Тени ушедшего тепла

Штаб Разведкорпуса. Мужская казарма. Свет в просторном, гулком помещении каменной казармы был приглушенным, почти интимным. Основные тяжелые люстры под высоким сводчатым потолком не зажигали — горела всего одна старая, закопченная масляная лампа, поставленная на сдвинутые в центре комнаты койки. Её неровное, теплое пламя создавало подобие тесного, изолированного от всего остального жестокого мира магического круга. Мягкий желтый свет выхватывал из полумрака лица ребят, делая резкие тени мягче, чудесным образом сглаживая следы смертельной усталости, грязи и свежих ран. В этом свете они снова казались теми юными, напуганными кадетами, какими были до падения Троста. Добрее. Моложе. Живее. На грубо сколоченном ящике из-под амуниции, служившем им сегодня столом, стояла пузатая, запыленная бутылка дешевого красного вина — Саша каким-то непостижимым, браконьерским чудом «реквизировала» её из личных запасов интенданта. Рядом теснились несколько помятых жестяных армейских кружек и неаккуратно, толстыми ломтями нарезанный серый хлеб. Это были не официальные похороны с залпами ружей, барабанной дробью и пафосными, пустыми речами командиров над закрытыми гробами. Это были поминки семьи. Тихие, настоящие, с горьким привкусом непролитых слез и дешевого вина. Жан сидел прямо на полу, прислонившись затылком к холодной каменной стене, вытянув длинные ноги в проход. Он был чист. Он наконец-то смыл с себя въедливую грязь, вонь помоев и чужую кровь Подземного города, сменил испорченную форму на свежую, хрустящую белую рубашку, пахнущую щелочным мылом. На его левой скуле наливался лиловым, болезненным цветом свежий, обширный кровоподтек — след от воспитательной "терапии" Леви, — но взгляд его изменился кардинально. Он был бесконечно усталым. Глубоким. Полным застывшей, как насекомое в янтаре, тяжелой печали. Но в нем больше не было того мутного, лихорадочного, звериного блеска безумия. Он был ясным. Пугающе, кристально ясным. Он медленно, гипнотически крутил в длинных пальцах жестяную кружку, наблюдая, как вино перекатывается по стенкам в свете лампы, похожее на густую, темную венозную кровь. — А помните... — тихо, почти благоговейным шепотом начала Саша. Она громко шмыгнула носом и отломила маленький кусочек хлеба, бессознательно кроша его пальцами. — Помните Трост? Когда она украла для меня двойную порцию мяса прямо из-под носа у главного повара гарнизона? Она тогда с таким серьезным, каменным, офицерским лицом сказала ему, что это для "особого секретного задания командования по поддержанию боевого духа элитных бойцов авангарда". Тот аж вытянулся по струнке! Я думала, я её расцелую прямо там, у котла. Саша слабо, сквозь слезы улыбнулась воспоминанию, и по её перепачканной сажей щеке, оставляя чистую, блестящую дорожку, скатилась крупная слеза. Конни, ссутулившийся на самом краю койки, издал короткий, нервный смешок, неловко потирая бритый затылок. — А я помню тот дурацкий прием у дворян. Я тогда вообще не знал, с какой стороны подходить к зеркалу, чувствовал себя макакой, которую нарядили в костюм. Она увидела, как я мучаюсь, пытаясь себя не задушить этим проклятым галстуком, и полчаса учила меня завязывать узел в коридоре. Она чуть пальцы мне не сломала, пока объясняла, куда какой конец совать, ругалась страшно, называла деревенской бестолочью... но узел в итоге получился идеальным. Она поправила мне воротник, хлопнула по плечу так, что я чуть не упал, и сказала: "Ну вот, Спрингер, теперь ты похож на человека, а не на пугало огородное, отпугивающее титанов". Ребята тихо, сдавленно засмеялись. Смех был ломким, хрупким, как тонкое стекло, готовое разбиться от неосторожного вдоха, но он разгонял густой, липкий мрак, висевший в углах комнаты. Жан сделал маленький глоток вина. Терпкое, кислое тепло медленно разлилось по горлу, немного притупляя острые углы в изувеченной душе, согревая замерзшие внутренности. — Хижина, — вдруг произнес он. Его голос прозвучал хрипло, но отчетливо в наступившей благоговейной тишине. Все разом повернули головы к нему. Жан смотрел не на друзей. Он смотрел куда-то сквозь каменную стену, сквозь время, в пустоту, и уголки его разбитых губ дрогнули в мягкой, болезненно-ностальгической улыбке. От этой улыбки у остальных больно защемило сердце. — Помните, когда мы прятались в лесу? Месяц назад. Когда Леви заставлял нас драить полы до блеска, и мы жили почти как обычные люди, без войны. Забыв про Стены. Месяц назад. Лесная хижина. За маленьким, мутным от многолетней пыли окном сплошной, непроницаемой серой стеной стоял летний ливень. Дождь яростно барабанил по старой, поросшей мхом черепичной крыше, создавая уютный, убаюкивающий белый шум. Этот шум надежно отрезал их от всего остального мира — от ищеек Военной Полиции, от кошмаров с титанами, от политических заговоров и ежедневной смерти. В хижине было сухо, по-домашнему тепло и абсолютно безопасно. Пахло пучками сушеных трав, развешанных заботливыми руками под закопченными потолочными балками, старым нагретым деревом и — самое главное — насыщенным, густым, дразнящим ароматом тушеных овощей и специй. Остальные ушли на разведку периметра и за сухими дровами. В доме остались только двое. Дежурные по кухне. Адель стояла у большой, выложенной неровным камнем печи, медленно, задумчиво помешивая варево в тяжелом чугунном котле большой деревянной ложкой. На ней была простая мужская льняная рубашка, явно с чужого, более широкого плеча, великоватая ей. Рукава были небрежно закатаны выше локтей, открывая тонкие, изящные запястья. Она двигалась чуть осторожнее обычного, слегка придерживая левый бок — глубокое ранение, полученное недавно, еще противно ныло, хоть Ханджи и клялась, что заживает как на собаке. Жан сидел за грубым, неотесанным деревянным столом и резал морковь. Ну, как резал... он скорее безжалостно, с солдатской прямолинейностью кромсал её на неровные, уродливые куски. Он то и дело поглядывал не на оранжевые овощи под лезвием, а на девушку у плиты. На изящный, беззащитный изгиб её шеи, когда она наклонялась над котлом, на выбившуюся из небрежного узла золотистую прядь волос, щекочущую ей щеку. — Кирштайн, если ты будешь так