Сломанное крыло

Тайное убежище в пригороде Стохесса. Винный погреб поместья барона фон Вальдштейна. Зеркало, прислоненное к влажной, покрытой белесой пушистой плесенью кирпичной стене, было старинным, тяжелым. Когда-то оно, заключенное в массивную позолоченную раму, украшало светлый будуар знатной дамы. Теперь же позолота осыпалась, амальгама пошла черными пятнами, и зеркало заживо гнило здесь, в удушливой темноте подвала. Оно все еще исправно отражало реальность, но эта реальность была настолько отвратительной, искаженной и жалкой, что измученный разум отказывался её принимать, трусливо прячась за спасительной пеленой лихорадочного бреда. Эммерих фон Линдхоф стоял перед ним. Он тяжело, всем навалившимся весом опирался трясущейся здоровой левой рукой о холодное, запотевшее от сырости стекло. Его длинные пальцы оставляли на мутной поверхности влажные, жирные следы, медленно сползая вниз. Он вглядывался в глубину зеркала, щуря воспаленные глаза, и искренне не узнавал человека по ту сторону. Где тот блистательный, недосягаемый аристократ, о чьей холодной, загадочной улыбке и безупречных манерах благоговейно шептались дамы при дворе? Где тот хладнокровный, одетый с иголочки стратег, наследник великой империи, одного взгляда которого боялись даже высшие офицеры Военной полиции? Оттуда, из зазеркалья, на него смотрело загнанное, изможденное, гниющее заживо существо с безумным оскалом. Его некогда безупречные, цвета платины волосы, за которыми ухаживали лучшие цирюльники столицы, спутались в жесткие колтуны. Они посерели от дорожной пыли, едкого пота и кожного сала, свисая безжизненными, липкими прядями на горячий от смертельного жара лоб. Под глазами, в которых от постоянного напряжения и бессонницы лопнули красные капилляры, залегли черные, глубоко провалившиеся тени, делавшие его лицо поразительно похожим на обтянутый кожей череп. Он был полуголый. Его бледный, когда-то по-аристократически холеный торс был туго перетянут грязными, рваными тряпками, которые еще пару дней назад были дорогой шелковой рубашкой. Теперь ткань почернела, пропитавшись желтоватой сукровицей, потом и темными, густыми пятнами гноя. Правое плечо не просто болело — оно пульсировало адской, дергающей, самостоятельной жизнью. Эта боль отдавалась оглушительным эхом в каждом зубе, в каждом позвонке. Стрела. Та проклятая девчонка из отряда Леви, эта грязная деревенщина с луком... Блаус. Она попала ему в плечо тогда, в соборе, немыслимым снайперским выстрелом с балкона, когда он уже почти ушел. Древко стрелы он обломал и вырвал сам, в состоянии адреналинового аффекта, убегая по катакомбам, но ржавый наконечник и щепки остались внутри. Рана была глубокой, рваной и грязной. Инфекция медленно, но верно, с методичным упорством могильного червя, пожирала его плоть. Она распространяла жидкий огонь по венам, отравляя голубую аристократическую кровь трупным ядом. Каждое, даже микроскопическое движение правой рукой или просто глубокий вдох вызывали ослепительную, белую вспышку боли, от которой темнело в глазах, подкашивались колени, а к горлу подкатывала кислая тошнота. Эммерих дрожащей левой рукой коснулся своего отражения, проводя грязным ногтем по линии впалой скулы своего двойника. — Почему?.. — прошептал он. Его голос, некогда бархатный, глубокий и властный, сорвался на жалкий, недоумевающий, почти поросячий визг. — ПОЧЕМУ ТЫ СДЕЛАЛА ЭТО?! Он не мог понять. Это сводило его с ума сильнее лихорадки. Его мозг, с детства привыкший к четким, безжалостным схемам, где всё в этом мире либо покупается за золото, либо берется грубой силой, буксовал, с размаху натыкаясь на глухую бетонную стену. В воспаленной памяти, пульсируя в такт боли в плече, всплывала одна и та же ослепительная картина. Алтарь Главного Собора. Удушливый запах ладана, старых книг и горячего воска. Она. Такая хрупкая, такая покорная, такая неземная в этом белом платье, расшитом жемчугом. Адель Фогель. Его «Белая Лилия». Его идеальный трофей. Он уже чувствовал сладкий, металлический вкус абсолютного триумфа на языке. Он держал холодное лезвие у её горла — не для того, чтобы убить. А просто чтобы показать свою безграничную власть. Чтобы увидеть животный страх в её огромных серых глазах и насладиться её мольбой. А потом — движение. Она не отшатнулась с криком. Она не заплакала, умоляя о пощаде. Она рванулась вперед. Её тонкие руки стальной хваткой перехватили его запястье. И она сама, своей собственной, непреклонной волей, с силой насадила себя на его клинок, разрезая свою плоть. Она не попыталась убить его. Она убила себя. Она предпочла собственными руками уничтожить своё идеальное тело, стереть свое существование, уйти в черное небытие, захлебнуться кровью, лишь бы не принадлежать ему ни одной лишней секундой больше. Это осознание жгло его внутренности сильнее, чем заражение крови. Это было абсолютное, сокрушительное поражение его философии. — Ты украла себя у меня! — закричал он в пустоту сырого подвала, брызгая слюной, в кровь срывая пересохшие связки. — Ты воровка, Адель! Ты моя вещь! Ты принадлежала мне по праву рождения и силы! Ты не имела права ломаться без моего разрешения! Он в бессильной, истеричной детской ярости со всего размаху ударил здоровым левым кулаком по зеркалу. Дзынь. Стекло с противным хрустом треснуло. Густая паутина трещин мгновенно разбежалась от центра удара, искажая его бледное лицо, разбивая его на сотни уродливых осколков. Капли