3. Не ваше дело

Он стоял на улице возле своей машины, прислонившись к дверце, и в очередной раз ждал опаздывающего Обито. Тот позвонил с час назад, бодро сообщив, что «буду минут через десять». Спустя полчаса пришла смс-ка с извинениями и туманным объяснением про «задержали в участке». Весь этот час Какаши и не думал вставать с дивана. Он знал. Знал, что так и будет. У Обито был свой, особый талант к опозданиям. Вчера это была старушка которой надо было помочь отнести покупки до дома, позавчера — внезапно нагрянувшая тетя, требующая помочь починить кран, хотя никакой тётки у Обито не было. Как-то раз он даже пробормотал, что «заблудился на жизненном пути». Но тогда он был изрядно пьян, и, возможно, так оно и было. Когда прошло еще минут пятнадцать, Какаши сдался, взял с полки книгу и вышел на улицу.Он вышел из подъезда, и его взгляд автоматически скользнул по припаркованным машинам, отметил тень в чужом окне, оценил группу подростков на лавочке. Не паранойя. Гигиена. Мир был полон случайных детонаторов, и его работа — гасить пожары до того, как они начнутся. Иногда ему казалось, что он тушит их и в собственной голове. Они должны были сегодня снова заехать в больницу, к Рин. Там, сидя на неудобном пластиковом стуле, он читал ей вслух. Не потому, что верил в чудеса или кому-то что-то доказывал. Просто ему казалось, что так — правильно. Рин любила читать им вслух, когда они были детьми в интернате, своим тихим, успокаивающим голосом заглушая уличный шум и их детские тревоги. Сбросив с себя флер ностальгических воспоминаний, Какаши боковым зрением заприметил движение. Его новая соседка. На пассажирском сиденье его машины лежали две коробки с теми самыми пирожными от нее. Сладкое он не любил — отдаст обе Обито. Тот был страшным сладкоежкой; удивительно, как ему удалось сохранить все зубы с таким пристрастием. Розовое пятно приближалось и на этот раз выглядело куда менее претенциозно, чем утром в своем деловом прикиде. На Сакуре был простой розовый спортивный костюм, а в руках она несла пакет с продуктами и... газовый баллон? — Вы все-таки решили поджечь мою дверь, Харуно-сан? — спросил он, чувствуя, как уголок его рта непроизвольно пополз вверх. Похоже, поддразнивать ее становилось для него новой вредной привычкой. Довольно забавной. — Не переживайте, я не живодерка, — парировала она, останавливаясь. — Мне слишком жалко будет вашего питомца. Ее взгляд скользнул по салону и зацепился за коробки с пирожными. — Собираетесь к Обито-сану? — спросила она, и в ее голосе прозвучала легкая, едва уловимая надежда. — Скорее, он должен вот-вот подойти, — устало вздохнул Какаши, бросая взгляд в сторону полицейского участка. — Легок на помине. Как по заказу, минуя прогулочные дорожки, по газону к ним шел сам виновник ожидания. Обито сиял и шустро перебирал ногами, даже не переодевшись, так и оставшись в полицейской форме. — Скажите, Хатаке-сан, — не унималась Сакура, — вы всегда такой саркастичный циник? — Только в присутствии такой очаровательной особы, — парировал он, не моргнув глазом. — Увы, не могу ответить тем же.— ее самодовольная улыбка сползла с его ответом. — Так сделайте, как я. Соврите. То, как ее лицо менялось от почти выигранной перепалки к осознанию поражения, вызывало у него почти искреннюю улыбку. Язык так и чесался добить, но в этот момент на его плечо опустилась тяжелая рука друга. — Ну что, поехали к Рин? — спросил Обито, его доброе лицо выглядело уставшим. В ответ он получил лишь краткий кивок. — Рин... это ваша девушка, Хатаке-сан? — снова раздался голос Сакуры. И он услышал в нем вызов, начало нового раунда их дуэли. Но по отношению к Рин он такого не позволит. — Это не ваше дело, — отрезал он, холодно и резко, прежде чем развернуться и скрыться в машине. Обито, закусив губу, перевел взгляд с хлопнувшей двери на слегка опешившую Сакуру, взвешивая правильность своего решения. — Это моя будущая жена, Сакура-чан, — сказал он наконец, и его голос прозвучал непривычно тихо и серьезно даже для него самого. — Она сейчас в больнице. Но вот-вот должна поправиться. Он подмигнул ей, пытаясь вернуть привычную легкость, и тоже сел в машину. Половину дороги до больницы они молчали. Из-за опоздания Обито они попали в вечернюю пробку. Какаши нервно постукивал пальцами по рулю и посматривал на часы на бортовом компьютере. Обито, стараясь разрядить обстановку, с восхищением уминал пирожные, наказывая Хатаке обязательно поблагодарить Сакуру за такой милый жест. Какаши лишь хмыкнул в ответ, глядя на бесконечную вереницу красных огней перед ними. Мысль о том, что эта розововолосая, язвительная и на удивление наблюдательная девушка теперь знает о Рин, вызывала у него странное, неприятное чувство. Как будто кто-то посторонний влез в его больное, тщательно скрываемое место. Времяпровождение в палате всегда было одинаковым, ритуалом, от малейшего отклонения от которого могло рухнуть и без того хрупкое равновесие. Сперва Обито рассказывал Рин последние новости. Он менял воду для цветов, которые сменял, как только те начинали вянуть — букеты обычно держались около недели. У него был свой личный поставщик в одном цветочном магазинчике, куда его периодически возил Какаши перед больницей. После того как Обито как-то раз рассказал молоденькой продавщице, для кого и почему