гипнотизировать мою спину, ты точно отхватишь себе палец, — не оборачиваясь, с легкой, дразнящей усмешкой в голосе сказала Адель, звонко стукнув ложкой по краю котла. — И в супе будет слишком много мяса. Причем человеческого. Леви твою кулинарную импровизацию не оценит, заставит вылизывать котел. Жан фыркнул, с притворным возмущением и грохотом откладывая нож на доску. — Очень смешно, Фогель. Остроумно до ужаса. Я просто смотрю, чтобы ты не перенапрягалась и не упала в обморок прямо в очаг. Тебе вообще лежать надо, Ханджи сказала — строгий постельный режим. Он встал, вытер мокрые руки о холщовый передник, нелепо повязанный поверх форменных штанов, и подошел к ней со спины. — Давай я помешаю. Иди сядь на стул. Я серьезно. — Я ранена, Жан, а не при смерти, — она легонько, игриво пихнула его острым локтем назад, не давая пройти к плите, но ложку из рук не выпустила. — У меня просто царапина. А вот если ты со своими выдающимися кулинарными талантами возьмешься за готовку, мы все умрем от пищевого отравления быстрее, чем от титанов. Твоя стряпня куда страшнее Военной полиции. Жан закатил глаза к потолку, картинно оскорбляясь, но не отошел. Наоборот, он подошел вплотную к её спине, нагло нарушая все мыслимые границы личного пространства, вторгаясь в её зону комфорта. В доме было жарко. От раскаленной печи шел сухой, трескучий жар, но Жан чувствовал другое тепло — живое, родное, притягательное магнитное тепло, которое исходило от её тела. Он не удержался. Он просто физически, на уровне инстинктов не мог удержаться. Он осторожно, почти невесомо обнял её сзади, бережно сцепив большие руки в замок на её талии, тщательно стараясь не задеть больной бок. Он положил тяжелый подбородок ей на хрупкое плечо, с наслаждением зарываясь носом в чистые волосы. Она пахла дымом от костра, простым хозяйственным мылом и чем-то неуловимо сладким — свежими яблоками или самим летом. Адель замерла на секунду. Рука с ложкой зависла в воздухе над булькающим котлом. А потом она полностью расслабилась, с тихим, доверительным, долгим выдохом откидываясь спиной на его крепкую грудь. Она позволила ему держать себя, позволила себе редкую роскошь быть слабой девочкой, а не солдатом в бегах. — Ты мешаешь мне готовить обед для спасителей человечества, — прошептала она, но в голосе не было ни капли протеста или командирских ноток, только обволакивающая нежность. — Пусть сгорит, — пробормотал Жан ей в шею, касаясь горячими губами бархатистой кожи чуть ниже уха, чувствуя, как быстро бьется её пульс под тонкой кожей. — К черту суп. Скажем, что это новый экспериментальный рецепт Саши. Назовем «Угли по-разведкорпусовски». Адель тихо, грудно рассмеялась, и вибрация её смеха отдалась в груди Жана теплым, щекочущим эхом. — Дурак... — выдохнула она, когда он оставил легкий, влажный поцелуй на чувствительном месте на шее. Она слегка повернула голову в его сторону, и Жан, воспользовавшись моментом, накрыл её приоткрытые губы своими. Поцелуй начался мягко, нежно, лениво — как естественное продолжение уюта этого дождливого дня. Но Жан так соскучился по ней, по этому мимолетному ощущению покоя среди бесконечной войны, что не смог долго сдерживаться. Он мягко развернул её к себе лицом, заставив забыть про кипящий на плите суп. Его руки скользнули по её спине вверх, прижимая ближе, почти отрывая от пола. Адель тихо, судорожно вздохнула ему прямо в губы, отвечая на поцелуй, запуская прохладные пальцы в его жесткие волосы на затылке, слегка, до мурашек оттягивая пряди. Мир сузился до размеров этой маленькой, пропахшей травами деревянной кухни. Звук барабанящего дождя исчез, растворился в стуке их сердец. Жан целовал её так, словно хотел выпить её дыхание, досконально запомнить вкус её губ навсегда, впитать её саму в себя без остатка. Он легко, играючи подсадил её на край кухонного стола, вклинившись между её раздвинутых колен. Поцелуи становились всё глубже, горячее, отчаяннее, стирая границы реальности. Рубашка Адель немного сбилась с плеча, щеки пылали ярким, смущенным румянцем. Жан что-то лихорадочно шептал между поцелуями — какой-то милый, несвязный бред о том, какая она красивая, как он до одури её любит, как они сбегут ото всех, когда всё закончится... Они увлеклись. Они забыли про время, про войну за окном, про то, что входная дверь хижины не заперта на засов. БАМ! Входная деревянная дверь распахнулась с пугающим, пушечным грохотом, ударившись о стену, впуская внутрь ледяной порыв ветра и брызги дождя. — Ребята, мы принесли дрова! Там такой ливень хлещет, что трусы насквозь мокрые, я отвечаю, хоть выжимай! — громкий, жизнерадостный голос продрогшего Конни ворвался в хижину, заполняя пространство, и вдруг оборвался на неестественно высокой, комичной ноте. Жан и Адель отскочили друг от друга так резко, словно их ударило разрядом молнии. Как два ошпаренных кота. Девушка молниеносно развернулась к плите, хватаясь за половник так крепко, будто это боевой клинок перед атакой титана. Она начала яростно, хаотично, с невероятной скоростью мешать суп, едва не опрокинув тяжелый котел на пол. Её уши пылали таким алым, маковым цветом, который был отлично виден даже от порога в полумраке. Жан застыл у стола, тяжело, загнанно дыша, судорожно пытаясь пригладить растрепанные волосы дрожащими руками. Его лицо залилось краской мгновенно — от шеи до самых корней волос. Он выглядел так, будто его только что поймали на краже короны короля прямо из тронного зала или, как минимум, за чем-то совершенно непристойным. На пороге стояли все. Мокрые, грязные, капающие водой на чистый пол, но веселые. Саша стояла с огромной охапкой сырого хвороста, раскрыв рот идеальной буквой «О» и часто-часто моргая, переводя взгляд с одного на другого. Конни, который, наконец осознав пикантность ситуации, медленно расплывался в самой ехидной, издевательской и широкой ухмылке в мире. Микаса, которая тактично и абсолютно невозмутимо отвела взгляд в сторону потолка, привычным жестом поправляя красный шарф, словно ничего интересного не произошло. Эрен, который сбрасывал тяжелый, мокрый плащ и смотрел на них с выражением «ну вы даете, нашли время и место для романтики». И капитан Леви. Леви стоял