его крови с разбитых костяшек брызнули на стекло. Теперь из рамы на него смотрело настоящее чудовище с множеством безумных, асимметричных глаз. — Это всё он... — прошипел Эммерих, тяжело дыша, обессиленно сползая спиной по мокрой, склизкой стене на грязный пол. Он прижал больную, горящую огнем руку к груди, баюкая её, как больного ребенка. — Этот грязный ублюдок Кирштайн. Сын конюха. Грязный плебей. Это он испортил её идеальный механизм. Он вложил ей в голову эти ядовитые, плебейские мысли о свободе, о праве выбора. Если бы не он, она бы смирилась... Она бы стала моей идеальной, послушной куклой... Я бы научил её любить меня... Сверху, со стороны тяжелой дубовой двери, обитой ржавым железом, раздался громкий, скрежещущий лязг отодвигаемого засова. Эммерих мгновенно подобрался, забыв о боли. Он сжался в комок, как раненая крыса, которую загнали в угол с фонарем. Его здоровая левая рука метнулась к столу и лихорадочно схватила тот самый стилет с крупным рубином на рукояти — орудие её самоубийства. Лезвие всё еще хранило бурые пятна её засохшей крови. Дверь со скрипом медленно открылась наружу. Узкая, слепящая полоса желтого света упала на грязный, заплеванный пол подвала, безжалостно разрезая тьму. На пороге стоял хозяин дома — барон фон Вальдштейн. Тучный, одышливый старик с двойным подбородком, облаченный в роскошный, тяжелый шелковый халат, богато расшитый золотыми драконами. Он не спустился вниз, в эту зловонную яму. Он брезгливо остался стоять на самой верхней ступеньке, демонстративно прижимая к мясистому носу надушенный розовым маслом кружевной платок. Барон откровенно морщился от сладковатого, тошнотворного запаха гноя, немытого тела и испражнений, который исходил от Эммериха густыми волнами. — Ну? — хрипло, с отчаянным вызовом спросил Линдхоф. Он попытался встать, цепляясь за стену, чтобы сохранить жалкие остатки былого аристократического величия, но лишь нелепо сполз обратно. — Ты достал новые документы? Лекарь придет? Карета готова? Мы должны выехать за пределы Сины немедленно, сегодня же ночью. Барон посмотрел на него сверху вниз. В его водянистых, поросячьих глазках больше не было ни привычного подобострастного уважения, ни животного страха перед фамилией Линдхоф. Только холодная, отстраненная брезгливость, с которой смотрят на раздавленного, еще дергающего лапками таракана. — Убери ножик, Эммерих. Ты выглядишь жалко и невероятно смешно, — голос барона был спокойным и сытым. — Лекаря не будет. И кареты тоже. — Что? — Эммерих замер, часто моргая. Смысл слов доходил до него очень медленно сквозь густой туман смертельного жара. — У меня жар... Мне нужно вытащить осколки из плеча, иначе начнется гангрена... Ты обещал! Мой отец... мой отец годами покрывал твои воровские махинации с налогами Короне! Ты обязан мне всем своим грязным состоянием, старый боров! — Твой отец мертв, — холодно, равнодушно, как о погоде, бросил барон. — Система рухнула. А ты... ты теперь никто. Ты просто токсичный актив, от которого нужно срочно избавляться, пока он не утянул на дно остальных. Вальдштейн сделал шаг назад, в тепло своего дома, собираясь уйти и запереть дверь. — Я говорил сегодня с уцелевшими членами Совета. Я лично просил помощи у графа Ларса. Никто. Не хочет. Мараться. Об тебя. Ты перешел черту, мальчик мой. Ты нарушил главные правила игры. Мы правим из тени, мы не устраиваем кровавые спектакли на алтарях. — Вы все ползали передо мной! — взвизгнул Эммерих, роняя стилет. Он сделал неуверенный, шатающийся шаг к лестнице, протягивая здоровую руку к свету, но тут же пошатнулся от дикой слабости и рухнул на одно колено прямо в грязь. — Вы лизали мне сапоги! — Мы боялись власти твоего отца и влияния твоей семьи, — жестко, с явным садистским наслаждением поправил барон, глядя на унижение бывшего хозяина жизни. — А теперь ты просто спятивший, загнанный убийца-одиночка. Ты убил не просто бесправную служанку. Ты убил аристократку из древнего рода Фогель. И, что еще хуже, ты убил действующего офицера Разведкорпуса. Новое правительство в бешенстве. Сама Королева Хистория подписала указ. Барон сунул пухлую руку в карман халата и небрежно бросил вниз свернутый лист плотной бумаги. Он медленно спланировал прямо в лужу перед Эммерихом. — "Живым или мертвым". С приоритетом на второе. За твою красивую светлую голову назначена такая награда, что даже слепые крысы в этом подвале готовы перегрызть тебе глотку, если бы умели читать цифры. Ты стал ходячей проблемой, Эммерих. Мужчина, тяжело дыша, смотрел на мокрый лист, лежащий в грязи перед его коленями. Он видел грубый, напечатанный типографской краской набросок своего лица. Сумма с безумным количеством нулей. Официальный приговор. — Ты... ты сдашь меня псам из Разведки? — прошептал он, чувствуя, как леденеет спина. — Нет. Я не хочу, чтобы мое безупречное имя хоть как-то связывали с твоим позорным падением. Если эти психи с клинками найдут тебя в моем подвале, я пойду на плаху как пособник старого режима. Поэтому... убирайся. Немедленно. — Куда?! — в сорванном голосе Эммериха впервые прозвучала искренняя, неприкрытая паника маленького, испуганного ребенка. На улицах кипела полиция. Он был ранен. — Вон, — барон брезгливо указал унизанным перстнями коротким пальцем на тяжелый ржавый люк в самом темном углу подвала, прикрытый пустой винной бочкой. — В городскую канализационную магистраль. Она выведет тебя за пределы моего поместья. Я даю тебе ровно десять минут, прежде чем прикажу слугам сломать замок, сымитировать следы взлома и вызвать военную полицию. — Ты не можешь... — Эммерих задыхался от физической боли, жгучей обиды и немыслимого унижения. Слезы бессилия навернулись на глаза. — Я Линдхоф! Я элита! Я голубая кровь! Я не могу лезть в дерьмо к крысам! Я создан для величия! — Ты уже в дерьме, Эммерих, — отрезал барон ледяным, окончательным тоном, берясь за железное кольцо двери. — И ты, по правде говоря, всегда там был. Просто твой дорогой парфюм и костюм это скрывали. У тебя нет и никогда не было друзей. У тебя были только те, кто тебя боялся. А теперь бояться нечего. Ты ранен, ты смертельно болен, ты слаб и ты абсолютно один. Прощай. