6. Эротика и Пламя

Она сидела на его диване, который, судя по вмятине посередине и смятому в угол одеялу, служил еще и кроватью, и украдкой рассматривала зеркальное отражение своей студии в темном экране телевизора. Квартира была... типично мужской. Холостяцкая берлога. «Пристанище сексиста». Ну, насчет последнего она, конечно, погорячилась — иначе он вряд ли бы стал возиться с ее розеткой. Или как раз помощь «слабому полу» — это и есть проявление сексизма? Какаши Хатаке был загадкой, которую хотелось разложить на составляющие. При этом он был предельно аккуратен: книги стояли ровными стопками, полка под телевизором была очищена от пыли, а на кухне царил почти стерильный порядок. Это не вязалось с его цинизмом, как и тот сентиментальный взгляд, который он бросил на свой ящик с инструментами. Сакура чувствовала себя нарушителем в этой клинически стерильной квартире. Она старалась дышать тише, чтобы не потревожить его покой, который, очевидно, был для него священен. Из мыслей о запутанном характере соседа ее вывел его же голос. — Итак... — он сделал еще один глоток и поставил чашку на низкий журнальный столик, — кофе и правда хорош. — А я предлагала зайти на него еще месяц назад, — самодовольная улыбка тут же отразилась на ее лице, но быстро сменилась более серьезным выражением. — Кстати, про тот раз... — она замялась, пытаясь собрать мысль в одно вежливое предложение. — Я не знала о ситуации с вашей подругой, и прошу прощения за те… — Вы не знали, и поэтому не надо извиняться, — перебил он ее, и его голос прозвучал резко, почти металлически. Он внимательно разглядывал ее через чуть прищуренные глаза, и от этого взгляда становилось не по себе. — Но впредь попрошу воздержаться от любых едких слов в адрес этого человека. Вам не дано судить о том, через что ей пришлось пройти. То, что Какаши не произнес даже имени Рин, смутило Сакуру еще сильнее. Она замерла на диване, невольно активнее почесывая пузо Паккуну, который уже лежал на спине, задрав лапы, и шумно дышал, прерываясь на счастливые, похрюкивающие вздохи. — У вас, я смотрю, много книг господина Огаты, — попыталась она сменить тему, кивая на аккуратные стопки на полке под телевизором. Отчаянная попытка вернуться на нейтральную территорию. — Еще с детства его поклонник, — ответил Хатаке своей обычной флегматичной манерой, и, кажется, впервые за долгое время она не услышала в его словах привычной колкости. — С детства? — удивилась Сакура. — Не знала, что дедуля Джирайя писал книги для детей. Я всегда думала, он пишет исключительно сентиментальные романы, полные трагических страстей. Пока беседа текла столь безобидно, хотелось хоть немного разбавить давящую тишину. Свой кофе она уже допила. Его чашка была еще наполовину полна. — Не писал, — парировал Какаши, и в его серых глазах вспыхнула опасная, знакомая искорка. — У него только один жанр, которому он верен с самой первой книги. И поверьте, этот жанр далёк от сентиментальных романов. Сакура почувствовала, будто ей прилетело самым толстым томом «Ича-Ича Парадиз» прямиком между бровей. Она поперхнулась несуществующим кофе. Она знала о скандальной популярности Джирайи. Она просто никогда не ассоциировала эту литературу с этим человеком. Какаши Хатаке, флегматичный циник, читающий эротическую литературу? Это был разрыв шаблона. — Вы использовали такое обращение, будто знаете его лично, но не в курсе о его... творчестве? — продолжил он, наслаждаясь ее смущением. Его голос был мягким, но в нем звучал явный, отточенный триумф. — Мы знакомы, я знаю его с детства! — выпалила она, и тут же осознала, как гордо брошенная фраза, на фоне его предыдущего признания, звучала смехотворно. Она чувствовала, как ее шея и щеки