чуть впереди остальных, привычно скрестив руки на груди. С его черного плаща ручьями стекала вода, образуя стремительно растущую лужу на идеально вымытом им же полу. Он медленно, своим фирменным тяжелым, скучающим, препарирующим взглядом перевел взор с красного, как вареный рак, Жана на судорожно вздрагивающую спину Адель, которая всем своим видом пыталась слиться с кирпичной кладкой печи. — Суп горит, — ровным, абсолютно безэмоциональным, ледяным голосом констатировал капитан, нарушив звенящую тишину. Адель вздрогнула, как от удара хлыстом. — Ой! — пискнула она, и действительно почуяв запах гари, поспешно, обжигая пальцы, сдвинула котел на самый край плиты. — Ну вы, блин, даете, голубки! — взоржал Конни в голос, проходя внутрь и с грохотом бросая дрова у печи. — Мы тут мокнем под ливнем, тяжеленные дрова таскаем, пневмонией рискуем, а у них тут своя, персональная "жара"! Жан, посмотри на себя, у тебя лицо сейчас взорвется от давления! Тебе кровь пустить надо! — Заткнись, Спрингер! — рявкнул Жан, отчаянно пытаясь вернуть самообладание строгого офицера, хотя его голос предательски дал петуха на высокой ноте, разрушив все остатки авторитета. — Мы... мы просто... мы обсуждали тактическую стратегию! На столе! — Пробовали суп? — радостно подсказала Саша, хихикая, пихая Конни в бок и подмигивая красной спине Адель. — Языками? Очень глубоко так пробовали, я видела! Прямо до гланд! Жан закрыл лицо рукой с громким шлепком, искренне мечтая прямо сейчас провалиться сквозь гнилые доски пола в сырой подвал и остаться там навсегда. Адель тихонько, истерично хихикнула в кулак, всё еще стоя к ним спиной, не в силах повернуться, её плечи мелко подрагивали от сдерживаемого смеха и стыда. Леви прошел мимо Жана, даже не взглянув на него, направляясь прямиком в свою комнату за сухой одеждой. Но проходя мимо замершего столбом Кирштайна, капитан бросил тихо, так, чтобы слышал только пунцовый солдат: — В следующий раз запирайте дверь на засов, гормональные идиоты. И проветрите помещение, тут дышать нечем. И, едва заметно, неодобрительно покачав головой, Леви скрылся за скрипнувшей дверью своей комнаты. Настоящее время. Мужская казарма. Казарма наполнилась тихим, добрым, очищающим смехом. Он был похож на свежий ветер, внезапно ворвавшийся в затхлое помещение. Даже угрюмый Эрен, сидевший скрестив руки на груди, расслабился, и на его лице появилась искренняя улыбка, тронувшая уголки губ. — Да, у тебя тогда лицо было краснее, чем открытые мышцы Колоссального титана, — фыркнул Йегер, качая головой и вспоминая ту сцену в хижине. — Я думал, у тебя сейчас пар из ушей со свистом пойдет, как у перегретого паровоза. Мы вообще испугались, что тебя удар хватит прямо там, у печки. Жан улыбался. Впервые за долгое, бесконечно долгое время — искренне, открыто, без едкой горечи или злой иронии. Слезы снова подступили к глазам, застилая зрение влажной пеленой, но теперь они не жгли кислотой, разъедая душу. Они были теплыми. Они лечили. — Она тогда так смутилась, — тихо сказал он. Его взгляд был прикован к кружке, где в свете лампы мерно покачивалось вино. — Она потом весь вечер избегала моего взгляда. Прятала красное лицо за какой-то старой книгой, делая вид, что очень увлечена чтением вверх ногами. Но когда мы все сели ужинать и вы начали травить байки... она незаметно нашла мою руку под столом. И крепко сжала. Так крепко, что у меня костяшки хрустнули. Он медленно поднял голову и посмотрел на своих друзей. В его карих глазах дрожал и отражался золотистый огонек керосиновой лампы, возвращая им жизнь. — Она была счастлива там, — твердо сказал Жан, и его голос окреп, наливаясь уверенностью. — В том лесу. С нами. Со мной. Несмотря на то, что мы были в бегах, спали вполглаза, что нас объявили государственными преступниками и за наши головы назначили награду. У нас... у нас были хорошие моменты. Не только война, грязь и страх. Была любовь. Настоящая. — Была, — мягко кивнула Микаса. Она сидела рядом с Эреном, кутаясь в свой красный шарф, и её темный, обычно непроницаемый взгляд сейчас был полон глубокого, женского сочувствия. — И она осталась. В тебе, Жан. В твоей памяти. В нас. Это то, что Линдхоф и ему подобные не смогли убить. После истории Жана в освещенном круге воцарилась тишина. Не неловкая, не давящая, а понимающая, густая и обволакивающая. Каждый был погружен в свои собственные мысли, бережно перебирая в памяти драгоценные моменты, как четки. Свеча медленно оплывала, горячий прозрачный воск тяжелыми каплями падал на деревянную столешницу ящика: кап... кап... — тихо отсчитывая секунды их светлой скорби. — А я... — Саша вдруг громко, судорожно всхлипнула, нарушая тишину. Она грубо, по-мальчишески вытерла глаза пыльным рукавом куртки, оставляя мокрый, грязный след на бледной щеке. Её рука рефлекторно потянулась к нарезанному куску хлеба, но она не поднесла его ко рту. Она просто сжала его в дрожащих пальцах, сминая мякиш и кроша сухую корку, словно искала в этом привычном прикосновении к еде физическую опору. — Я помню наш третий год в кадетке, — начала она дрожащим голосом. — Помните тот адский марш-бросок под дождем в горах? Когда Шадис взбесился из-за того, что кто-то спер у него со стола кусок пирога... и в наказание заставил нас тащить рюкзаки, набитые булыжниками, через южный перевал? 