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась с гулким, похоронным ударом, отрезая полоску света. Снаружи сухо и безжалостно щелкнул металлический засов. Свет погас, оставив только тусклый, чадящий огарок свечи в самом низу, у зеркала. Эммерих остался стоять на коленях в полутьме, сжимая в грязи свой стилет. Правое плечо горело огнем, словно в рану залили кипящий свинец. Преданный. Отвергнутый теми, кого считал пылью под ногами. Сломленный. Он закричал. Страшно, визгливо, по-звериному, так, что на шее вздулись вены. В приступе исступленного бешенства он вскочил и вонзил стилет в старый деревянный стол. Снова и снова. Щепа летела во все стороны. Он колол дерево, представляя жирные лица барона, Эрвина Смита, Жана Кирштайна. Но время шло. Жить хотелось сильнее, чем сохранить гордость. Ему пришлось лезть в люк. С нечеловеческим трудом, рыча от раздирающей боли в плече, он сдвинул пустую бочку здоровой левой рукой. Откинув тяжелую, проржавевшую железную крышку, он отшатнулся: в лицо ударил густой, удушающий, теплый смрад гниющих нечистот, метана и стоячей воды. Спускаться по ржавым, скользким скобам в эту вонючую, сырую темноту канализации было буквальным падением в ад. Он брел по колено в густых нечистотах, вцепившись побелевшими пальцами здоровой руки в склизкую каменную стену, чтобы не упасть лицом в жижу. Каждый неверный шаг отдавался пульсирующей, ослепляющей болью в ране, простреливая до самого затылка. Жар затуманивал рассудок, плавил мысли, стирая хрупкие границы реальности. И в этом токсичном бреду, в абсолютной темноте коллектора, под мерзкий, суетливый писк сотен крыс, разбегающихся из-под его сапог, ему начало казаться, что он снова маленький. Что он снова в безопасности. В прохладном, пахнущем кожей кабинете отца. Поместье рода Линдхоф. 16 лет назад. Маленькому Эммериху было ровно семь лет. Он был идеальным, выставочным ребенком — настоящим «фарфоровым ангелочком» с безупречными золотыми кудрями, одетым в дорогой темно-синий бархатный костюмчик с кружевным воротником. Но на этом ангельском лице выделялись пугающе пустые, холодные, не по-детски оценивающие серые глаза взрослого человека. Он сидел в огромной, величественной библиотеке отца, полной древних фолиантов и тишины. Перед ним, на массивном дубовом столе, инкрустированном зеленым сукном, стояла большая, прозрачная стеклянная банка. Внутри банки, в ловушке, отчаянно билась огромная, невероятно редкая тропическая бабочка с переливающимися сапфирово-синими крыльями. Она билась о стекло с пугающей силой, теряя драгоценную, мерцающую пыльцу, нещадно ломая свою хрупкую, совершенную красоту в тщетных, панических попытках вырваться на волю. Тяжелая двустворчатая дверь бесшумно открылась. Вошел граф фон Линдхоф — высокий, статный, сухой и жесткий человек с тростью с серебряным набалдашником. Его длинная тень полностью накрыла маленькую фигурку мальчика, поглотив её. — Что ты делаешь, сын? — спросил отец холодным, равнодушным тоном, даже не глядя на ребенка, перебирая какие-то важные финансовые документы на краю стола. — Она очень красивая, отец, — тихо, завороженно сказал Эммерих, не отрывая немигающего взгляда от мучений пленницы. — Я хочу, чтобы она навсегда осталась со мной. Но она глупая. Она хочет улететь. Она сама портит себя, бьется о стекло. Если я сейчас открою банку, она улетит и умрет там, снаружи. Или, что еще хуже, найдет себе другого хозяина в саду. Граф остановился. Он медленно подошел к столу. Его тяжелая, холодная рука легла на хрупкое плечо сына. Это была не отцовская ласка, это была властная хватка собственника. — Линдхофы никогда не просят, Эммерих. И Линдхофы никогда не отпускают то, что взяли, — голос отца был ровным, лишенным эмоций. — То, что мы хотим, должно принадлежать нам. Целиком. Безоговорочно. Без остатка. — Но она бьется... она ломается... — голос Эммериха чуть дрогнул. Он почти плакал, но не от жалости к живому существу, а от злости, видя, как край великолепного, идеального синего крыла надломился и повис. — Она станет уродливой. — Тогда сделай так, чтобы она перестала биться, — голос отца был спокоен, как приговор Верховного судьи. — Запомни, Эммерих: красота должна быть вечной. А вечным, по-настоящему неизменным, может быть только то, что неподвижно. Живое — всегда слабо. Живое всегда предает, стареет, гниет, меняется или улетает от тебя. Мертвые же не предают никогда. Они всегда принадлежат тебе. Граф спокойно открыл верхний ящик стола и достал оттуда длинную, невероятно острую стальную булавку для препарирования насекомых. Он положил её перед сыном. — Зафиксируй её. Убей её волю. И тогда она останется твоей навсегда. Идеальной. И никогда тебя не покинет. Маленький Эммерих