь, мать его, 104-й отряд. Мы перевернем каждый камень в этом гнилом городе. Мы найдем Линдхофа. В одиночку ты сдохнешь в канаве с ножом в спине, и он победит. Вместе мы загоним его как крысу. Понял? Жан поднял голову. В его покрасневших глазах все еще стояли слезы, но мутная пелена безумия ушла. Вернулся разум. Вернулся Жан Кирштайн — лидер, друг, солдат. — Понял, Капитан. Спасибо. — Тогда вытри сопли и кровь, — Леви развернулся и пошел к выходу из переулка, поправляя сбившийся плащ. — Иди к ребятам. Они там с ума сходят, думая, что я тебя тут убиваю. Поговори с ними. Извинись. И скажи спасибо, что они живы. Это приказ. Жан остался один. Он стоял, не шевелясь, в сыром, давящем, как могильная плита, полумраке глухого переулка. Его взгляд был прикован к тому месту, где еще секунду назад маячила спина самого сильного солдата человечества, но теперь зеленый плащ капитана окончательно растворился в густых тенях и мутном, болезненно-желтом мареве далеких, чадящих фонарей. Тишина, навалившаяся после ухода Леви, не была спасением. Она была пыткой. Монотонный, сводящий с ума звук где-то ритмично капающей с проржавевших труб воды — кап… кап… кап… — заполнял уши, отдаваясь эхом в черепной коробке. Каждая капля словно отсчитывала секунды его падения в бездну безумия. Но вдруг, сквозь этот навязчивый, гнилой ритм подземелья, Жан уловил совершенно иной звук. Посторонний. Тихий, но пугающе отчетливый шорох накрахмаленной ткани. Скрип новой, дорогой портупеи. Совсем рядом. Буквально за правым плечом. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, перекрывая кислород. Жан медленно, с огромной, свинцовой неохотой, боясь того, что увидит, повернул тяжелую голову. В паре метров от него, небрежно прислонившись спиной к влажной, покрытой склизким зеленым мхом кирпичной стене, стояла Адель. На этот раз она не улыбалась той мягкой, всепрощающей улыбкой, которой одаривала его в солнечных снах на лугу. На ней не было легкого льняного платья, пахнущего медом. Сейчас она была одета в стандартную форму Разведкорпуса, идеально подогнанную по фигуре, застегнутую на все пуговицы до самого горла, словно перед генеральским смотром или трибуналом. Ни единой пылинки, ни пятнышка грязи. Её руки были крепко скрещены на груди — поза закрытая, жесткая, поза судьи перед вынесением смертного приговора. Широкие медицинские бинты, плотно обхватывающие её шею, казались неестественно, ослепительно белыми на фоне вековой серой грязи и копоти Подземного города. Они словно светились изнутри холодным, мертвенным фосфорическим светом. Она смотрела на него сверху вниз, хотя физически они стояли на одном уровне. В её огромных серых глазах, обычно таких теплых, сейчас плескался абсолютный, космический холод и такое нескрываемое, брезгливое разочарование, что Жан физически поежился. Словно его со всего размаху ударили хлыстом по открытой, кровоточащей ране. — Не смотри на меня так… — прохрипел он сорванным голосом. Он поднес грязную, дрожащую ладонь к лицу и резко вытер кровь с разбитой губы тыльной стороной руки, размазывая её по подбородку. Он прекрасно знал, что говорит с пустотой. Он знал, что это лишь фантом, рожденный его воспаленным, больным сознанием, измученным бессонницей и виной. Но эта пустота теперь обрела плоть. Она научилась отвечать. И её ответы ранили больнее любых настоящих ножей. — А как мне на тебя смотреть, Жан? — её голос прозвучал пугающе четко и громко в этом узком каменном колодце. Это был не шепот ветра, не призрачное эхо в голове — это был реальный, звонкий, ледяной голос, отражающийся от мокрых стен. — Ты выглядел жалким. Она медленно, грациозно отлепилась от стены и сделала шаг к нему. Жан с ужасом заметил, что подошвы её начищенных сапог коснулись поверхности грязной лужи, но не издали ни звука, не пустили рябь по черной воде. Она шла над грязью. — Ты валялся в этой жиже, как свинья, — продолжила она безжалостно, чеканя каждое слово, кривя бледные губы в тонкой, полной презрения усмешке. — Ты