3-й год обучения. Южный горный перевал. Мир вокруг был серым, размытым и бесконечно, безнадежно мокрым. Ледяной осенний дождь лил сплошной, косой стеной, не переставая ни на минуту. Он превратил узкую, петляющую горную тропу в вязкое, чавкающее глиняное месиво. Грязь предательски скользила под тяжелыми армейскими сапогами, засасывая ноги по щиколотку при каждом шаге, требуя колоссальных усилий просто для того, чтобы не упасть. Холод пробирал до самых костей, мокрая, налипшая на тело форма весила, казалось, тонну, а рюкзак с камнями стирал плечи в кровь. Саша сидела под раскидистой, старой елью, чьи толстые корни уродливо выпирали из размытой земли, образуя небольшое укрытие. Она дрожала всем телом — крупной, неконтролируемой дрожью от переохлаждения и от чудовищного голода, который скручивал пустой желудок в тугой, пульсирующий болью узел. У неё не осталось ни крошки сухаря. Она была готова грызть горькую сырую кору дерева, жевать еловые иголки, лишь бы заглушить эту сводящую с ума сосущую пустоту внутри. Она чувствовала себя жалкой. Никчемной деревенщиной, которая переоценила свои силы. Все ушли вперед. Микаса, Райнер, Энни, даже Армин, стиснув зубы, продолжал идти. Они были сильными. А она оступилась на скользком камне, подвернула лодыжку, безнадежно отстала от строя и теперь просто сидела здесь, скорчившись в луже. Она ждала, когда её найдут дикие волки или разъяренный Кит Шадис, и она даже не знала, что из этого было страшнее. — Эй, Картошка. Голос прозвучал сквозь монотонный шум ливня. Спокойный, ровный, без капли насмешки или жалости. Саша с трудом вскинула тяжелую, мокрую голову. Перед ней стояла Адель. Она тоже промокла насквозь — форменная куртка потемнела от воды, светлые волосы превратились в темные, тяжелые сосульки, прилипшие к лицу и шее, с покрасневшего от холода носа капала вода. Её плечи были опущены под тяжестью такого же рюкзака с булыжниками, но она не выглядела жалкой. Она стояла твердо на разъезжающейся грязи, выглядя собранной, как маленькая упрямая скала посреди шторма. — Адель... — проскулила Саша, стуча зубами так сильно, что сводило замерзшую челюсть. — Я умираю... Брось меня тут... Я сейчас съем свой левый сапог, честное слово... у меня уже галлюцинации, я чувствую запах жареного мяса с чесноком... Адель фыркнула, с тяжелым, хриплым выдохом скидывая свой набитый камнями рюкзак в грязь. Она медленно опустилась рядом с Сашей на мокрые, скользкие корни ели, вытягивая гудящие ноги. — Не надо есть сапог, кожа жесткая, живот заболит. И потом на УПМ летать не сможешь — перевес на одну ногу будет, — совершенно серьезным тоном ответила она. Затем Адель расстегнула ремни куртки и полезла в глубокий внутренний карман, который был лучше всего защищен от проливного дождя. Оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться, что Шадис не рыщет поблизости, она достала оттуда маленький, помятый сверток, бережно завернутый в плотную промасленную бумагу. — Держи. Я приберегла на самый черный день. Кажется, судя по твоему лицу, он настал. Она развернула сверток на коленях. Там лежала половина печеной картофелины. Холодной, сморщенной, местами подгоревшей, но это была настоящая еда. И не просто пустая картошка — Адель где-то умудрилась раздобыть размятый дикий чеснок и крупную каменную соль, щедро присыпав ими срез. От этого запаха у Саши мгновенно, болезненно свело челюсти и потекли слюни. — Это... мне? — глаза Саши расширились до размеров блюдец, в них плеснулось абсолютное недоверие пополам с религиозным обожанием. Она смотрела на картофелину как на святой Грааль. — Но это твой паек! Ты же сама голодная! Ты худее меня, тебя ветром сдувает! — Ешь, — Адель насильно, жестко вложила еду в грязные, трясущиеся руки Саши, не принимая отказов. — Тебе нужнее. Ты без еды становишься грустной, ноешь и теряешь концентрацию. А когда ты грустная, весь наш 104-й корпус теряет боевой дух. Ты — наше шумное сердце, Саша. Жри давай, пока я не передумала. Та не заставила себя просить дважды. Она впилась зубами в картошку, откусывая огромный кусок. Это была самая вкусная еда в её жизни. Вкуснее любых королевских деликатесов, вкуснее парного мяса, которое коптил её отец. Вкус чеснока и соли обжигал язык, углеводы мгновенно давали искру тепла в замерзшее тело. Она жевала, громко чавкая, и горячие, благодарные слезы текли по её лицу, смешиваясь с холодным дождем на щеках. — Почему ты такая добрая? — спросила Саша с набитым ртом, глотая слезы и картошку одновременно. — Мы же соперники за места в десятке лучших. Шадис говорил, мы должны выгрызать себе путь. Ты должна была меня бросить в луже, чтобы подняться в рейтинге. Адель мягко улыбнулась, стирая мокрую грязь с лица тыльной стороной ладони. — Мы не соперники, Саша. Мы семья. А в нормальной семье никто не должен голодать, пока у другого есть кусок, — она подмигнула, и в этом жесте, несмотря на адскую усталость и холод, было столько светлого озорства. — И знаешь... Если лысый ублюдок спросит, почему мы так сильно опоздали, скажем, что отбивались от горного медведя. Я подтвержу. Скажу, что ты загрызла его голыми зубами в припадке голода, а мы потом прятали труп. Адель со стоном встала, опираясь рукой о ствол дерева, протянула ладонь и сильным рывком помогла Саше подняться на здоровую ногу. А потом, не говоря ни слова, молча забрала у опешившей Саши её мокрый рюкзак и повесила себе на грудь, поверх своего собственного. Двойной вес заставил её покачнуться, но она лишь крепче стиснула зубы. Настоящее время. Казарма. — Она тогда тащила мой рюкзак последние три километра по размытой глине, — прошептала Саша, глядя невидящим, полным слез взглядом на трепещущий огонь свечи. Сухой хлеб в её руке окончательно превратился в крошки, осыпаясь на пол. — Два рюкзака с камнями. В крутую гору. Хотя сама валилась с ног от истощения. Я шла сзади и слышала, как у неё сбилось дыхание, как страшно хрипели её легкие при каждом шаге, как ремни резали ей плечи. Но она ни разу не обернулась и не показала, что ей тяжело. Она всегда делилась последним, даже если сама отчаянно нуждалась в помощи. Конни, сидевший напротив Саши, тяжело, со свистом вздохнул. Он нервно покручивал пустую жестяную кружку на столе. Резкий, скрежещущий звук металла о неровное дерево резанул по ушам, но никто не сделал ему замечание. — Да... Она была крутой. По-настоящему сильной. Не такой, как другие столичные "умники", которые смотрели на нас, деревенщин, свысока, задрав носы. Он поднял глаза на Жана. В светлых глазах Спрингера стояла глубокая, искренняя благодарность. — Помнишь, Жан, как я тупил с теорией тактического построения перед весенними экзаменами? Я вообще не врубался в эти проклятые схемы, авангарды, фланги, тыловые прикрытия... У меня мозг кипел. Все вокруг ржали, даже ты меня зло подкалывал каждый день, называл "пустоголовым недомерком". А Райнер... Райнер помогал мне, конечно, сидел со мной. Но он смотрел на меня как на младшего брата-идиота, которого надо постоянно опекать, чтобы он случайно не убился вилкой за обедом. Кадетский