дрожащей, пухлой ручкой взял холодную стальную булавку. В этот самый момент в его пустых детских глазах впервые зажегся тот самый страшный, мертвый огонек безумия, который спустя годы погубит стольких невинных людей. Он осторожно приоткрыл стеклянную крышку. Бабочка, почувствовав дуновение свежего воздуха, из последних сил рванулась вверх, к заветной свободе. Он ударил. Резко. Точно. Без капли жалости. Хруст. Сухой, отвратительный, неестественно громкий звук протыкаемого сталью хрупкого хитина. Бабочка замерла, мгновенно пришпиленная насмерть к пробковому дну банки. Её синие крылья широко, безупречно симметрично расправились в последней, короткой судороге агонии. Она была мертва. Но она была абсолютно прекрасна. И она больше никогда не пыталась улететь. Маленький Эммерих улыбнулся счастливой, искренней улыбкой, вытирая пальцем одинокую слезу напряжения со щеки. — Моя, — прошептал он с глубоким, темным облегчением. — Теперь ты никуда не денешься. Настоящее время. Канализация Стохесса. — Моя... — прошептал взрослый, грязный, полубезумный Эммерих фон Линдхоф. Он споткнулся в темноте о какой-то скользкий мусор и едва не рухнул в воду, но удержался, захлебываясь истеричным смехом. В его воспаленном, гниющем от инфекции мозгу всё наконец-то встало на свои места. Логика восстановилась. Адель не была предательницей. Адель была той самой синей бабочкой. Она попыталась улететь. Она билась о непробиваемое стекло его любви и власти. И в конце концов, она просто сама насадила себя на булавку-стилет, чтобы не достаться никому другому и остаться идеальной. — Ты думаешь, ты сбежала от меня? — хихикнул он. Гулкое, искаженное эхо разнесло этот жуткий, нечеловеческий звук по бесконечным каменным трубам канализации. — Глупая девочка... Ты просто стала неподвижной. Как папа и учил. Теперь ты зафиксирована. Ты идеальная. Ты больше не стареешь, не плачешь. Ты не уйдешь к этому оборванцу. Ты моя навсегда. Он с силой прижал здоровую левую руку к горящему огнем правому плечу. Рана пульсировала гноем в такт бешеному сердцебиению, напоминая о стреле Саши Блаус. Эта обжигающая боль была единственным, что еще связывало его с физической реальностью. — Но они заплатят, Адель. Они посягнули на мою собственность, — нежно проворковал он в темноту, переходя вброд поток сточных вод. — Все они. Эта девка с луком, которая посмела поднять оружие на своего господина. И твой жалкий «солдат», который отравил твой разум. Я найду их. Я заберу их с собой в темноту. Он шел всё глубже в подземелье, в смрадное царство слепых крыс, гниющих отбросов и забытых вещей. Бывший блистательный «король света» окончательно стал королем сточных вод. Он точно знал, что Жан Кирштайн придет за ним. Он чувствовал это своей собственной, пульсирующей ненавистью. И он будет ждать. — Иди сюда, Кирштайн, — прошептал Эммерих, сжимая окровавленный рубиновый стилет в левой руке с такой силой, что побелели костяшки пальцев. — Иди ко мне в темноту. Я покажу тебе мою коллекцию. И ты станешь моим следующим, лучшим экспонатом. Он растворился во мраке тоннеля, слившись с ним. Он окончательно потерял последнюю связь с человеческим миром, полностью став тем самым чудовищем, которое долгие годы так тщательно и искусно прятал под золотой маской утонченного аристократа. Теперь маска спала, обнажив чистую, смертоносную гниль.

***

Тайное убежище в канализации. Настоящее время. Эммерих сидел, болезненно скорчившись на небольшом, относительно сухом бетонном островке, густо покрытом скользкой черной слизью. Со всех сторон этот жалкий клочок тверди омывался бурными потоками зловонных, густых нечистот. Ему казалось, что в монотонном, булькающем шуме воды он слышит шепотки, смешки и голоса тех, кого он презирал. Жар от гниющей, воспаленной раны в плече перешел в новую, терминальную стадию. Он сжигал его изнутри, плавил мозг, окончательно стирая тонкую, хрупкую грань между уродливой реальностью и лихорадочным бредом. Длинные, причудливые тени на полукруглых сводах коллектора, отбрасываемые бледными лучами света из редких решеток наверху, плясали и изгибались. Они принимали очертания людей из его прошлого: они тянули к нему руки, осуждали, смеялись над его падением. — Вы создали меня... — прошептал он, глядя в кромешную темноту остекленевшим, абсолютно безумным взглядом. Он нервно облизывал потрескавшиеся, покрытые сухой коркой губы пересохшим языком. — Вы все... Вы сами научили меня, как нужно любить. Кабинет Графа Линдхофа. 15 лет назад. Восьмилетний Эммерих стоял на коленях на жестком, натертом до зеркального блеска дубовом паркете. Его маленькие руки, послушно сцепленные за спиной, были сжаты в кулаки до побеления костяшек. Он изо всех сил старался не дрожать, как учил отец, но крупные, горячие слезы страха и боли предательски, безостановочно катились по его бледным, еще по-детски пухлым щекам, капая на идеальный пол. Перед ним возвышался граф. Громадный, подавляющий одним своим присутствием человек, чей силуэт заслонял свет из высокого окна. От него пахло дорогим импортным табаком, оружейным маслом, тонкой кожей и ледяной, абсолютной, расчетливой жестокостью. В руках, затянутых в белые перчатки, он небрежно, почти играючи держал тонкий, гибкий стек для верховой езды с тяжелой серебряной рукоятью в виде волчьей головы. В дальнем, самом темном углу огромного кабинета, вжавшись в глубокое кожаное кресло так, словно хотела слиться с ним, сидела мать Эммериха. Невероятно