визжал как недорезанный, брызгал слюной и кидался с кулаками на своего командира. На человека, который пытается спасти твою шкуру. Адель сделала еще один шаг, сокращая дистанцию, загоняя его в угол одним своим присутствием. Запах лаванды смешался с запахом формалина. — Ты чуть не дал убить Сашу, — её голос стал тише, но в нем зазвенела опасная сталь. — Сашу, которая тайком оставляла тебе свой хлеб, когда ты забывал поесть сутками. Которая плакала за дверью твоей комнаты, боясь войти. Ты подставил их всех. Это твоя любовь? Это твоя хваленая верность, о которой ты так красиво рассуждал, лежа на траве в своих снах? — Я увидел его… — начал жалко оправдываться Жан, чувствуя себя нашкодившим, виноватым школьником перед строгой учительницей. Его голос предательски дрожал, срываясь на сип. — Ты не понимаешь, Адель… Он был там. В переулке. Так близко, я почти мог его достать. Я просто хотел… — Ты хотел крови, — грубо, резко перебила она его, и в её голосе явственно лязгнул металл затвора винтовки. — Не лги мне. Тебе было плевать на меня в тот момент. Тебе было плевать на мою жертву, на мое желание защитить тебя. Ты просто хотел потешить своё уязвленное мужское эго. Ты хотел утолить свою животную жажду убийства. Ты хотел почувствовать, как ломаются его кости, а не как бьется мое сердце. Адель подошла вплотную, почти касаясь его груди. Она не исчезла при приближении, не рассыпалась дымкой, как бывало раньше. Наоборот, её образ стал плотнее, реальнее, контрастнее всего окружающего убогого мира. Жан видел каждую светлую ресничку, каждую пору на её бледной, безупречной мраморной коже, каждую ниточку на эмблеме «Крыльев Свободы». Она медленно наклонилась к его лицу, заглядывая в глаза, и он почувствовал на своей коже вполне реальный, могильный холод, исходящий от неё волнами, как от открытого зимой склепа. — Знаешь, кого ты мне напомнил сегодня, Кирштайн? — прошептала она вкрадчиво, глядя ему прямо в душу своими мертвыми, неподвижными глазами. Жан судорожно сглотнул вязкую, соленую от крови слюну. Он отрицательно мотнул головой, чувствуя, как липкий страх сковывает внутренности. Он не хотел слышать ответ. Но он знал его. Он боялся его больше всего на свете. — Эммериха, — выплюнула она это ненавистное имя ему в лицо, как грязное проклятие. Жана передернуло, словно от удара током в тысячи вольт. — Ты был точно таким же, — продолжала она безжалостно вбивать гвозди в крышку его гроба. — Безумным. Одержимым только собой и своей целью. Глухим к мольбам других. Эгоистичным чудовищем, которое готово идти по головам друзей. Ты превращаешься в него, Жан. С каждым днем, с каждым шагом, с каждой каплей ненависти ты становишься им всё больше. — Нет… — выдохнул он в неподдельном ужасе, отшатываясь назад, упираясь спиной в холодную стену. Ноги подкосились. — Нет! Никогда! Не смей так говорить! Я ненавижу его! Я не он! Я люблю тебя! — Ненависть и любовь — две стороны одной медали, если они лишают рассудка, — парировала она холодно, выпрямляясь и глядя на него с высоты своего морального превосходства. — Если ты продолжишь в том же духе… лучше забудь мое имя. Вычеркни его из памяти. Я не хочу, чтобы меня помнило и мстило за меня такое чудовище, как ты. Я не хочу, чтобы моими руками убивали друзей. Она демонстративно, с подчеркнутым, ледяным безразличием отвернулась от него, теряя всякий интерес к его жалкой фигуре. Её взгляд устремился в темный, сырой проем переулка, куда ушел Леви. — Иди, — бросила она через плечо равнодушно, и её четкий, идеальный силуэт начал мелко дрожать, терять фокус, растворяясь в густом, спертом воздухе и пляшущих тенях подземелья. — Иди и извинись перед живыми, пока у тебя еще есть друзья. И постарайся больше не позорить мою память перед Капитаном. Жан моргнул. Один раз. Второй. Наваждение спало так же внезапно, как и появилось. Перед ним была только грязная, сочащаяся темной влагой кирпичная стена, бесформенные кучи гниющего мусора и вечная, давящая полутьма Подземного города. Никакой