Лабиринт…

На следующее утро за завтраком в тишину, нарушаемую лишь стуком ложек, врезался негромкий, но твёрдый голос индуса. — Я Уинстон, вспомнил, как зовут. Он смотрел не на нас, а на свои руки, лежавшие на стола. В его глазах светилась не радость, а скорее глубокое облегчение, как если бы он наконец-то нашёл критически важную деталь в сложном механизме. Простое заявление повисло в воздухе, и на миг всем показалось, что в Глейде стало на одного чужого меньше, а на одного своего – больше. Минхо, едва проглотив последний кусок лепёшки, тут же объявил: — А я сегодня иду в лабиринт. Хватит сидеть в четырёх стенах. Алби, не отрываясь от своей тарелки, покачал головой. — Не сегодня. Сегодня ты мне нужен здесь. И ты тоже, Ньют. После завтрака остаётесь. Уинстон, ты иди со всеми, доделывать смотровую на дереве. И будьте осторожнее, крепления в прошлый раз шатались. Когда все разошлись и на кухне остался один пухляш, Алби обвёл взглядом оставшихся: меня, Ньюта и Минхо. — Мира, покажи им, пора. Я кивнула, и повела их не к воротам, а вглубь Глейда, мимо своего сада, к дальнему углу у самой стены, где за густыми зарослями, скрывался узкий, почти незаметный проход. Шанс, шедший рядом, прижал уши и заскулил, но не остановился. За лесом стояла круглая, похожая на гигантский улей, лачуга из глины, камня и спрессованной травы. Её построили ещё при Лео. Я отошла в сторону позволяя Алби отодвинуть тяжёлую дверь на кожаных петлях, скрип был таким же, каким я его помнила. Внутри пахло пылью, сухим деревом, старой бумагой и… памятью. Свет из маленького оконца выхватывал из полумрака знакомое до боли зрелище. Стены были сплошь завешаны листами. Чертежи, карты, безумные схемы и аккуратные заметки. А в центре, на массивном каменном столе, стоял макет. В его сердце – наш Глейд, каким он был год назад, меньше и пустыннее. А вокруг нарастающие, как кошмар, стены лабиринта. Работа была незавершённой. Лео и первый Бегун, чьё имя я стёрла из памяти, чтобы не сойти с ума, не успели закончить. — Этого не было в списках, — тихо констатировал Ньют, его взгляд уже впивался в детали, рука проходила по пыльным стопкам бумаг и книг. — Этого никто не присылал, — сказала я. — Это делали они. Те, кто был до вас. Начали карту. Я… я знала, где она. Но одной её вести было бессмысленно. Минхо, затаив дыхание, подошёл к столу. Он водил пальцем в сантиметре над глиняными стенами, его глаза метались по коридорам. — Значит, не с нуля… Здесь, смотри, уже намечены сектора… И обозначения… Он повернулся к стенам, к листам с пометками, и его взгляд стал острым, голодным. — Это же система! Примитивная, но система! — Они называли это «Картографной», здесь работали бегуны прошлой колонии. Лео говорил, что секрет в закономерностях. Они их искали. — И не нашли, — безжалостно добавил Алби, стоявший в дверях. — Но ты права. Одной вести бессмысленно. Теперь нас больше. Вернее, — он посмотрел на Минхо и Ньюта, — теперь есть кому бежать и есть кому думать. Мы пробыли там больше нескольких часов. Я показывала им условные обозначения, расшифровывала кривые строчки знакомого почерка, показывала маленькие крестики в дальних секторах. Каждый такой крестик заставлял меня внутренне содрогнуться, места с повышенной опасностью, возможно где-то там они обрели покой. Ньют молча впитывал всё, его ум уже раскладывал информацию по полочкам, выстраивая гипотезы. — Значит, в лабиринт завтра, — заключил Минхо, но теперь в его голосе не было безрассудства, а была холодная решимость. — Короткие вылазки. Освоиться. Сверяться с этим, — он кивнул на макет и на стены. — И дополнять. Первый приоритет подтвердить или опровергнуть эти данные, — добавил Ньют. — и найти точку отсчёта. Если их карта верна хотя бы частично, это сэкономит месяцы. Я просто кивнула. План был рождён не на пустом месте. Он вырастал из усилий тех, кто был до нас. Впервые за долгое время я почувствовала не груз одиночества, а тяжесть общей цели. Когда мы вышли, дневной свет резал глаза. Мы молча шли обратно, и это молчание было сосредоточенным, полным невысказанных мыслей и планов. И тут наш покой взорвался. К нам, спотыкаясь и размахивая руками, бежал Пухляш, на лице застыл ужас. — Беда! На смотровой… балка! Рухнула! Высокий… он