красивая, хрупкая женщина в дорогих, переливающихся шелках, похожая на изящную, но безнадежно сломанную фарфоровую куклу. Она не смела поднять расширенных от ужаса глаз от своих судорожно сцепленных на коленях рук. Она знала непреложное правило этого дома: если она вмешается, если издаст хоть звук, пытаясь защитить сына — будет только хуже. Для них обоих. Наказание удвоится. — Ты плачешь, Эммерих? — голос отца был тихим, вкрадчивым, лишенным всяких эмоций, но от этого еще более страшным. Он заполнял собой всю комнату. — Линдхофы не плачут. Линдхофы заставляют плакать других. — Мне больно, отец... — жалко всхлипнул мальчик, не в силах сдержать детский порыв, сжимаясь под этим взглядом. — Боль — это инструмент, Эммерих, — отец лениво, почти грациозно взмахнул кистью. Стек с резким, рассекающим воздух свистом опустился вниз. — Урок номер один. Хлесть. Удар. Точный, выверенный, обжигающий. Мальчик пронзительно взвизгнул, инстинктивно сжавшись в комок на полу, как побитый щенок. Тонкая, нежная кожа на спине под дорогой батистовой рубашкой мгновенно вспыхнула раскаленным огнем, словно к ней приложили клеймо. — Встань, — приказал отец, даже не повысив голоса. Мальчик, давясь слезами и соплями, с огромным трудом, шатаясь, поднялся на ватных ногах, вытянувшись по стойке смирно. Спина горела. — Посмотри на свою мать. Внимательно посмотри. Эммерих поднял голову и посмотрел сквозь мутную пелену слез. Мать сидела, бледная как мел, и мелко, безостановочно дрожала. На её тонкой, лебединой шее, прямо под роскошным, сверкающим бриллиантовым колье, ясно виднелись темные, уродливые желто-лиловые синяки в форме мужских пальцев, которые она сегодня утром тщетно пыталась скрыть толстым слоем пудры. — Видишь? — отец неспешно подошел к креслу жены. Он грубо, по-хозяйски, как берут лошадь под уздцы, взял её за подбородок, безжалостно поворачивая её заплаканное лицо к свету из окна, демонстрируя сыну, как товар на рынке. Женщина крепко зажмурилась, по её щеке скатилась слеза, но она не издала ни звука, не попыталась отстраниться. — Она боится. И знаешь почему, сын? Потому что страх — это самая чистая, самая искренняя и надежная форма уважения. Она полностью принадлежит мне. Она не уйдет, не предаст, не скажет ни единого слова поперек моей воли. Потому что я сломал её. Я перековал её под себя. Отец брезгливо разжал пальцы, отпуская лицо матери, и медленно повернулся к сыну, снова нависая над ним темной горой. — Ты хочешь быть хозяином в этой жизни, Эммерих? Или ты хочешь быть вещью, которую безнаказанно ломают другие? — Хозяином... — прошептал мальчик срывающимся голосом, яростно размазывая слезы кулаком по грязным щекам. — Я хочу быть сильным. Как вы. — Тогда запомни этот урок навсегда. Любовь, нежность, сострадание — это слабость идиотов и плебеев. Владение — вот истинная сила. Если ты хочешь, чтобы что-то в этом мире по-настоящему было твоим — красивый породистый конь, дорогая, красивая женщина, власть над людьми — ты должен сломать это. Подчинить своей воле. Сделать абсолютно зависимым от твоей милости и твоего гнева. Только тогда это будет преданным. Отец перехватил стек за тонкий конец и протянул его сыну серебряной рукоятью вперед. — Перестань скулить. Возьми. Иди в свою комнату и подумай до вечера, кто ты: хищник или жертва. Эммерих дрожащей рукой взял стек. Металл рукояти холодил ладонь. Он в последний раз посмотрел на мать. В её потухших глазах была немая, отчаянная мольба о прощении, но она промолчала. Она не защитила его. Она предала его своим молчанием, выбрав собственный покой. В тот день, сжимая в руке орудие боли, восьмилетний мальчик понял главное правило своей жизни: чтобы не быть жертвой, которую ломают, нужно навсегда стать палачом. Сад поместья Фогель. 10 лет назад. Эммериху было тринадцать. Он оказался отличным учеником и уже в совершенстве усвоил уроки графа. Он был холоден, надменен, безупречно вежлив на публике и пугающе, изощренно жесток, когда никто не видел. Другие дети аристократов инстинктивно избегали его, чувствуя исходящую от идеального мальчика темную, тяжелую угрозу. Слуги в поместье Линдхофов шептались, крестясь, что молодой барин из интереса убивает бродячих кошек в старом сарае и препарирует лягушек живьем, не моргая глядя на их агонию. Был жаркий летний день. Прием у семьи Фогель. Эммерих, сбежав от скучных разговоров взрослых, стоял на берегу искусственного пруда с цветущими кувшинками. Он методично, с холодным расчетом поднимал с дорожки острые камни и с силой кидал их в пару прекрасных белых лебедей, стараясь попасть им точно в головы или сломать изящное крыло. Ему доставляло странное, тягучее удовольствие видеть, как величественные, гордые птицы теряют свое достоинство, превращаясь в жалких, паникующих, мечущихся по воде жертв, истекающих кровью. — Зачем ты это делаешь? — вдруг раздался за его спиной звонкий, поразительно чистый девичий голос. Эммерих резко обернулся, пряча очередной камень в рукаве. Перед ним стояла Адель Фогель. Ей было всего восемь. Маленькая, похожая на куклу в своем пышном голубом платье с кружевами, с огромным белым атласным бантом в светлых, золотистых волосах. Она была единственным ребенком на этом приеме, кто не убежал от него в слезах. — Они глупые птицы, — надменно фыркнул Эммерих, сжимая острые грани камня в кулаке, глядя на неё сверху вниз. — Они декорация. Они существуют здесь только для того, чтобы меня развлекать. Адель