5. На всякий пожарный

Какаши уже добрых полчаса лежал на диване и слушал отборный, многоэтажный концерт, доносящийся из-за стены. Звукоизоляция в этой новостройке была издевательством, но до появления розоволосой соседки он воспринимал это как должное. Теперь же, казалось, каждое ее эмоциональное движение транслировалось прямо ему в мозг. Сперва это была яростная, но однообразная ругань, затем — отчаянные переговоры с кем-то по телефону, голос которого, хоть и неразборчивый, был слышен даже сквозь бетон, и вот, наконец, гробовая тишина, с редкими приглушенными всхлипами. «В следующий же выходной, — мысленно пообещал он себе, глядя в потолок, — я перетяну этот чертов диван к противоположной стене». Он пришел после сложной смены — два вызова, оба не смертельные, но нервные и грязные. На языке до сих пор был привкус гари. Сначала — ДТП, где пришлось полчаса выковыривать испуганного, но невредимого кота из-под развороченного сиденья. Потом — задымление в подвале многоэтажки из-за замыкания в щитке. Весь расчет вернулся пропахший гарью и уставший не столько от работы, сколько от адреналина и чувства, что в любой момент могло стать в разы хуже. Он долго стоял под душем, пытаясь смыть с кожи въедливый запах дыма и чужого страха. Горячая вода не помогала снять остаточное напряжение, которое всегда накапливалось после смены, когда опасность миновала, а тело всё еще было готово к рывку. В такие моменты Какаши особенно ценил тишину своей квартиры — это была его крепость, его вакуум, где можно было отключиться от внешнего мира и, что важнее, от собственных, нежеланных чувств. И вот, дома, вместо тишины и отдыха — этот спектакль. Сначала он даже позабавился, отвлекаясь от навязчивых образов дня. Но когда в ход пошли настоящие, горькие всхлипы, а затем и тихий, безнадежный плач, терпение лопнуло. Этот плач был хуже сирены. Он пробивал его тщательно возведенную стену цинизма и резонировал с той самой подавленной болью, которую он носил в себе со времен трагедии Рин. Слушать шахту лифта было приятнее. Он перевернулся на бок, пытаясь заткнуть уши подушкой, но тут его взгляд упал на Паккуна. Пес сидел напротив дивана, уткнувшись мордой в сложенные передние лапы, и смотрел на хозяина. Смотрел своим влажным, карим, невероятно выразительным взглядом, в котором читалось столько немого укора и собачьего сострадания, что это было похоже на взгляд его собственной пробудившейся совести. — Предатель, — беззлобно огрызнулся Какаши, отводя глаза. Паккун в ответ лишь тихо хрюкнул и продолжил свой молчаливый суд. — Не смотри на меня так, — прошипел Какаши. — Моя работа — тушить пожары, а не чинить чужие эмоции или бытовую технику. Я слишком устал, чтобы заниматься чужими проблемами, когда мои собственные... Он оборвал себя, потому что Паккун не издал ни звука, но продолжал смотреть, как будто знал, что эта «розововолосая бестия» — единственный шанс Какаши хоть немного отвлечься от внутреннего мрака. С громким, театральным вздохом Какаши поднялся с дивана и поплелся в кладовку, к старому пластиковому ящику с инструментами. Он откинул крышку, и его взгляд упал на аккуратный кожаный чехол с набором отверток. Подарок Рин. «На всякий пожарный, — сказала она тогда, вручая его. — Мало ли что сломается в твоей берлоге». Как и многие вещи, подаренные Рин, этот набор остался нетронутым, законсервированный вместе с его болью. Он взял чехол, ощущая знакомую тяжесть в руке, и снова взглянул на Паккуна. Тот продолжал буравить его своим неизменным взглядом, полным ожидания. — Ладно, ладно, — сдался Какаши. — Иду, иду спасать розоволосую бестию. Но исключительно ради тишины. Чтобы не сгорел мой дом, и чтобы ты, старый ворчун, наконец-то заснул. С этим набором в кармане и тяжким ощущением, что он делает что-то глупое против своей воли, он вышел в коридор и постучал в соседнюю дверь. Ему очень не хотелось, чтобы его тихое, предсказуемое существование снова перевернулось с ног на голову. Но, похоже, с появлением Сакуры Харуно у него просто не было выбора. После осмотра её места “трагедии”, пришлось вернуться к себе и поискать запасную розетку. Покопавшись в закромах, он нашел ту, что когда-то покупал про запас еще для интерната. Запасная вилка нашлась там же, в коробке с надписью «Разное», пожелтевшей от времени. Провозившись в квартире Харуно с час, пока та крутилась вокруг и только мешала, настойчиво предлагая свою помощь, он наконец закончил. Его профессиональное чутье моментально определило масштаб проблемы: пластик был оплавлен, и это было на грани возгорания. Эта женщина, со всем ее высшим образованием, была опасно безалаберна. Он отчитывал ее ровным, сухим тоном, не потому, что был циником, а потому, что это была его работа: объяснить людям, насколько близко они подошли к катастрофе. Но в ее расширенных от ужаса глазах не было ни грамма колкости, только чистое осознание опасности. И это его слегка обезоружило. Вернувшись к себе, он с облегчением плюхнулся на стул в прихожей. — Ну что, доволен? — спросил он у Паккуна, снимая тапочки. Пес, свернувшийся калачиком на его тапках, тихо, но очень уверенно рявкнул в ответ, виляя обрубком хвоста. Спать уже не хотелось. Адреналин от ремонта и остаточное напряжение дня не отпускали. Он полистал каналы на телевизоре, поймал концовку какого-то боевика из своего детства. «Я вернусь», — повторил он шепотом вместе с умирающим на экране киборгом. Следом началась какая-то мелодрама о высоких чувствах и низких страстях. С громким фырком он выключил телевизор. — Согласен, — поддакнул Паккун своим тихим, сопящим похрюкиванием. Решив, что раз уж сон бежит от него как ошпаренный, можно потратить время с пользой, Какаши запустил компьютер и снова открыл свою папку с расследованием. Ему было противно, что он продолжает это дело. Оно было личным, грязным и выходило за рамки его полномочий. Это было нечестно по отношению к его долгу, к его тихой, безопасной жизни. Но каждый раз, когда он вспоминал лицо Рин, он понимал, что просто не может остановиться. Он был должен ей. Должен Обито. Должен своей совести. Глаза быстро пробежались по последним сводкам, которые он внес после вчерашней встречи с Обито. Один пункт зацепил взгляд: «Жители дома №39 на Старой улице в районе интерната организовали ночные дежурства, считая, что недавний пожар был умышленным поджогом. Они обвиняют застройщика ЖК «Учиха, Труд, Май», с которым у них есть конфликт по условиям расселения, и ссылаются на предыдущие угрозы. Инцидент вызвал беспокойство и у жителей соседних старых домов, которые также попадают под снос для строительства нового жилого комплекса.» Это были серьезные обвинения. Но он, профессионал, не мог удовлетвориться простым обвинением в жадности. Логика упрямо твердила: клан Учиха не занимался тогда застройкой этого района. Они выиграли эти торги только в начале августа, уже после пожара. До этого в том районе территория “принадлежала “Хьюга”. Предугадать решение торгов невозможно. Так ведь? Какаши потер переносицу, пытаясь структурировать хаос. Версия "Учиха-жадность" была слишком прямолинейной и противоречила срокам. Если бы они хотели поджечь, они бы сделали это уже после победы в торгах, когда пожар давал бы им прямое преимущество. Он открыл отчет о торгах. Хьюга владели этим участком долгое время, но продали его Учихе по цене, которая выглядела подозрительно низкой. Почему? Просто так они не отдали бы лакомый кусок земли. Какаши почувствовал, как в его мозгу начинает выстраиваться новая, более сложная и опасная картина. Он вспомнил слухи, которые Обито недавно сбрасывал ему в личные сообщения — о том, что клан Хьюга находится на грани краха из-за серии неудачных инвестиций и некоего внутреннего конфликта. Какаши откинулся на спинку стула. Его паранойя, с которой он всегда жил, теперь казалась оправданной. Он только что нащупал тонкую нить, связывающую два самых могущественных клана города в преступном сговоре. Это было уже не просто расследование пожара. Это было копание под самое основание системы. Он набрал на клавиатуре сложную комбинацию, чтобы временно отключить сетевое соединение. Когда в дверь