Уинстона оттолкнул, а сам… его придавило! Дальше был бег, крики, пыль. Мы застали картину: Рыжий и Уинстон, оба в царапинах, пытались приподнять тяжёлый деревянный настил. Из-под него торчала рука в разорванном рукаве. Вместе, с помощью Алби и Минхо, они сдвинули груз. Парень лежал без движения. Я упала на колени, руки сами вспомнили все проверки. Пульс… есть. Дыхание… тяжёлое, но есть. Сознание плавало — он застонал, когда я осторожно дотрагивалась до страшного багрового вздутия на спине. Ушиб, возможно, трещина, но не перелом. Повезло. — Помогите перевернуть на бок, осторожно! Пока Ньют и Алби делали это, я уже доставала из сумки банку с мятно-сальной мазью. И вот, когда я начала накладывать прохладную массу на горящую кожу, он внезапно схватил моё запястье. Его пальцы были слабыми, но порывистыми. Он открыл глаза, полные не боли, а дикого, животного прозрения, и выкрикнул хрипло, на всю поляну: — Галли! Меня зовут Галли! В этом крике было столько силы, что, казалось, он одним рыком отогнал боль. Это имя вырвалось из него вместе с инстинктом самопожертвования, который заставил толкнуть Уинстона. Уинстон, всё ещё дрожа, прошептал. — Спасибо, Галли. И тогда по лицу большого, всегда угрюмого парня пробежала гримаса, больше похожая на оскал, но в его глазах мелькнуло что-то вроде облегчения. Он кивнул и наконец позволил себе отключиться. Я быстро закончила перевязку. Теперь у нас был Уинстон. И Галли. И карта, которую нужно было закончить за тех, кто не смог. И лабиринт, ждущий завтра. День, начавшийся с обретения имени, закончился спасением и обретением другого имени. Мы медленно, очень медленно, но переставали быть толпой. Мы становились тем, что предыдущая колония не успела достроить: командой. _____ Галли осторожно перенесли в лечебницу. Каждый его тихий стон отзывался щемящей болью где-то под рёбрами. Уложив его на койку, я снова проверила пульс, закатала ему рукав и начала готовить крепкий отвар из коры ивы и ромашки, чтобы и воспаление снять, и боль притупить, и сон дать целительный. Остаток дня прошёл в полумраке лечебницы, в ритме смены прохладных компрессов, тихого бормотания Уинстона (он отказался уходить, устроившись на полу у койки с книгой по механике, которую нашёл в ящиках) и ровного, тяжёлого дыхания Галли. Шанс лежал у порога, время от времени поднимая голову и прислушиваясь к звукам лагеря, будто стоял на часах. Пухляш принёс обед, куриную похлёбку и чай. Мы поели молча. Я чувствовала на себе взгляд Алби, стоявшего в дверях. Он ничего не сказал, лишь кивнул, видя, что ситуация под контролем, и ушёл, оставив нас в нашей тихой, пахнущей травами и болью вселенной. К вечеру Галли пришёл в себя более основательно. Боль была написана крупными буквами на его лице, но в глазах уже был не испуг, а привычное, глухое упрямство. — Скверно получилось, — хрипло бросил он в пространство. — Зато Уинстон цел, — отозвалась я, подавая ему чашку с отваром. — И имя вспомнил. Не самый плохой итог дня. Он молча выпил, скривился от горечи, но кивнул. Словно признавая некую внутреннюю арифметику, травма в обмен на имя и спасённую жизнь – приемлемый баланс. Я осталась в лечебнице на ночь, устроившись на скрипучей табуретке. Сон приходил урывками, перемежаясь с проверкой дыхания пациента и шорохами ночного Глейда. Перед рассветом, когда серый свет только начал размывать очертания окон, я встала, чувствуя тяжесть во всем теле, но странную ясность в голове. Сегодняшний день был слишком важен, чтобы доверять его утренней суете. Тихо, чтобы не разбудить Галли и Уинстона, который так и просидел всю ночь, склонившись над чертежами, я выскользнула наружу. Воздух был леденяще чист, роса серебрилась на траве. Шанс, потягиваясь, пошёл за мной. На кухне я растопила очаг, сварила густую, сытную кашу с остатками вчерашнего мяса и поставила крепкий чай из трав, собранных ещё пару месяцев назад. Запах еды и дыма должен был стать лучшим будильником. Затем я пошла будить остальных. Сначала к Ньюту. Он спал, на новых гамаках, лицо в свете утреннего солнца казалось удивительно молодым и беззащитным. Я осторожно тронула его за плечо. — Ньют. Пора. Ворота скоро откроются. Он открыл глаза мгновенно, без намёка на сонливость. Взгляд