Адель. Только запах плесени, крысиный писк и эхо её голоса. Но её последние слова: «Ты превращаешься в него» Выжгли раскаленное клеймо на его подкорке. Они звенели в ушах громче любого крика. Его руки, висящие вдоль тела, снова задрожали. Но уже не от бессильной ярости, а от липкого, первобытного животного страха. Страха потерять себя. Страха стать тем, кого он поклялся стереть с лица земли. — Я не стану им, — прошептал он в пустоту переулка. Голос его был тихим, хриплым, но твердым. — Слышишь? Я не стану им. Я обещаю. Он сжал кулаки до белых костяшек так сильно, что ногти до боли впились в ладони, отрезвляя. — Я докажу тебе. Я не он. Жан сделал глубокий, судорожный вдох, втягивая в себя гнилой, тяжелый воздух подземелья, словно это был чистейший горный эфир. Резким движением он вытер лицо рукавом, окончательно размазывая кровь и грязь по щекам, и оттолкнулся от стены. Хромая на ушибленную ногу, сжимая зубы от боли в колене и ребрах, он пошел следом за Леви. С тяжелым сердцем, полным вины, но с новой, пугающей, холодной решимостью в потемневшем взгляде. Теперь он знал, с кем ему нужно бороться в первую очередь. С самим собой.

***

Снаружи, в запутанных лабиринтах узких, зловонных улочек, уже вовсю суетилась Военная полиция. Сквозь толстые, пористые кирпичные стены склада глухо, словно из-под толщи воды, пробивались резкие трели полицейских свистков, лающие команды офицеров и далекий, надрывный детский плач — тех самых несчастных, кого только что вытащили из сырых подвалов и грузили в повозки. Миссия была формально завершена. Отчеты будут написаны, медали — возможно — розданы. Но в этой комнате — просторной, пыльной, пропахшей старой промасленной ветошью, гнилой древесиной и едким аммиачным запахом крысиного помета, с наглухо заколоченными крест-накрест окнами — царила мертвая, звенящая тишина. Железная дверь распахнулась с противным, царапающим нервы скрежетом. Леви буквально втолкнул Жана внутрь, не церемонясь, жестким тычком в лопатки. — Я жду снаружи, — бросил капитан ледяным тоном, обведя тяжелым, предупреждающим взглядом сидящих в полумраке ребят. Его глаза сузились. — У вас есть время. Чтобы через час мозги у всех были на месте. И у него, — он кивнул на Жана, как на сломанный, барахлящий механизм, — и у вас. Дверь за ним захлопнулась с тяжелым, окончательным металлическим лязгом, отрезая их от внешнего мира. Щелкнул замок, запирая их в этой коробке наедине с их общими демонами. В комнате, освещенной лишь одной тусклой керосиновой лампой, стоявшей прямо на полу и отбрасывавшей длинные, дерганые тени на стены, находились они. Его отряд. Его семья, которую он сегодня чуть не убил своим безумием. Саша сидела прямо на грязном бетонном полу, поджав ноги и крепко прижимая к себе винтовку, словно единственную надежную вещь в этом мире. На её чумазой щеке алела свежая, еще кровоточащая царапина от каменной крошки, рукав куртки был порван. Она смотрела в одну точку невидящим взглядом, её губы были плотно сжаты в тонкую белую линию. Конни ссутулился на шатком табурете в углу, свесив бритую голову так низко, что был виден только его беззащитный затылок. Его пальцы нервно, безостановочно крутили оторванную пуговицу на кителе. Тихий звук трущейся ткани казался оглушительным. Эрен и Микаса стояли у дальнего окна, в густой полутени. Армин сидел на перевернутом ящике, обхватив голову руками, тонкие пальцы до побеления зарылись в светлые волосы. У Эрена была сильно рассечена бровь — кровь уже запеклась темной, страшной коркой. Это был след от приклада мушкета, который он принял на себя, прикрывая отход обезумевшего Жана. А сам парень стоял у двери. Он вжимался лопатками в холодное, покрытое конденсатом железо, словно хотел провалиться сквозь него, исчезнуть, стереть себя из реальности. Он выглядел страшно. Левая сторона лица уже начала уродливо распухать и наливаться багровой синевой после ударов Леви. Дорогая, когда-то безупречная форма офицера Разведкорпуса, которую он так маниакально