негромко, но настойчиво постучали, Какаши вздрогнул, вырванный из водоворота подозрений. Мгновенной, вышколенной реакцией он свернул все окна на мониторе, оставив лишь безобидный рабочий стол. Палец уже потянулся к комбинации клавиш для перезагрузки, чтобы войти в режим выбора пользователя, но он остановился. Паранойя? Возможно. Но в его голове уже звучал другой, более бытовой мотив. Он узнал этот стук — он был слишком интеллигентным и настойчивым. За дверью оказалась Харуно. И в ее руках дымились две чашки кофе. От которых уже тянулся тот самый знакомый, насыщенный аромат, который он слышал по утрам и который так бесил его. Сейчас этот аромат был похож на приглашение к перемирию. — Миленько, — только и смог выдохнуть Какаши, отступая и пропуская неожиданную гостью в свою квартиру. Он чувствовал себя пойманным, застигнутым врасплох. Его циничное, изолированное пространство было нарушено. Паккун, предатель, тут же подбежал к ней, радостно похрюкивая и виляя задом. Какаши молча закрыл дверь, понимая, что его вечер, как и его расследование, принял самый неожиданный и, возможно, необратимый поворот. Он принял чашку с черным американо, ощутив исходящий от нее приятный жар. Во второй, что она оставила себе, плескался кофе со взбитым молоком и замысловатым узором. «Интересно, она действовала наобум, или Обито умудрился и мои предпочтения выболтать?» — пронеслось в голове. Мысль о друге вызвала знакомое, едкое чувство. То, что он периодически видел их вместе — то возле его двери, где они трепались как старые приятели, то возле его машины, где они обменивались какими-то пакетами (сладким, как он позже выяснил) — это вызывало в нем какую-то глупую, детскую ревность и нелепое чувство собственничества. Это его друг. Почти брат. И у этого друга, почти брата, есть возлюбленная, лежащая в коме. Обито, какого хрена? Хатаке чувствовал себя мерзавцем. Он должен был радоваться, что Обито нашел утешение и дружбу, но вместо этого его коробило. Почему? Потому что Сакура Харуно, со всей ее яркостью и жизненной энергией, была идеальной иллюстрацией того, что Обито может идти дальше, пока сам Какаши застрял в прошлом. Обито нашел себе "якорь" в реальном мире, а Какаши продолжал прятаться. Когда он в прошлый раз попытался выяснить, что за дружба у них завязалась, Обито лишь отмахнулся, заявив, что Какаши все не так понял, и вообще, он знает один секрет о Харуно, о котором ему «ни за что не расскажет». Это заявление привело к тому, что по пути в больницу Какаши устроил в машине настоящий допрос с пристрастием. Выяснилось, что дальний родственник Обито, Саске, учится с ней в одном университете, и она через Обито пытается «прощупать почву» на его счет. Сам Обито о той ветви семьи знал мало — после смерти бабушки его потаскали по разным родственникам, пока он не оказался в интернате «Узумаки», никому не нужный, пока не нашел себя в полиции. А сейчас эта самая «розоволосая бестия», источник его головной боли и ночного кофе, сидела на его диване, на том самом месте, где обычно разваливался Обито. Она ела печенье из жестяной банки, которую он обычно доставал для друга, и пила кофе, который принесла в качестве чего? Примирения? Благодарности за починенную розетку? Или это была ее подсознательная попытка занять место в его жизни, вытеснив из нее прежних людей? Язык так и чесался сказать что-нибудь едкое, поставить её на место, восстановить хоть какую-то дистанцию. Но чашка в его руке была идеальной температуры, а аромат кофе — настолько превосходил ту бурду из автомата, что слова застряли в горле, застигнутые предательским ощущением комфорта. Он сделал глубокий вдох. Кофе был не просто хорош. Он был идеальным, с нужной горчинкой, которая, казалось, смывала всю горечь его долгого, тяжелого дня. Паккун, устроившись у её ног и блаженно закатывая глаза от того, как она чешет ему за ухом, казалось, целиком и полностью одобрял это вторжение. Какаши молча отхлебнул глоток, чувствуя, как тёплая горечь разливается по усталому телу, и сдался. По крайней мере, на время этого кофе.