был сразу ясным, острым. Он кивнул, ничего не говоря, и начал одеваться. Минхо я нашла уже бодрствующим. Он не спал, а сидел на краю лавки около главного дома, натирая кожаную обёртку на рукояти ножа. Его поза излучала сдержанную, почти звериную энергию. — Готов? — спросила я просто. — Родился готовым, — парировал он, но в его улыбке не было бравады, лишь сосредоточенность. Алби ждал нас уже на кухне, прихлёбывая первый чай. Мы позавтракали быстро, почти не разговаривая. Каждое движение, каждый взгляд были наполнены общим пониманием значимости момента. Это была не просто пробежка. Это было начало исполнения долга перед теми, чьи имена были накрестах у магильника, и перед теми, кто спал сейчас в своих койках, не ведая, какую цену мы можем заплатить за знание. Когда первые лучи солнца окрасили верхушки каменных стен в розовый цвет, мы вчетвером вышли к воротам. Шанс шёл следом, настороженный и серьёзный. Гигантские каменные плиты стояли немыми и недвижимыми, но воздух перед ними уже вибрировал от скрытого напряжения, будто перед грозой. Мы молча стояли у самых ворот, вглядываясь в щель между створками. Алби скрестил руки на груди, его лицо было каменной маской старого солдата. Я чувствовала, как у меня в животе всё сжалось в холодный комок. Но я стояла прямо. С глухим, заставляющим содрогнуться скрежетом, который никогда не станет привычным, ворота начали медленно расходиться. Из чёрного провала потянуло запахом старого камня, сырости и чего-то незнакомого, металлического. Минхо сделал шаг вперёд, поправляя на себе лёгкий ранец с водой, верёвкой и меловыми камнями для пометок. Ньют стоял рядом, его глаза сканировали открывающийся коридор, уже мысленно нанося первые детали на внутреннюю карту. — Полдня, — жёстко напомнил Алби, его голос прозвучал громко в наступившей тишине после скрежета. — Не дальше зоны изгиба. Запомнить всё. И вернуться. Оба. — Оба, — повторил Ньют, скорее для себя. Минхо лишь кивнул, его взгляд уже был там, впереди, в серых сумерках лабиринта. Они переглянулись – стремительный, как клинок, Минхо и сдержанный, как глубокий омут, Ньют. Кивок. И они пошли. Сначала шагом, разминочно, а потом, слившись с тенями у первой же развилки, перешли на лёгкий, экономичный бег. Два силуэта, такие разные, но уже движущиеся в едином ритме, растворились в каменных глотках прохода. Мы с Алби стояли ещё долго, уже не видя их, просто глядя в зияющий, молчаливый проём. Шанс сел у моих ног, устремив взгляд туда же, и тихо заворчал, будто разговаривая с невидимой угрозой. — Пойдем, — наконец сказал Алби, голос его звучал устало. — У тебя ещё один пациент. А им… им теперь нужно время. Я кивнула, в последний раз бросив взгляд в чёрную пасть ворот, где только что исчезли двое наших, и повернулась к лагерю. День начался. Самый долгий день. _____ Мы с Алби молча вернулись в лагерь. Звук наших шагов по утоптанной земле казался неестественно громким после леденящей тишины у ворот. Воздух в Глейде был тем же пахло дымом, землёй, скошенной травой, но теперь он словно был разрежен. Главное событие дня уже случилось где-то там, за каменной громадой, и нам оставалось только ждать. — Я в кузницу, — бросил Алби, не глядя на меня. — Нужно доделать те крепления. Чтобы больше никто… — Он не договорил, лишь сжал кулаки и зашагал прочь, к низкому строению. Я же направилась в лечебницу. Шанс, как тень, скользнул за мной внутрь и сразу улёгся на своё привычное место у койки Галли, свернувшись калачиком и положив голову на лапы. Его присутствие было почти осязаемым, словно живой, тёплый оберег. Галли спал, его дыхание стало ровнее, но лицо по-прежнему было испещрено морщинами боли даже в забытьи. Уинстон, напротив, сидел на табурете, склонившись над листом бумаги, на котором с почти математической точностью вычерчивал схему смотровой площадки, отмечая слабые узлы и варианты усиления. Он поднял на меня взгляд, и в его глазах читался немой вопрос. — Ушли, — коротко ответила я, снимая с полки банку с мазью. — Полдня должны быть и назад. Он кивнул и снова углубился в чертежи, но теперь его движения стали более резкими, словно в каждом штрихе карандаша он пытался загнать беспокойство. День потянулся, разбитый на ритуалы. Смена