смешно нахмурила светлые бровки, но не ушла и не заплакала. Она сделала шаг ближе, совершенно не боясь его холодного взгляда, и смело протянула ему свою руку. На её маленькой, розовой ладони лежал белоснежный кусочек колотого сахара. — Не обижай их. Им же больно, — сказала она серьезно. — Хочешь, покормим их вместе? Это гораздо веселее, чем кидать камни и злиться. Мальчик смотрел на её протянутую руку с искренним, глубоким недоумением. За все тринадцать лет его жизни никто и никогда не предлагал ему играть вместе, на равных. Все окружающие либо беспрекословно подчинялись его статусу, либо в ужасе убегали от его жестокости. — Ты разве не боишься меня? — спросил он, подозрительно прищурив серые глаза. — Все дети графов говорят, что я злой. Что я бездушный монстр. — Ты не злой, — просто и открыто улыбнулась Адель, и эта искренняя улыбка показалась ему ярче летнего солнца, отражающегося в пруду. — Ты просто очень одинокий. У тебя совсем нет друзей, поэтому ты делаешь больно другим, чтобы тебя хоть как-то заметили. Моя мама всегда говорит, что так делают только очень глубоко несчастные люди. Её слова были наивными, детскими, абсолютно бесхитростными. Но они ударили его в самое сердце точнее любого клинка, насквозь пробив многолетнюю броню цинизма и высокомерия. Она увидела в нем человека. Не пугающего наследника империи Линдхофов, не монстра-садиста, а просто несчастного мальчика. Он медленно разжал кулак. Острый камень глухо упал в мягкую зеленую траву. Эммерих осторожно, словно боясь обжечься, двумя пальцами взял сахар с её ладони. Их кожа на секунду соприкоснулась — её теплая, живая, и его — холодная. — Я буду твоим другом, Эммерих, — сказала она просто, как само собой разумеющееся. В этот самый момент в его искаженном разуме что-то щелкнуло и встало на место. Он принял решение. Она не такая, как его слабая, трусливая мать. Она не сломанная вещь. Она — чистый свет. Но ядовитые семена, заботливо и глубоко посеянные отцом, уже пустили корни, навсегда отравив почву. «Она слишком хороша, слишком чиста для этого мира, — подумал он, завороженно глядя, как она крошит сахар лебедям, звонко, заливисто смеясь, когда птицы щипали её за пальцы. — Другие люди обязательно заберут её у меня. Испортят её. Испачкают. Она должна принадлежать только мне. Я должен изолировать её от этого грязного мира. Я должен стать её единственным богом, её единственной вселенной. Я посажу её в золотую клетку, где она будет сиять и петь только для меня одного». С того летнего дня он начал свою долгую, изощренную, многолетнюю игру. Он планомерно, жестоко отваживал от неё других детей, пугая их до полусмерти в темных коридорах или подкупая сладостями и игрушками, чтобы они с ней не общались. Он дарил ей невероятно дорогие, редкие подарки, но мягко, манипулятивно требовал, чтобы на приемах она носила только их. Он медленно, методично, год за годом, незаметно плел липкую, удушающую паутину контроля вокруг маленькой, доверчивой девочки, которая принимала его тотальный, больной диктат за искреннюю заботу старшего брата и защитника. Она не знала, что дружит с ядовитым пауком, который уже давно выбрал место на её белой шее для своего смертельного укуса. Поместье Линдхоф. Спальня хозяина. 3 года назад. После смерти четы Линдхофов, в удачно подстроенной «аварии» — их карета сорвалась в пропасть на опасном горном серпантине. Официальный, фальшивый траур закончился, черные креповые ленты были сняты с огромных зеркал, и Эммерих наконец-то стал полноправным, неограниченным ничьей волей хозяином астрономического состояния, теневой власти и мрачного родового поместья. Но абсолютная свобода не принесла ожидаемого облегчения. Адель, почувствовав, как сжимается кольцо, внезапно проявила немыслимое упрямство и сбежала в Кадетский корпус на юге. Она спряталась от него за высокими стенами, за грубой формой и строгим армейским уставом. И это сводило его с ума. Он не мог достать её там силой, не вызвав грандиозного политического скандала и не настроив против себя военных. Пока не мог. Его темная одержимость росла с каждым днем в геометрической прогрессии, как злокачественная раковая опухоль, разъедая рассудок и отчаянно требуя выхода. Ему нужно было тренироваться. Ему жизненно необходим был суррогат. Послушный, бесправный объект, на котором он сможет всласть отточить свою власть до её возвращения. В его спальне — огромной, душной, погруженной в вечный, гнетущий полумрак из-за задернутых тяжелых бордовых портьер — стояла девушка. Это была новая горничная, которую он нанял лично, придирчиво отсмотрев десятки кандидаток из нищих кварталов. У неё были светлые волосы — не такие, как жидкое золото и мягкий шелк у Адель, но издалека, в полутьме, похожие. И большие серые глаза, хоть и абсолютно лишенные того внутреннего, упрямого, гордого света, что всегда горел во взгляде Фогель. Он заставил её надеть роскошное белое шелковое платье, щедро расшитое речным жемчугом. Это платье он заказал у лучших столичных портных специально по тайным меркам Адель. Девушка, Эльза, дочь спившейся прачки, стояла посреди ковра и тряслась от животного, парализующего каждую мышцу страха. Жуткие слухи о молодом хозяине ходили по прислуге давно, передаваемые шепотом на кухнях, но ей отчаянно, до слез нужны были эти огромные деньги для лекарств умирающей матери. — Повернись, — лениво, растягивая слова, приказал Эммерих. Он развалился в глубоком кожаном кресле