чистил эти дни, была покрыта толстым слоем черной жижи. От него разило помоями, кровью и затхлостью трущоб. Но хуже всего были его глаза. Потухшие, бегающие, полные животного, первобытного страха и сжигающего изнутри кислотного стыда. Он напоминал затравленного волка, который сам залез в капкан, перегрыз себе лапу, а теперь скулит, ожидая добивающего удара. Тишина была не просто тихой — она была физически тяжелой, как свинец. Она давила на барабанные перепонки, мешала дышать. В единственном луче желтого света медленно, равнодушно плясали пылинки. Никто не смотрел ему в глаза. Металлическая пряжка на винтовке Саши тихо позвякивала в такт её неровному дыханию. Дзынь. Дзынь. Конни громко, по-детски шмыгнул носом. Эрен смотрел в стену, сжав челюсти так сильно, что на скулах ходили ходуном желваки. Жан чувствовал их присутствие всей кожей. Чувствовал их смертельную усталость, физическую боль от полученных из-за него ран, их невысказанный, висящий в спертом воздухе тяжелый укор. Он открыл рот, чтобы что-то сказать. Оправдаться, соврать, умолять о прощении или просто попрощаться перед тем, как уйти навсегда. Но горло пересохло, язык казался распухшим, деревянным куском мяса. Он снова закрыл рот. Громко, мучительно сглотнул, дернув кадыком. Снова открыл. — Простите меня… — слово упало в эту густую тишину, как тяжелый камень в стоячую болотную воду. Тихое, хриплое, надтреснутое. Жалкое. Эрен медленно, очень медленно, словно у него окоченела шея, повернул голову. Саша подняла на него большие, покрасневшие глаза, в которых стояли непролитые слезы. Под этими взглядами — не злыми, нет, а полными какой-то мучительной, взрослой горечи и всепонимающей усталости — ледяная плотина, которую Жан старательно строил внутри себя две недели, дала первую, роковую трещину. Он сделал неуверенный, шатающийся шаг вперед, отрываясь от спасительной двери, прямо в центр комнаты, под безжалостный свет лампы. Его руки бессильно повисли вдоль тела, с разбитых костяшек капала грязная вода на бетон. — Я… — его голос задрожал, ломаясь. — Я не знал. Леви сказал мне там… на улице… про вас. Про хлеб. Про конюшню. Про то, как вы… Он зажмурился до искр перед глазами, не в силах вынести вид разбитого лица Эрена. Этот шрам на брови Йегера кричал о вине Жана громче любой сирены. — Я был таким слепым идиотом. Я закрылся в своей голове, как в бетонном бункере. Я думал, что я один в этом аду. Я думал, что вам всем плевать на неё, что вы забыли, смеетесь, живете дальше, и я… я ненавидел вас за это. Я презирал вас за то, что вы можете есть и дышать! Слова полились грязным, неудержимым потоком, сбиваясь, наскакивая друг на друга. Он блевал эмоциями, выплескивая всё, что гнило, бродило и отравляло его кровь эти бесконечные, черные дни. — Я ненавижу себя, — прошептал Жан, падая на колени прямо в пыль. Горячие слезы, смешиваясь с грязью на лице, прочертили светлые, уродливые дорожки по щекам. — Каждое утро, когда я просыпаюсь и вспоминаю, что её нет… первая моя мысль — я хочу сдохнуть. Я серьезно, ребята. Я хочу вставить ствол в рот и нажать на спуск, чтобы просто перестать чувствовать эту черную дыру в груди. Чтобы в голове наступила тишина! Саша громко всхлипнула, зажав рот обеими ладонями, её хрупкие плечи затряслись. — Единственное, что меня держит… единственное, почему я встаю, жру эту безвкусную кашу и иду на построение — это мысль о том, как я убиваю его, — Жан ударил кулаком по бетону. — Я живу только ради ненависти. Я стал пустым внутри. Я перестал быть вашим другом, я перестал быть собой. Я просто… оболочка, набитая злостью и дерьмом. Простите меня. Простите, что чуть не убил вас сегодня. Я не заслуживаю носить эту форму с вами. Он замолчал, стоя на коленях посреди комнаты, трясясь всем телом в крупном ознобе, низко опустив голову. Он ждал приговора. Он ждал, что Эрен ударит его в ответ. Что Армин спокойным тоном объяснит, почему ему лучше уйти из отряда. Что они отвернутся и оставят его одного. Вдруг раздался звук быстрых