компресса. Приготовление отвара. Проверка пульса и температуры у Галли. Он проснулся к полудню, и на смену апатии пришла раздражительность человека действия, запертого в четырёх стенах. — Долго ещё тут валяться? — проворчал он, пытаясь приподняться на локте и тут же скривившись от боли. — До тех пор, пока не перестанешь делать глупости при попытке встать, — парировала я, поправляя подушку под его головой. — Мышцы должны прийти в норму. Хочешь ходить, лежи. Он что-то буркнул себе под нос, но покорился, уставившись в потолок. Его молчаливая ярость была лучше стонов – она означало, что силы возвращаются. Я вышла развеяться в сад. Прополола грядки, полила недавно посаженную мяту, но мысли упрямо возвращались к воротам. Каждую минуту я мысленно прикидывала: «Сейчас они должны быть у первого поворота… сейчас, наверное, делают первую пометку…» Солнце медленно ползло по небу, и с каждым его градусом комок тревоги в желудке сжимался всё туже. Пухляш принёс обед – простую похлёбку и хлеб. Мы ели в лечебнице втроём: я, Уинстон и уже сидевший на койке Галли. Разговор не клеился. Все прислушивались к звукам с поляны, выискивая в шуме ветра и щебете птиц шаги, которых пока не было. После полудня я не выдержала. — Пойду проверю загон для овец, — соврала я сама себе и вышла, направляясь, конечно же, не к загону, а к воротам. Лабиринта зияли той же неподвижной, безмолвной чернотой. Ни звука, ни движения. Солнце уже клонилось к западу, отбрасывая от стен длинные, искажённые тени, которые медленно ползли по Глейду, как щупальца. Я села на землю, обхватив колени руками. Шанс устроился рядом, прижавшись теплым боком. Мы ждали. И вот, в чёрном прямоугольнике ворот мелькнуло движение. Сначала одна тень, потом вторая. Они появились не бегом, а быстрым, уставшим шагом. Оба. Я вскочила, сердце колотилось. Они вышли из тени камней на поляну, и даже на расстоянии было видно: они целы. Одежда в пыли, лица закопчены, но в глазах… в глазах горел живой, незнакомый до сих пор огонь. Я не побежала к ним. Простояла на месте, дав им сделать эти последние шаги к дому самим. К нам уже спешил Алби, бросивший работу, пухляш бежал с кухни вместе с рыжим. Минхо первым сбросил ранец на землю с глухим стуком. — Всё чисто, — выдохнул он, и в его голосе звучала не усталость, а ликование. — Ничего. Ни звука. Но… — он посмотрел на Ньюта. Тот стоял, опираясь руками на колени, переводя дыхание. Потом выпрямился. Его лицо было сосредоточено, в глазах та самая ясность, что была утром, но теперь отточенная реальностью. — Карта врет, — сказал он тихо, но так, что все услышали. — Не полностью. Но их разметка… она смещена. Примерно на тридцать градусов к северо-востоку. Или наш Глейд смещён. Стены… они не такие, как начертано. Они уже. Или уже стали. — Он достал из кармана скомканный, испещрённый меловыми линиями и стрелками лист бумаги. — Мы прошли только первый сектор. Но даже он… он живой. Дышит. Мы слышали скрежет. Глухой, издалека. Как будто… как будто всё это только что передвинули перед нашим приходом. Тишина, воцарившаяся после его слов, была гуще и страшнее, чем тревога ожидания. Они вернулись. Живые. Но принесли с собой не надежду, а новую, более сложную загадку. Лабиринт не был статичной ловушкой. Он был игроком. Алби первым нарушил молчание. Он шагнул вперёд и грубо, по-мужски, обхватил затылки сначала Минхо, потом Ньюта, притянул их лбы к своему плечу на секунду, а потом отстранил. — Молодцы. Живые уже хорошо. Всё остальное… разберёмся. А теперь – есть, пить и отдыхать. Завтра будет новый день. Но я видела, как взгляды Ньюта и Минхо встретились над головами остальных. В них не было страха. Был азарт. Вызов. Они коснулись тайны, и она обожгла их. И они уже не могли остановиться. Я поймала взгляд Ньюта. Он был полон такого немого, сложного сообщения, что у меня перехватило дыхание. Он кивнул мне, один раз, коротко. И в этом кивке было всё: «Мы вернулись. Я всё запомнил. Мы начинаем». И пока все расходились, а Пухляш тащил кого-то на кухню, чтобы накормить героев, я осталась стоять, глядя на ворота, которые теперь с глухим скрежетом начали медленно, неумолимо сходиться, запирая тайну до завтра. Первая вылазка окончилась. Настоящая работа только начиналась.