покрываются предательскими алыми пятнами. Фиаско. Полное и безоговорочное. Она выглядела сейчас как смущенная школьница, пойманная за чтением под одеялом. Какаши, похоже, получил полное возмещение за все утренние шумы, которые ей удалось ему устроить. Какаши медленно отпил еще глоток кофе, и ей показалось, что уголок его рта изогнулся в подобии улыбки. Он явно выиграл этот раунд. — Он крестный отец моего друга детства! — выпалила она в сердцах, чувствуя, как жар от стыда сменяется жаром от возмущения. — Хорошие у вас связи появляются в городе, госпожа Харуно, — тянул он слова, и каждый слог был отточен, как лезвие. — С одной стороны — меценат, писатель, с другой — один из наследников одного из крупнейших застройщиков. Вы, безусловно, умеете выбирать себе окружение. Сакура почувствовала острый укол предательства. «Обито-кун проболтался ему!» — пронеслось в голове. Этот болтливый, добродушный полицейский, которому она доверилась, оказался обычным сплетником. — Уверен, ваша карьера пойдет в гору, — закончил он, и, к её удивлению, в последних словах уже не было привычной иронии. Будто он констатировал холодный, неоспоримый факт. Желая любой ценой вернуть разговор в человеческое русло, а не продолжать этот обмен ядовитыми колкостями, она спросила: — А какая у вас специализация, кстати? — Юриспруденция. Но работаю я не по специальности. Он допил свой кофе одним последним глотком и поднялся с кресла. Затем протянул ей пустую кружку — жест, не оставляющий сомнений в том, что аудиенция окончена. — Рад был пообщаться, Сакура-сан, но у меня был крайне тяжелый день. Никакой кофе не даст мне остаться в этом кресле в ближайшие пять минут. Вот так. Быстро, вежливо и безапелляционно он выпроводил её из своей квартиры, словно только что не сидел с ней на одном диване и не слушал её сбивчивые извинения. Он, несомненно, был мастером по созданию дистанции. Не успевший слететь с губ вопрос — «а кем же вы работаете?» — так и застыл в сознании. Кем может работать такой человек? С его телом, с его пронзительным, всё видящим взглядом, с этой странной смесью цинизма и скрытой компетентности? В его движениях была выученная точность, в осанке — готовность к действию. Обычный юрист? Обычный офисный работник? Нет. Это была поза человека, привыкшего находиться в напряжении, привыкшего принимать решения за секунду. Наверняка, каким-нибудь бойцом спецслужб или наёмником. Только так. Сакура фыркнула, с силой оттирая чашки в раковине у себя на кухне. Затем она скривила лицо в самую ядовитую гримасу, какую только могла изобразить, и адресовала её прямо через стену тому, кто сейчас спал по ту сторону. Стену, которая, к её глубочайшему сожалению, не позволяла адресату увидеть это немое, но говорящее за себя послание. Она не могла успокоиться. Вся эта встреча была похожа на экзамен, который она с треском провалила. Он видел ее насквозь, выставил напоказ ее связи (Джирайя, Саске) и при этом остался полностью непроницаем сам. У нее не было никаких зацепок о нем. На следующее утро у неё была первая самостоятельная лабораторная работа с первокурсниками. Сакура еле держалась на ногах. Голова гудела от недосыпа — она просидела полночь, безуспешно пытаясь в интернете выяснить, кем же мог быть её неоднозначный сосед. Результаты были скудными: несколько сводок о выигранных делах на заре карьеры и один громкий провальный процесс. После этого — ничего. «Может, и вправду спецназовец», — с раздражением подумала она, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Она с трудом сфокусировалась на объяснении темы. Первокурсники были шумными, неловкими, и она чувствовала, что теряет контроль над аудиторией, над реактивами, над всем происходящим. Погружённая в мысли