так часто покупает цветы, ему стали делать скидку. Та же продавщица теперь постоянно пыталась выпросить у Обито номер телефона. «Вот глазастая, блин, — мысленно хмыкал Какаши. — Лучше бы Обито подтвердил, что букеты для него», — думал он, вспоминая, как та однажды предположила, что двое старых друзей — гей-парочка. Порой Какаши казалось, что у Обито не язык, а помело. Как его до сих пор не уволили из полиции, оставалось одной из величайших загадок мироздания. Сегодня в потоке новостей проскочило и упоминание о новой соседке. «А еще у Какаши появилась соседка! Очень милая и добрая девушка, она даже пирожных нам передала!» — весело доложил Обито бессознательному телу Рин. Какаши тут же метнул в него немой укоряющий взгляд, но было поздно. Теперь и эта розововолосая помеха знала о Рин. Казалось, даже воздух в палате на секунду сгустился от этой неосторожности. Когда всевозможные новости были исчерпаны, наступала его очередь. Какаши раскрывал книгу и начинал читать. В этот раз это была история о городе, где люди разучились смеяться, и о девочке, хранящей в старой шкатулке последний Смех своей бабушки. Его голос звучал ровно, монотонно, но в этой монотонности была своя, тщательно скрываемая нежность. Их ритуал прервала медсестра, мягко, но настойчиво объявив, что время для посещений закончилось. Они и так уже задержались дольше позволенного. Оба попрощались — Обито громко и с обещанием вернуться завтра, Какаши — коротким кивком — и вышли в пустой больничный коридор. На улице уже стемнело, город зажег свои ночные огни. Какаши молча подвез Обито до его новой квартиры — тот перебрался поближе к больнице, а свою старую, что была близь сгоревшего интерната «Узумаки» и полицейского участка, сдавал. Молчание в машине было тяжелым, но ни к чему не обязывающим — оба были поглощены своими мыслями. Вернувшись домой, Какаши привычным жестом надел поводок на ошейник Паккуна. Они вышли на короткую ночную прогулку. Пес, чувствуя глухую усталость хозяина, сам терся мордой о его ногу и тянул к подъезду, быстро справившись со своими делами. Он зашёл в квартиру, и тишина обрушилась на него тяжёлым, осязаемым грузом. Он не включил свет. Паккун, почуяв настроение, тихо поскулил. Какаши провёл рукой по его голове. «Всё в порядке, десант. Просто привыкаем обратно», — пробормотал он. «Привыкаем к тому, чтобы не чувствовать». Он открыл холодильник, посмотрел на полки, кастрюлька с супом, пачка яиц и три бутылки пива. Ужин. Идеально. Достаточно, чтобы не умереть с голоду, и недостаточно, чтобы это напоминало чью-то заботу. Он открутил крышку и сделал первый глоток, глядя в тёмное окно, в котором отражался его собственный взгляд. Поесть все таки надо. Какаши разогрел привычный мисо-суп, автоматически упаковал на завтра обед в ланч-бокс для работы и, наконец, плюхнулся на диван, чувствуя, как вес дня давит на плечи. Тут же его бок упруго подпер упитанный и довольный Паккун, требуя своей доли внимания. Казалось, вот он — момент, когда можно расслабиться, выдохнуть и позволить тишине убаюкать сознание. Но едва он закрыл глаза, как из-за стены донесся уже знакомый, ненавистный, оглушительный грохот кофемолки. Какаши медленно открыл глаза и уставился в стену, за которой обитало розовое воплощение его ночных кошмаров. — Кто, черт побери, пьет кофе в двенадцать часов ночи? — тихо, но с неподдельной яростью прошипел он в тишину своей квартиры. Паккун в ответ лишь жалобно хрюкнул, пряча морду в складках дивана. Он лёг на диван, лицом к стене, за которой теперь обитала она. Шум из её квартиры уже был слабым, но достаточным, чтобы заглушить другой шум — тот, что жил у него в голове. Вой сирен, треск огня, сдавленный стон. Он закрыл глаза. Лучше слушать, как соседка роняет что-то на пол, чем тишину, в которой так отчётливо слышно прошлое. *** Утро начиналось как обычно. Ровно и без сюрпризов. Подъем в одно и то же время, короткая прогулка с Паккуном, совмещенная с привычной, почти механической тренировкой на спортплощадке. Затем — дерьмовый кофейный напиток из автомата у магазина, который невозможно было назвать кофе, но который хоть как-то будил сознание. Потом — путь до работы на своей машине, под звуки утренних новостей по радио, которые он почти не слушал. В пожарном депо он принял пересменку у Асумы. Выслушал сводку о происшествиях за последние двое суток, уточнил о возможных неполадках в технике и оборудовании. Асума Сарутоби, старший другой смены, всегда передавал четко, без заминок и лишних слов, за что Какаши его ценил. Когда-то он сам начинал здесь, под его руководством. Они были почти ровесниками — Сарутоби был всего на два года старше, но его спокойная уверенность и опыт делали разницу куда более ощутимой. В комнате отдыха уже собрались парни из его расчета. Кто-то досматривал последние сны, подперев голову рукой, другие негромко перебрасывались шутками, обсуждая вчерашний футбол. Его появление встретили кивками и сдержанными, но доброжелательными «Привет, Какаши». Он ответил тем же, заняв свое привычное место у окна. Дежурство началось. Впереди были долгие двенадцать часов. Двенадцать часов нагнетающего, почти осязаемого ожидания. Двенадцать часов тишины, прерываемой лишь радиообменом и собственными мыслями. Двенадцать часов надежды на то, что за сегодня — ничего не случится.