шагов и топот сапог по бетону. Прежде чем Жан успел поднять голову, в него с разбегу врезалось что-то мягкое, горячее и живое. Саша. Она врезалась в него, повалив на пол, обхватив руками поперек туловища. Она прижалась лицом к его груди, прямо к грязной, вонючей, мокрой куртке, наплевав на запах помоев и кровь. — Дурак! — зарыдала она в голос, не стесняясь, крича ему прямо в шею. — Какой же ты идиот, Жан! Картофельная ты башка! Как ты мог подумать такое?! Мы же семья! Следом с грохотом упал табурет. Подошел Конни. Он громко шмыгал носом, пытаясь сдержаться и выглядеть мужчиной, но губы его предательски дрожали, а по щекам бежали ручьи. Он просто опустился рядом и уткнулся лбом в плечо Жана, сжав ткань его куртки маленькой, крепкой ладонью. — Мы тоже скучаем, придурок, — сдавленно, сквозь ком в горле произнес Спрингер. — Ты думаешь, нам легко? Адель… она нам тоже была не чужая. Ты помнишь, как она подшивала мне куртку, когда я порвал её на тренировке? Как она делилась последним глотком воды? Она была частью нас. Нам её не хватает. Чертовски не хватает. Каждый божий день. Армин встал с ящика и тихо подошел, положив руку на другое плечо Жана. Его тонкие пальцы дрожали, выдавая колоссальное напряжение. — Мы не забыли, Жан, — тихо, но твердо сказал Армин. — Мы просто пытались жить дальше, чтобы у нас были силы вытащить тебя. Потому что… потому что она хотела бы этого. Но мы ничего не забыли. Поверх вздрагивающей макушки Саши Жан встретился взглядом с Эреном. Йегер подошел медленно, прихрамывая на правую ногу. Он не плакал, но его огромные зеленые глаза блестели влагой и какой-то яростной, спасительной решимостью. Он подошел вплотную, опустился на одно колено, игнорируя грязь, и крепко схватил Жана широкой мозолистой ладонью за затылок. Он грубо притянул его к себе и с силой стукнулся своим лбом о его лоб. Больно. Но отрезвляюще. — Мы скучали не только по ней, Жан, — прорычал Эрен тихо, глядя ему прямо в глаза с расстояния пары сантиметров, словно переливая в него свою волю. — Мы скучали по тебе. Нам нахрен не нужен этот «идеальный солдат», в которого ты играл две недели. Нам не нужна бесчувственная машина для убийства. Нам нужен наш Жан. Ворчливый, честный, сомневающийся, но живой Жан. Наш друг. — Вернись к нам, — добавила Микаса, неслышно опустившись рядом и положив теплую руку на его локоть. — Пожалуйста. Не оставляй нас одних. И вот тогда плотина рухнула окончательно. Весь воздух вышел из легких Жана с хриплым, страшным звуком, похожим на вой раненого волка, который долго брел по снегу и наконец нашел свою стаю. Он выпустил контроль. Он позволил себе быть слабым. Он обнял их в ответ. Его грязные руки судорожно вцепились в куртку Саши, в плечо Эрена, сгребая их всех в одну неловкую, тесную, горячую кучу. Жан рыдал. Громко, навзрыд, сотрясаясь всем телом, как ребенок, потерявший маму в толпе. Он оплакивал Адель, оплакивал свою потерянную невинность, оплакивал то чудовище, которым он почти стал. И они плакали вместе с ним, согревая его своим теплом. В этой грязной, темной комнате, посреди гниющих трущоб, они снова срослись в единый, живой организм. На секунду, сквозь пелену слез, Жану показалось, что он чувствует еще одно прикосновение. Легкое, как дуновение ветра, на своей щеке. Запах лаванды на миг перебил вонь помоев. «Вот видишь, — прошептал знакомый голос в его голове, но теперь без ледяного холода, а с грустной теплотой. — Они здесь. Стая всегда сильнее одиночки». Жан моргнул. Видения не было. Но мысль осталась. Четкая. Холодная. Расчетливая, как клинок. Он продолжал плакать, продолжал жадно впитывать их утешение, но где-то в самой глубине души, там, где выгорели чувства, тихо защелкнулся замок. Он искренне раскаивался перед ними. Он любил их. Но он не отказался от своей цели. Жан просто понял, что тупой яростью горы не свернуть. Ему нужно оружие. И это оружие сейчас обнимало его за плечи. Постепенно рыдания утихли. Остались лишь тяжелое, прерывистое дыхание и коллективное