корпус. Библиотека. Глубокая ночь. В пустой библиотеке пахло вековой пылью, сухим деревом стеллажей, пчелиным воском и старым пергаментом. Тишину нарушало лишь тихое потрескивание огарка свечи да завывание ветра за окном. Конни сидел над огромной, развернутой на весь стол тактической картой боевого построения разведки. Он обхватил бритую голову обеими руками, с силой массируя виски, готовый взвыть от бессилия. Мелкие буквы, пунктирные линии и сотни направляющих стрелочек плясали перед его уставшими глазами, сливаясь в бессмысленный, издевательский черно-белый узор. Он чувствовал себя полным, абсолютным ничтожеством. — Я никогда это дерьмо не сдам, — пробормотал он в отчаянии, с силой, в сердцах отодвигая от себя чернильницу так, что она чуть не перевернулась. — Завалю теорию. Поеду домой с позором, буду свою родную деревню охранять от коз и пьяных соседей. Это мой потолок. Я тупой. Жан прав. — Сдвинься, Спрингер. Рядом на жесткую дубовую скамью тихо опустилась Адель. Она принесла с собой легкий запах лавандового мыла и абсолютного, непоколебимого спокойствия, контрастирующего с паникой Конни. Она не стала читать ему нудную лекцию об ответственности солдата, не стала тяжело и укоризненно вздыхать, как делали инструкторы, когда он ошибался. Она просто подвинула к себе карту, взяла его перо, обмакнула его в чернила и, прямо поверх сложных схем Эрвина Смита, начала рисовать смешных, кривых человечков. — Смотри сюда, страдалец. Забудь про термины, забудь про фланги и авангарды. Смотри на картинку. Вот этот огромный, пузатый головастик с большими зубами — это титан. А вот этот мелкий, но очень быстрый и вертлявый парень с клинками — это ты. — Я? — искренне удивился Конни, моргнув и уставившись на рисунок. — Почему я такой мелкий? Эй, я вообще-то вырос на два сантиметра! — Потому что ты самый быстрый и маневренный на приводах УПМ во всем нашем выпуске, Конни. Это факт, — спокойно констатировала Адель. — Твоя проблема не в том, что ты глупый, как тебе вбивает в голову Кит Шадис. Твоя проблема в том, что ты пытаешься думать глобально, как Армин. А тебе надо думать локально. Как Конни. Она быстрыми, уверенными, черными штрихами начертила схему движения вокруг «титана». Не по прямой траектории, не так, как было написано в скучном учебнике, а резкими зигзагами, хаотично, непредсказуемо. — Не пытайся просчитать общую стратегию битвы всей армии на поле, — Адель постучала кончиком пера по столу, привлекая его внимание. — Тебе не нужно командовать сотнями людей. Это работа командиров, вроде Жана, Армина или Эрвина. Твоя работа — выжить и убить. Используй свой звериный инстинкт. Ты видишь уязвимость в моменте — ты атакуешь. Ты — как оса, Конни. Ты внезапно жалишь в самое больное место, срезаешь плоть и тут же улетаешь на приводах, пока огромный, неповоротливый титан даже не понял, что случилось, и тупо машет руками по пустому воздуху. Понял логику? Конни посмотрел на простой, детский рисунок. И вдруг всё встало на свои места. Весь хаос в голове, созданный сложными терминами, улегся. Всё стало кристально, пугающе ясно. Он видел не формулы, он видел движения в пространстве. — Оса... — завороженно прошептал он, и широкая, искренняя улыбка начала расплываться по его лицу, стирая следы отчаяния. — Точно! Жалить и улетать! Это же элементарно! Как в драке на улице! — Ты не тупой, Конни, — серьезно, без малейшей тени насмешки сказала Адель. Она повернулась к нему, глядя прямо в его светлые глаза, и ободряюще положила теплую ладонь на его напряженное плечо. — У тебя просто совершенно другой талант. У тебя талант выживать и реагировать телом быстрее, чем кто-либо успевает подумать мыслью. Никогда не позволяй никому, даже заносчивому Кирштайну, говорить, что ты хуже других. Твои инстинкты однажды спасут нам всем жизни. Я в это верю. Настоящее время. Мужская казарма. — «Ты как оса», — тихо повторил Конни с грустной, благодарной улыбкой, глядя на дно своей пустой кружки. — Она первая, кто сказал мне, что я чего-то стою. Она верила в меня, когда даже я сам в себя ни черта не верил. Жан слушал их, прикрыв глаза, и его сердце щемило от боли. Но это была уже другая, странная боль — она не убивала, не выжигала внутренности кислотой, а словно расширяла душу, делая её глубже. Он знал Адель как свою любимую женщину, как ту, с кем мечтал разделить жизнь. Но сейчас, через эти сбивчивые, теплые истории друзей, он узнавал её заново, собирая как мозаику. Как верного друга. Как мудрого наставника. Как старшую сестру, которая незаметно склеивала их отряд. Жан медленно, плавно поднял свою помятую жестяную кружку. Его рука больше не дрожала. Движение было уверенным и твердым. — За Адель, — произнес он. Это прозвучало не как тост, а торжественно, тяжело — как воинская клятва. — За лучшую из нас. За ту, которая заставила меня краснеть как мальчишку, смеяться до колик и... чувствовать себя по-настоящему живым. Я обещаю, что не забуду ни одного момента — ни смешного, ни страшного. И я обещаю, что тот, кто отнял у нас это счастье, заплатит за всё. — За Адель, — хором, в один тихий, слаженный голос отозвались ребята, поднимая свои кружки в центр светового круга. Они чокнулись. Резкий звон дешевого армейского металла и толстого стекла прозвучал в ночной тишине казармы громче любого набата. В этот вечер Жан больше не чувствовал себя одиноким, брошенным воином в пустом поле. Боль утраты никуда не ушла — она навсегда останется с ним уродливым, ноющим шрамом на сердце. Но теперь эта боль была не тяжелым камнем на шее, который неумолимо тянет на дно, а частью его стальной брони. — Жан. Голос Эрена прозвучал из полумрака глухо, низко и неожиданно серьезно. Даже торжественно. Кирштайн поднял голову. Эрен сидел напротив, ссутулившись, намертво сцепив руки в замок перед собой. Он не смотрел на пламя свечи. Он смотрел прямо на Жана своими горящими, глубокими зелеными глазами. В них было что-то тяжелое, давно скрываемое, что годами давило на него и теперь отчаянно просилось наружу. — Я должен тебе кое-что сказать, — произнес Эрен медленно, тщательно, словно сапер, подбирая слова. — Я никогда об этом не говорил. Никому. Даже Микасе и Армину. В комнате мгновенно повисла