с бокалом густого, терпкого красного вина. Он наблюдал за её неуклюжими движениями поверх края тонкого хрусталя, как холодный вивисектор наблюдает за привязанным к столу подопытным кроликом. Эльза неуклюже, на негнущихся, ватных ногах повернулась вокруг своей оси. Дорогое, изысканное платье висело на ней бесформенным мешком, собираясь уродливыми, неаккуратными складками на талии. Она была истощена голодом, худее спортивной Адель, её обтянутые кожей плечи были острыми, угловатыми, по-крестьянски некрасивыми. В ней совершенно не было той врожденной породы и грации. — Нет... не так! — Эммерих брезгливо поморщился, чувствуя, как внутри стремительно закипает темное раздражение эстета и перфекциониста. — Ты сутулишься, как забитая портовая девка! Адель держит спину безупречно прямо, как истинная королева, даже когда стоит на эшафоте! Выпрямись! Расправь плечи, животное! Девушка судорожно, дергано выпрямилась, громко, испуганно всхлипнув от окрика. — Не плачь! — яростно рявкнул он, и его аристократическое лицо исказилось уродливой гримасой гнева. Он вскочил и со страшной силой швырнул бокал в стену прямо над её головой. Тяжелый, резной хрусталь разлетелся вдребезги с оглушительным звоном. Вино кроваво-красным, липким пятном растеклось по дорогим шелковым обоям, медленно стекая вниз крупными каплями, пугающе похожими на настоящую кровь. — Адель никогда не плачет так жалко! — орал он, подходя ближе. — Она гордая! Она смотрит в глаза! Почему ты не можешь быть как она?! Почему вы все, грязные твари, такие бракованные?! Он подошел к ней своей мягкой, неслышной, хищной походкой барса. Эльза в панике вжалась худой спиной в массивный платяной шкаф, рефлекторно закрывая лицо руками, словно ожидая града ударов. — Пожалуйста, господин... умоляю, отпустите меня... я всё сделаю, любую работу, только не бейте... — Отпустить? — Эммерих остановился в полуметре от неё и усмехнулся. Той самой холодной, пустой, мертвой улыбкой хищника, от которой у девушки в жилах застыла кровь. — Никто никогда не уходит от Линдхофов по своей воле. Ты теперь моя кукла. Мой личный тренажер. Он резко выкинул руку вперед и жестко схватил её за волосы на затылке. Намотав светлые пряди на кулак, он натянул кожу головы до слез и грубо запрокинул её лицо назад, подставляя под свет газовой лампы. Он жадно, маниакально, тяжело дыша, вглядывался в её искаженные ужасом черты. Он пытался найти там хоть малейший отблеск любимой, отчаянно пытаясь силой своего больного воображения наложить идеальное лицо Адель на лицо этой плачущей простушки. Обмануть свой воспаленный мозг. Заставить себя поверить в эту иллюзию. — Скажи это, — прошептал он ей в самые губы. Его дыхание было сбитым, прерывистым и неестественно горячим. Зрачки расширились до предела, почти полностью поглотив серую радужку, превратив глаза в черные дыры. — Скажи: «Я люблю тебя, Эммерих». Скажи это её интонацией. Спокойно. С достоинством равной. — Я... я люблю вас, господин... — пролепетала Эльза, заикаясь сквозь непрекращающиеся слезы, от которых у неё дрожал подбородок. — Нет! — он с размаху, хлестко ударил её по щеке тыльной стороной ладони, оставляя на бледной коже яркий, наливающийся кровью красный след от перстня. — Не «господин»! Эммерих! Не смей называть меня господином, когда мы наедине! Скажи нежно! Как сказала бы она! — Эммерих... я люблю тебя, Эммерих... — захлебываясь рыданиями, прошептала девушка, трясясь от первобытного ужаса перед этим монстром. Эммерих судорожно закрыл глаза. Звук её срывающегося, крестьянского голоса был совершенно неправильным, но сами слова... эти заветные слова опьяняли его, как самый крепкий наркотик. — Моя Лилия... моя чистая, безупречная белая девочка... — шептал он в наркотическом бреду, начиная исступленно целовать её грязную, залитую слезами шею, спускаясь влажными губами ниже, к выпирающим ключицам. Его сильные руки грубо, оставляя синяки, сжали её хрупкие плечи, словно он пытался как скульптор слепить из её податливой плоти совершенно другую, нужную ему форму. — Ты всё-таки вернулась ко мне... ты поняла, что нам суждено быть вместе вечно... ты сбежала из этой грязной казармы ко мне, в мой дом... Он почти поверил. Почти. Галлюцинация была такой сладкой, такой отчаянно желанной. Он глубоко зарылся лицом в её светлые волосы, желая полной грудью вдохнуть её аромат, тот самый, который годами сводил его с ума. Он сделал глубокий, жадный вдох, ожидая почувствовать тонкий, благородный запах горной лаванды, свежего дождя и дорогой, едва уловимой пудры — неповторимый запах Адель. Но вместо этого его чуткие ноздри забило совершенно другим букетом. Резкий, удушливо-кислый запах самого дешевого щелочного мыла. Запах глубоко въевшегося в кожу кухонного чада и прогорклого жира. Едкий запах несвежего, давно не мытого тела и животного, кислого, потного страха. И волосы... Его пальцы, привыкшие к лучшему, ощутили не струящийся, прохладный шелк, а жесткую, грубую, секущуюся солому, пережженную солнцем и ветром в полях. Это был запах не утонченной аристократки. Это был смердящий запах нищей прислуги. Иллюзия рассыпалась в серый прах с оглушительным, болезненным треском в его голове. Эммерих резко распахнул глаза. И в них, вместо томной, опьяненной любовной поволоки, вспыхнула холодная, белая, слепящая и абсолютно безумная ярость. Это было личное оскорбление. Святотатство. Грязь на его святыне. — Ты не она, — прошипел он, глядя на Эльзу