шмыганье носами. Они сидели на полу тесным кругом, не размыкая объятий. Жан отстранился первым. Он вытер распухшее лицо грязным рукавом, размазывая остатки слез. Парень чувствовал себя выжатым досуха, пустым, как выпотрошенная рыба, но… поразительно устойчивым. Он посмотрел на ребят. На их опухшие, красные, перепачканные его грязью, но слабо улыбающиеся лица. В его карих глазах появился новый блеск. Стальной. Это был уже не хаотичный блеск затравленного безумца. Это был блеск холодной, осознанной решимости хищника, который перестал метаться по лесу и вышел на след вместе со стаей. — Я все равно найду его, — хрипло, сорванным голосом сказал Жан. Это звучало не как истерика, а как непреложный факт. Как закон физики. — Я не смогу спать спокойно, пока Эммерих дышит одним воздухом с нами. Эта тварь должна сдохнуть. Эрен внимательно посмотрел на него, уловив этот новый, пугающе спокойный тон. Он понял: Жан не исцелился от ненависти. Жан просто научился ею управлять. И Эрену, с его собственными демонами, это понравилось. — Знаю, — кивнул Йегер, и его лицо стало жестким. — Но я больше не буду делать это один, — Жан посмотрел в глаза каждому из них. Армину, Микасе, Саше, Конни, Эрену. Он говорил правду, но не всю. Он не сказал им, что теперь рассматривает их не только как друзей, но и как свой личный эскадрон смерти. — Я не справлюсь один. Мне нужна ваша помощь. Конни криво усмехнулся, вытирая нос тыльной стороной ладони. — Ну наконец-то. А то я уже устал смотреть, как ты разыгрываешь из себя трагичного одинокого волка. Тебе не идет, у тебя лицо слишком… лошадиное для такой драмы. Саша слабо, нервно хихикнула сквозь слезы, пихнув Конни локтем в бок. Звенящее напряжение в комнате лопнуло. — Мы поможем, — твердо, как приговор, сказала Микаса. — Мы достанем его, где бы он ни прятался. — Мы его в порошок сотрём, — мрачно добавила Саша, и в её обычно веселом голосе прозвучала такая ледяная угроза, от которой стало бы страшно любому головорезу в Подземном городе. — За Адель. И за то, что он сделал с тобой. Он ответит за каждую твою слезу, Жан. — Я уже составил список возможных мест, где он может скрываться, исходя из анализа поставок продовольствия и фальшивых документов, — тихо, деловито подал голос Армин, поправляя воротник. Его гениальный мозг стратега уже работал на их общую цель. — Если мы объединим усилия, мы сузим круг поиска за три дня. У нас есть ресурсы Разведки. Жан глубоко вздохнул, наполняя легкие затхлым воздухом склада, который впервые за две недели показался ему пригодным для жизни. — Спасибо, — просто сказал он. Большего и не требовалось. Они всё понимали. Он вернулся. Не прежним наивным парнем. Другим. Более жестким, более темным, расчетливым, но теперь он был не один. — Пошли отсюда, — Эрен хлопнул его по здоровому плечу, помогая подняться. — Леви там, наверное, уже заскучал и придумывает нам новое наказание за то, что мы тут сырость разводим. И… Жан? — Что? Эрен скривился, демонстративно зажав нос пальцами. — Тебе срочно надо в душ. Ты воняешь как помойка, в которой сдохла очень большая лошадь. Жан посмотрел на свою грязную одежду, на друзей, которые испачкались об него, но не отстранились, и впервые за полмесяца его разбитые губы дрогнули в слабой, кривой, но абсолютно искренней усмешке. — Зато я живой. — Живой, — подтвердил Эрен, глядя на него с теплом и скрытым пониманием. — И мы собираемся сохранить это состояние. А Эммериха… мы достанем. Они направились к двери. Уже не разрозненная группа испуганных, травмированных солдат, а стая. Раненая, злая, смертельно уставшая, но абсолютно единая. Жан шел в центре. Он чувствовал поддерживающее плечо Эрена и твердую руку Микасы. Ему действительно стало легче. Но в самой глубине его карих глаз, там, где раньше жила юношеская мечта о мирном доме у реки, теперь ровно и жарко горел холодный огонь. Он ждал момента, чтобы превратиться во всепоглощающий пожар. Жан простил себя за слабость. Но он никогда не простит того, кто сделал его таким.