напряженная, звенящая тишина. Даже Саша перестала крошить хлеб, замерев с опущенными руками. Все взгляды скрестились на Йегере. — Это было еще в Тросте. В кадетском корпусе, за день до прорыва стены, — начал Эрен, и его голос чуть дрогнул от нахлынувших воспоминаний. — Помнишь, мы с тобой тогда жестко, до крови подрались в столовой? Я орал про свой долг — убийство титанов, а ты про «комфортную, сытую жизнь во Внутренней полиции». Мы тогда реально чуть не поубивали друг друга. Жан медленно кивнул, машинально трогая свою распухшую, пульсирующую болью скулу — свежий след от кулака Леви смешался с фантомной болью из прошлого. — Помню. Микаса нас разнимала, раскидав как котят, а потом Шадис заставил нас бегать кругами под дождем до самого утра. — Да. А потом... потом я, злой как тысяча чертей, вышел ночью на улицу, чтобы остыть, — Эрен опустил взгляд на свои сцепленные руки. — Я был в абсолютной ярости. Меня буквально трясло от адреналина. Я ненавидел тебя, ненавидел себя за слабость, ненавидел этот тесный, лицемерный мир стен. И там, на крыльце, была она. Кадетский корпус в Тросте. Ночь после драки. Холод каменных ступеней пробирал сквозь тонкую форменную ткань, но Эрен этого почти не замечал. Он сидел, сгорбившись, прижимая кусок тающего льда, завернутый в тряпку, к разбитой в кровь губе. Костяшки его пальцев были сбиты и саднили. Внутри него бушевал неконтролируемый лесной пожар. Ему хотелось кричать в черное небо, крушить каменные стены голыми руками, уничтожить весь мир за свою никчемность. — Больно? Голос прозвучал неожиданно близко. Адель тихо, неслышно, как тень, вышла из-за массивной каменной колонны. Она не стала читать ему нотации про дисциплину, субординацию или командный дух, как непременно сделали бы инструкторы или даже Армин. Она просто подошла и села рядом, на ледяной камень, плечом к плечу. Близко, но не пересекая невидимую границу. — Этот придурок Жан... — зашипел Эрен, злобно сплевывая вязкую слюну с кровью на землю между сапог. — Он вообще ничего не понимает! Он хочет спрятаться за стенами, как покорный скот на бойне! Как трус! — Он просто боится, Эрен, — спокойно, умиротворяюще сказала Адель. Она откинула голову назад, глядя на россыпь холодных, равнодушных звезд над тренировочным плацем. — Как и все мы. Страх — это нормально. — Я не боюсь! — рявкнул он, резко, всем корпусом поворачиваясь к ней, готовый выплеснуть свою злость на кого угодно. — Я уничтожу их всех! Каждого титана! Адель медленно повернула к нему лицо. В бледном, призрачном лунном свете её профиль казался высеченным из холодного мрамора, но глаза были совершенно живыми. Глубокими. Теплыми. В них не было ни капли страха перед его юношеской, неконтролируемой яростью. — Бояться — это делает нас людьми, Йегер. А не бездумными машинами, — её голос был тихим, но он пробивался сквозь шум крови в его ушах. — Твоя ярость — это твоя главная сила, Эрен. Это твой дар, который поведет нас вперед. Но она же тебя и сожжет дотла, оставив один пепел, если ты не найдешь того, кто будет тебя остужать. Того, кто станет твоим якорем в этом шторме. Она протянула руку и осторожно, почти невесомо коснулась его сбитых, воспаленных костяшек своими прохладными тонкими пальцами. Её прикосновение было как успокаивающий бальзам на пульсирующий ожог. Эрен замер. Его дыхание перехватило. Весь его всепоглощающий гнев вдруг испарился, словно вода на раскаленной сковороде, оставив после себя странную, звенящую пустоту и внезапную, острую надежду. В этот момент, глядя на неё, такую невероятно спокойную, такую понимающую, единственную, кто не считал его одержимым местью, или психом, он почувствовал, как сердце пропускает сильный удар. Ему показалось, что она — та самая. Та, кто спасет его от его собственных, сжирающих изнутри демонов. Он подался вперед. Резко, импульсивно, совершенно не думая о последствиях. Его сердце колотилось где-то в горле. — Адель... — прошептал он хрипло, гипнотически глядя на её губы. — Я... ты... Он был абсолютно уверен, что это любовь. Что он хочет быть с ней. Он хотел поцеловать её, спрятаться в ней, найти в ней надежное, тихое убежище от своей бесконечной внутренней войны. Но Адель мягко, однако непреклонно, положила ладонь ему на грудь, упершись в неё, мягко останавливая его порывистое движение. Она не отстранилась с испугом, не засмеялась над его неуклюжестью, не оттолкнула его грубо, оскорбив мужскую гордость. Она посмотрела на него с бесконечной, почти материнской, всепрощающей мудростью. — Ты не любишь меня, Эрен, — тихо, но твердо сказала она, глядя прямо в его растерянные зеленые глаза. — Люблю! — горячо, с отчаянным юношеским максимализмом возразил он, пытаясь перехватить её руку. — Ты единственная, кто меня понимает! — Нет. Ты ищешь покоя, — Адель покачала головой, не убирая ладонь с его колотящегося сердца. — Ты ищешь кого-то, кто скажет тебе, что ты прав, снимет с тебя груз вины и погладит по голове. Ты видишь во мне лишь отражение того спокойствия, которого тебе самому так отчаянно не хватает внутри. Но твое сердце... — она улыбнулась грустно, с легкой иронией. — Твое сердце занято совершенно не мной. И ты не сможешь дать мне того, что нужно мне. Просто ты еще этого не понял, дурачок. Она убрала руку с его груди, плавно встала, отряхнула форменные брюки от каменной пыли и, проходя мимо, ласково, по-дружески, по-сестрински потрепала его по жестким волосам. — Иди спать, Суицидальный болван. И помирись завтра с Жаном. Вы две стороны одной медали. Вы нужны друг другу, чтобы выжить в этом дерьме. Настоящее время. Казарма. Эрен замолчал. Он сцепил пальцы в замок так сильно, что побелели суставы, вспоминая ту юношескую обиду. — Я тогда долго злился, — честно признался он, не отрывая взгляда от своих рук. — Я думал, она меня просто отшила. Пожалела. Я чувствовал себя отвергнутым и униженным. Я даже ревновал её к тебе, когда вы позже начали сближаться. Я смотрел на тебя на тренировках и думал: "Почему Жан? Почему эта самовлюбленная лошадиная морда, а не я? Чем он, черт возьми, лучше?" Жан фыркнул, но абсолютно беззлобно, скорее с тяжелым, грустным пониманием. — Эй, полегче на поворотах, суицидник. Эрен поднял прямой