с таким немыслимым, брезгливым отвращением, словно держал в руках кусок гниющего мяса или грязную половую тряпку, которую по ошибке в темноте прижал к лицу. — Ты фальшивка. Дешевая, уродливая, вонючая подделка. Мразь. Он с нечеловеческой силой отшвырнул её от себя. Эльза, как тряпичная кукла, отлетела через всю комнату и с глухим стуком ударилась затылком о резную дубовую спинку кровати, пронзительно вскрикнув от боли. — Ты посмела притворяться ею?! — закричал он диким голосом, в исступлении срывая с себя пуговицы на рубашке. Его широкая грудь тяжело ходила ходуном от разрывающего его гнева. — Ты осквернила её священный образ своим мерзким присутствием! Ты испортила её платье своим свиным запахом! Он гигантской тенью навис над ней, накрывая кровать, закрывая ей свет. В его расширенных глазах больше не было ничего человеческого, ничего от аристократа. Там жил только ненасытный, жестоко уязвленный демон, которому по ошибке подсунули гнилую падаль вместо обещанной амброзии. — Но пока я не верну домой оригинал... — его сорванный голос резко упал до зловещего, шипящего шепота. Он железной хваткой схватил её за горло, безжалостно вдавливая в мягкий матрас, перекрывая кислород. — Мне придется довольствоваться очень плохой копией. И я научу тебя быть ею. Терпи. И улыбайся. Я хочу видеть только счастливую улыбку Адель, даже если ради этого мне придется прямо сейчас вырезать её на твоем тупом лице ножом. В ту долгую, бесконечную ночь в закрытом крыле поместья Линдхофов кричали. Долго. Страшно. Протяжно. Пронзительные девичьи крики сменялись булькающими мольбами, потом задушенными хрипами, потом, после коротких пауз, снова переходили в животные крики. Но многочисленные слуги, давно и надежно вымуштрованные жестоким покойным графом, прекрасно знали золотое правило выживания: когда молодой хозяин запирается и «играет» в свои игры, нужно затыкать уши плотным воском, запирать двери своих каморок на два оборота и горячо молиться своим богам, чтобы он поскорее пресытился и не позвал для забавы кого-то еще. Ранним туманным утром окровавленную, едва дышащую Эльзу нашли у грязного черного входа. Она чудом была жива, но её взгляд был навсегда пустым, расфокусированным, направленным в никуда, за пределы этого мира. На её истерзанном теле буквально не осталось ни одного живого, целого места, а длинные светлые волосы были грубо, под корень обрезаны тупым ножом. Начальник охраны брезгливо швырнул ей в лицо тяжелый мешок с золотыми монетами и, как паршивую собаку, вышвырнул на мостовую за ворота. Он сухо пообещал вырезать всю её жалкую семью до седьмого колена, сжечь их трупы и скормить свиньям, если она хоть раз в жизни посмеет открыть рот. Эммерих в это время стоял у огромного французского окна своей безупречно убранной спальни на втором этаже. Он пил кофе и смотрел ей вслед абсолютно равнодушным, стеклянным взглядом. Он медленно, почти ритуально, тщательно вытирал длинные пальцы дорогим кружевным платком, смоченным в одеколоне. Он брезгливо пытался стереть с кожи липкое ощущение чужой, «неправильной», плебейской плоти. Он не чувствовал ни грамма вины или раскаяния. Он чувствовал лишь глубокую, опустошающую скуку и сильное раздражение — как гениальный художник, который в порыве гнева испортил и порвал неудачный черновик холста. — Это не то, — недовольно бормотал он, сжимая каменный подоконник до хруста в суставах, глядя на равнодушно восходящее утреннее солнце. — Это совершенно не помогает. Жалкая имитация. Мне нужна только она. Оригинал. Живая или мертвая, не имеет значения, но она вернется в этот дом и навсегда заполнит эту пустоту. Я сломаю её упрямую волю так же, как отец сломал мать. Я посажу её на цепь. И тогда она будет любить меня. Вечно. Настоящее время. Канализация Стохесса. Эммерих резко, с судорожным вдохом открыл глаза. Темные воспоминания неохотно отступили, оставив во рту невыносимо горький, металлический привкус желчи, собственной запекшейся крови и мертвого пепла. Он лежал на коленях в густой, ледяной грязи, в потоках чужих испражнений. Властелин мира. Он стал именно тем, кого презирал всю свою жизнь — сломанной, грязной, выброшенной на помойку жалкой вещью. — Папа был прав, — прохрипел он, издавая жуткий, булькающий смешок, глядя на свое гниющее, раздувшееся, почерневшее от гангрены плечо. — Живое всегда предает. Собственное слабое тело предает. Ничтожные люди предают. Даже идеальная Адель предала меня, выбрав смерть. Он с нечеловеческим трудом, рыча от разрывающей мышцы боли, цепляясь за скользкие камни стены, поднялся на ноги. Он опирался на окровавленный рубиновый стилет, как на аристократическую трость. — Но я усвоил твой урок, отец. Отлично усвоил. Я больше не буду просить любви или понимания. Я больше не буду искать жалкие суррогаты в грязи. Я просто уничтожу всё, что посмеет сопротивляться и не захочет мне подчиниться. Я сожгу этот проклятый мир дотла, если он не хочет быть моим. Он сгорбился и, прихрамывая, волоча ногу, двинулся дальше в непроглядную тьму бесконечного коллектора. С каждым шагом во мрак он окончательно, бесповоротно терял свой человеческий облик. Теперь это был не Эммерих фон Линдхоф. Это был просто бесформенный, гниющий сгусток чистой боли, ядовитого гноя и концентрированной, черной ненависти. Монстр, обитающий на дне, жаждущий лишь одного — последней, кровавой встречи с теми ничтожествами, которые посмели отнять у него его любимую, совершенную игрушку.