о запутанном характере соседа, она на автопилоте потянулась к полке с реактивами. Её рука привычно взяла склянку с белым порошком, стоявшую чуть в стороне от основных, на листке бумаги с которой было что-то неразборчиво нацарапано карандашом. "Наверное, новая партия", — мелькнуло у неё в голове. Именно эта небрежная уверенность и сыграла с ней злую шутку. Она пропустила мимо ушей тревожные изменения в колбе. Химическая реакция, о которой она предупреждала студентов всего пятнадцатью минутами ранее, пошла не по плану. Слишком быстро. Слишком неконтролируемо. Сначала в ушах возник оглушительный звон, заглушивший всё вокруг, а не просто ожидаемое шипение. И почти сразу стол перед ней окутал едкий дым. По всему зданию громыхнул сигнал тревоги, призывающий к эвакуации. А Сакура стояла как вкопанная, загипнотизированная слабым, но ядовитым пламенем, ползущим по лабораторному столу. Ее мозг, обученный кризисным ситуациям, замер. Стыд, ужас и осознание того, что это ее первая самостоятельная работа, смешались в парализующий коктейль. Она не могла пошевелиться. —Харуно, очнись! Резкий окрик и хлопок вырвали её из ступора. Хината, её тихая и застенчивая знакомая, действовала с невероятной решимостью. Она сорвала с стены огнетушитель и, не колеблясь, окатила стол белой пеной и порошком, залив пламя. Часть содержимого попала и на Сакуру, осыпав её волосы и халат белым налётом. Не тратя времени, Хината схватила её за руку. — Нам нужно выйти! Сейчас же! Она буквально потащила ошеломлённую Сакуру по коридору, подгоняя растерявшихся студентов, и на ходу одним пальцем отправляла сообщение ректору. Такой решительной Сакура не видела её никогда и в первые секунды даже подумала, не контузило ли её от небольшой взрывной волны. Нет, не контузило. Потому что увесистую затрещину, которую она получила, уже стоя на улице, от разгневанной Цунаде, она прочувствовала в полной мере. Удар был стремительным и точным. Боль была пронзительной, но она, кажется, вернула Сакуру к реальности. — ИДИОТКА! — прогремел голос ректора. — Ты могла всех нас поднять на воздух! С какой стати ты использовала этот реагент? Я видела протокол — для работы нужен был карбонат аммония! А ты взяла бог знает что! Твоя невнимательность недопустима! — Но... он стоял на полке... — попыталась было оправдаться Сакура, глотая порошок, осыпавший ее рот. — Это личные запасы Якуши! Он подписывал все свои образцы! Ты что, не смотришь?! Они были помечены. ВСЕГДА проверяй маркировку! Кабуто, который стоял в стороне и о чем-то разговаривал с Неджи, обернулся на упоминание своего имени, хмурясь. На его лице не было паники или сожаления, только холодное раздражение от того, что его личные запасы оказались втянуты в этот балаган. Часть студентов, благоразумно прихвативших вещи, уже отпустили. Другие, застигнутые сигналом на спортивных занятиях или, как её лаборанты, стояли в стороне и ждали, когда можно будет вернуться в здание за своими вещами. Все они теперь смотрели на неё, белую от пороха и красную от стыда. И в этот самый момент, завершающий её унижение, к зданию, воя сиреной и мигая красным, подъехала пожарная машина. Дверь кабины открылась, и из неё, на ходу натягивая каску, легко спрыгнул на асфальт... он. Её сосед. Его взгляд скользнул по дымящемуся фасаду, по собравшейся толпе, по грозной фигуре Цунаде и, наконец, остановился на ней. На Сакуре, стоящей в центре этого позора, осыпанной порохом из огнетушителя, с горящим от стыда лицом. У него была каска, идеальная форма и выверенная осанка. Это был не юрист, не наемник. Это был спасатель. В тот миг ей показалось, что земля ушла у неё из-под ног. Все её вчерашние догадки о «спецназовце» оказались жалкой пародией на правду.