взгляд на Жана. Теперь в его глазах не было ни капли ревности, ни юношеского соперничества. Только чистая, взрослая честность мужчины, который принял правду и повзрослел. — Но потом... когда я увидел вас двоих в той хижине в лесу. Когда я видел, как ты смотришь на неё — не как на спасательный круг, не как на успокоительное от своих страхов, а как на абсолютно равную себе... А она смотрела на тебя так, словно ты — непоколебимый центр её мира... Я понял, что она тогда, на ступенях, была права. Абсолютно права. Эрен покачал головой, горько усмехаясь своей прошлой слепоте и глупости. — Я путал свою травму, привязанность и нужду с любовью. Мне нужно было, чтобы меня кто-то пожалел. А ты... ты любил её саму. Со всеми её тараканами, упрямством, шутками и силой. Не за то, что она тебя успокаивает, а просто за то, кто она есть. И она любила тебя. По-настоящему. Эрен протянул руку через стол, прямо над горящей свечой, не боясь обжечься, и положил её на плечо Жана. Крепко, по-братски сжал. — Я не любил её так, как ты, Жан. Никто не любил её так, как ты. Она выбрала тебя не потому, что ты был удобным "вариантом". Она выбрала тебя, потому что видела в тебе сильного мужчину. И она в тебе не ошиблась. Жан сидел, ошеломленный. Воздух комом застрял в легких. Он всегда, где-то на самых темных, неуверенных задворках своего сознания, чувствовал эту гнетущую тень соперничества с Эреном. Он всегда подсознательно боялся, что он — лишь "второй номер", обычный парень, и что Адель в любой момент может уйти к "настоящему герою", к обладателю силы Титана, к Надежде Человечества. И теперь, услышав это искреннее признание, последний тяжелый кирпич стены недоверия между ним и Эреном рухнул с оглушительным внутренним грохотом. — Спасибо, Эрен, — голос Жана дрогнул, глаза предательски заблестели, но он не отвел взгляд. — Спасибо, что сказал это. Мне... мне жизненно необходимо было это знать. После этих пронзительных слов в тесной комнате вновь повисла тишина. Но теперь она кардинально отличалась от того гнетущего, липкого, депрессивного молчания, что царило на старом складе полчаса назад. Это была не тишина могилы. Это была натянутая, как тетива, вибрирующая тишина перед боем, когда солдаты проверяют амуницию и ждут приказа своего командира. Жан медленно, задерживаясь на каждом лице, обвел взглядом своих друзей. Саша, которая замерла с крошками хлеба в руке, глядя на него с абсолютной, нерассуждающей преданностью сторожевого пса. Конни, напряженный, как пружина, готовый сорваться с места по первому щелчку пальцев. Эрен, в чьих зеленых глазах плясали отсветы пламени, смешиваясь с хищной жаждой действия. Микаса, чье лицо оставалось спокойным, но рука уже рефлекторно лежала на бедре, там, где обычно крепились ножны с клинками. Армин, чей гениальный аналитический ум уже явно просчитывал схемы улиц Подземного города. Они ждали его решения. Жан физически, каждой клеткой кожи ощущал эту мощную волну готовности, исходящую от них. Они были готовы сорваться с места прямо сейчас, в ночь, под ледяной дождь, плюнув на усталость, если он просто кивнет. Они были готовы перевернуть столицу вверх дном, сжечь Подземный город дотла, выпотрошить каждого работорговца и аристократа, лишь бы найти Эммериха и принести его голову к ногам Жана. Шатен чувствовал эту готовность. Он чувствовал их безоговорочную преданность, граничащую с самоубийственным самопожертвованием. И именно поэтому, глядя на их бесконечно уставшие, осунувшиеся лица, на свежие ссадины, кровоподтеки и грязные бинты, он с кристальной ясностью понял, что не имеет права быть эгоистом снова. Он не имеет права рисковать ими ради себя. Его взгляд скользнул поверх плеча Армина и зацепился за старую, потертую тактическую карту, прибитую к шершавой каменной стене ржавыми гвоздями. На пожелтевшем, истрепанном по краям пергаменте жирными, въевшимися красными чернилами была обведена стена Мария. Район Шиганшина. Та самая кровоточащая точка на карте, где всё началось. И где всё должно решиться. До операции по возвращению стены оставались считанные дни. Часы неумолимо тикали, отсчитывая время до бойни. Жан глубоко, со свистом втянул прохладный воздух, сцепив пальцы вокруг своей жестяной кружки так сильно, что дешевый мягкий металл жалобно скрипнул и слегка прогнулся внутрь, оставляя вмятины. — Вы готовы пойти со мной прямо сейчас, — утвердительно, низким, ровным голосом произнес он. Он не спрашивал, он констатировал факт. — Я знаю это. Я вижу это по вашим глазам. Вы готовы перерыть этот проклятый город камень за камнем, чтобы найти Линдхофа сегодня ночью. — Хоть сейчас, — мгновенно, без секундного колебания кивнул Эрен. Он подался вперед, опираясь локтями о ящик, и его глаза сверкнули опасным, зеленым титаническим огнем. — Мы разнесем всё. Нам плевать на Военную полицию и на приказы. Мы достанем его. Конни воинственно выпрямился, хрустнув шеей, а Микаса едва заметно, но веско кивнула, подтверждая слова Эрена. Жан смотрел на этот огонь в их глазах. Ему так невыносимо сильно хотелось сказать «да». Ему хотелось выпустить эту преданную свору волков на улицы, чтобы они разорвали его личного врага на куски. Искушение было сладким, пьянящим, как яд. Но он покачал головой. Медленно. Тяжело, словно на его шее висел неподъемный мельничный жернов. — Нет. Это короткое слово упало в напряженную тишину, как удар кузнечного молота по наковальне. Ребята удивленно переглянулись. Саша даже перестала жевать, замерев с открытым ртом. — Жан? — искренне не понял Конни, нахмурив безбровный лоб. — Ты же сам сказал... полчаса назад ты же сказал, что он должен заплатить... — Я сказал, что он заплатит, — жестко, как отрубив, перебил его Жан. Его голос неузнаваемо изменился — он стал холодным, твердым, лишенным эмоций и безжалостным, как многовековой ледник. — И он заплатит. Я клянусь в этом своей жизнью. Но не сегодня. И не завтра. Он медленно, кряхтя от боли в ушибленном Леви колене и ребрах, встал во весь рост, возвышаясь над импровизированным столом и сидящими друзьями. Его длинная, искаженная тень, отбрасываемая лампой, легла на карту на стене, перечеркивая безопасную столицу и указывая прямо на внешние, разрушенные стены. — Через несколько дней мы выступаем к Шиганшине, — произнес он, глядя каждому в глаза, требуя полного внимания. — Это не просто очередная вылазка за стены. Это самая важная, самая рискованная миссия в истории человечества. Мы должны добраться до подвала Эрена. Мы должны узнать правду об этом мире, которую от нас скрывали. Мы должны заделать пролом в стене и вернуть людям надежду на выживание. От исхода этой битвы зависят судьбы миллионов живых людей, запертых в этой клетке. Он перевел тяжелый, властный взгляд прямо на Эрена, удерживая его внимание, подавляя его бунтарский дух. — Если мы сейчас, за два дня до выхода, начнем масштабную, незаконную охоту за Эммерихом, мы потратим силы. Мы измотаем себя физически и морально. Мы можем кого-то потерять в глупых уличных боях с его наемными головорезами или напороться на облаву Полиции. Нас могут бросить в подземелья по обвинению в мятеже. Мы можем сорвать операцию, к которой Эрвин Смит готовил нас и весь Корпус долгими годами, жертвуя сотнями солдат. Жан сделал глубокую паузу, с трудом проглотив вставший в горле ком. Ему было физически, до тошноты больно говорить эти правильные слова. Каждая клеточка его травмированного тела вопила о мести, требовала крови убийцы здесь и сейчас, пока след не остыл. Но сейчас в нем говорил не убитый горем мальчишка. В нем говорил солдат. Тот самый истинный лидер, которого всегда видела в нем Адель, когда они лежали в высокой траве под теплым солнцем. — Адель была солдатом Разведкорпуса, — продолжил он тише, но гораздо весомее. — Она с гордостью носила наши «Крылья Свободы». Она пожертвовала собой не просто так, а чтобы развязать нам руки. Чтобы мы могли двигаться дальше. Она бы... — голос Жана на секунду предательски дрогнул, но он тут же взял себя в стальные рукавицы. — Она бы никогда, ни за что не простила мне, если бы из-за моей личной вендетты мы провалили миссию по возвращению стены. Если бы кто-то из вас погиб в грязной столичной подворотне от ножа бандита вместо того, чтобы спасать мир от титанов. Это было бы плевком на её могилу. Это было бы предательством её памяти. — Так что ты предлагаешь? — тихо, почти шепотом спросил Армин. В его умных, проницательных голубых глазах уже читалось глубокое понимание и огромное, взрослое уважение. Он, как никто другой, видел, чего стоило Жану принять это рациональное решение. Парень сжал свободную правую руку в кулак и с глухим, глухим стуком ударил им по своей открытой левой ладони, запечатывая план. — Сначала — Шиганшина. Сначала — подвал. Мы выполним свой воинский долг. Мы вернем стену Мария. Мы победим титанов и узнаем правду. В его карих глазах, которые еще утром были пустыми, стеклянными и мертвыми, теперь зажегся страшный, холодный, абсолютно контролируемый огонь. Это был не истеричный, всесжигающий пожар безумца, а ровное, синее пламя в горне, где куется смертоносная сталь. Огонь отложенной, но неминуемой казни. — А когда мы вернемся... — Жан понизил голос до зловещего, вибрирующего, потустороннего шепота, наклоняясь над столом к лицам затаивших дыхание друзей. — Когда мы вернемся героями, с ресурсами Разведки, с правдой в руках, с победой... вот тогда я найду его. Я достану его из-под земли, даже если он от страха зароется в само ядро планеты. Я не буду спать, не буду есть, пока не найду его. Эммерих никуда не денется из этих стен. Он думает, что победил. Что мы забыли, что мы ушли на войну и бесславно сгинули там в пастях титанов. Пусть так думает. Пусть расслабится. Пусть пьет вино и думает, что он в полной безопасности. Потому что страх ожидания и внезапный удар из темноты страшнее самой смерти. Жан медленно поднял свою погнутую кружку с остатками темного, как кровь, вина. — Мы откладываем охоту. Но мы не отменяем её. Сначала долг перед человечеством. Потом — мой долг перед ней. Вы со мной? В комнате повисла тишина, полная торжественного, мрачного, почти религиозного уважения. Эрен медленно, плавно встал со своего перевернутого ящика. Он смотрел на Жана, и в его суровом взгляде читалось нескрываемое, искреннее восхищение. Эрен знал, как тяжело обуздать своего внутреннего кровожадного демона, и видел, что шатен смог надеть на своего железный намордник. — С тобой, — хрипло, но твердо сказал Йегер. — До самого конца, — добавила Микаса, неслышно вставая рядом с Эреном, как верная тень. — За стену Мария! — решительно подняла кружку Саша, яростно вытирая последние слезы и громко шмыгая носом. — А потом — за головой Линдхофа! — Заставим его заплатить, — резко кивнул Конни, поднимаясь следом за остальными. — За всё дерьмо. Они решительно сдвинули кружки над пламенем лампы. Резкий звон металла прозвучал как одновременный лязг винтовочных затворов перед залпом. Жан выпил оставшееся вино одним глотком, не смакуя. Оно было горьким, терпким, вяжущим рот — как сама его новая жизнь. Он знал, что ожидание будет мучительным. Каждый божий день, пока Эммерих ходит по земле, дышит чистым воздухом и улыбается, будет для парня изощренной пыткой. Но Жан готов терпеть. Он научился терпеть. Он стал другим человеком. Сегодня, в этой темной комнате, навсегда умер тот наивный мальчик из Троста, мечтающий о легкой и безопасной жизни в Полиции. И умер безумец, слепо ослепленный горем на кладбище. Родился охотник. Терпеливый, предельно расчетливый, безжалостный хищник, который умеет лежать в засаде столько, сколько потребуется, чтобы в нужный момент нанести один-единственный, смертельный удар в горло. Жан с грохотом опустил пустую кружку на ящик. — Всем спать, — скомандовал он своим привычным, уверенным командирским тоном, не терпящим никаких возражений. Он наклонился к масляной лампе. — Завтра начинаются усиленные тренировки. Мы должны быть в лучшей форме за всю нашу жизнь. Мы должны выжить в Шиганшине, чтобы вернуться и закончить начатое здесь. Он резко дунул на фитиль. Пламя дернулось в последний раз и погасло, оставив после себя лишь тонкую струйку сизого дыма, резко пахнущего гарью. Комната мгновенно погрузилась в полную, чернильную темноту. Но в этой темноте больше не было липкого страха, отчаяния и безнадежности. Там была цель. Жестокая, кристально ясная и неизбежная, как грядущий рассвет.