глава четвертая. воспоминания

      Камико сидит, обхватив себя руками, и мелко подрагивает худыми плечами. Она размазывает по лицу слезы вперемешку с грязью и пылью. Детская физиология вещь подлая. Нестабильная нервная система нового тела просто берет управление на себя и заставляет рыдать так, будто мир рухнул.       Хотя, ее прошлый мир действительно рухнул.       Она стискивает зубы, лишь бы не всхлипнуть: стоит издать звук чуть громче допустимого, как придет нянечка, женщина, чьи педагогические таланты воистину поражают.       Времена суровые, поэтому и воспитывают их своеобразно и за лишний шум нянечка щедро выпишет пару ободряющих ударов жесткой бамбуковой палкой аккурат между лопаток, чтобы не сутулилась и заодно вытряхнула из головы дурь. Или от души приложит тяжелой мозолистой ладонью по затылку, а если смена выдалась тяжелой, можно схлопотать хлесткий удар тонким прутом по икрам: гематом под одеждой не видно, кости целы, а передвигаться потом сутки придется на чистой силе воли.       Человек должен терпеть боль с пеленок, так ведь тут принято считать?       Камико судорожно сглатывает соленый ком в горле, втягивает носом воздух и очень, очень сильно хочет домой.

×××

      Она старается быть послушной.       В глубине души она все еще лелеет слабую, по-детски наивную (что в текущем теле весьма иронично) надежду. Надежду на то, что местные боги или какие-нибудь сущности, ответственные за этот кошмар, наконец-то выйдут из затяжного запоя.       Протрезвеют, хлебнут рассола и осознают, что где-то они крупно накосячили. После этого, разумеется, последует экстренная депортация и ее вернут обратно в родную реальность (по-хорошему, с извинениями и компенсацией за моральный ущерб), а настоящую Камико аккуратно поместят обратно в ее законное тело. И именно перспектива этой обратной рокировки заставляет ее вести себя тише воды. Было бы форменным свинством и полным отсутствием этики оставить маленькой, ни в чем не повинной девочке разгребать последствия чужой истерики.       Вернется настоящая Камико к себе, а тут сюрприз! Репутация малолетней истерички, прокушенная рука няньки и статус головной боли для всего клана.       Она считает себя человеком порядочным и если уж сдавать смену и возвращать жизнь изначальному владельцу, то делать это нужно строго по акту приема-передачи: тушка целая, репутация стабильно удовлетворительная. Никаких лишних проблем.       Поэтому Камико терпеливо держит спину прямо, безропотно жует пресный рис и демонстрирует чудеса покладистости, достойные тибетского монаха.       Но в какой-то момент иллюзии рассеиваются и срок годности у надежды истекает. Камико понимает, что небесная канцелярия не выйдет из запоя по той причине, что никто не ошибался. Никто никуда ее возвращать не собирается.       Озарение собирается по кускам из утреннего марева, из обрывков снов, которые она вытягивает за собой в реальность: визг тормозов, глухой удар, смазанные, суетящиеся лица чужих людей и яркая кровь на битом стекле.       Возвращать, собственно, некуда.       Осознание этого факта ложится на плечи каким-то смирением и акт приема-передачи тела можно сжечь за ненадобностью, ведь никакой другой Камико, которую нужно уберечь от проблем, не существует и она не вернется. Точнее, теперь она и есть самая настоящая Камико.       Утренняя рутина меняется и Камико перестает просыпаться с замиранием сердца, исчезает жалкая задержка дыхания перед тем, как разлепить веки в глупой, отчаянной надежде увидеть знакомый ровный потолок и привычные обои, а не грубые деревянные балки.       Чуда не происходит, да она больше его и не ждет.

×××

      Камико выписывает себе строжайший запрет на привязанности. Заводить любимчиков здесь это даже не глупость, это какая-то форма мазохизма. Учитывая местную статистику детской смертности, эмпатию стоит ампутировать еще на стадии зародыша.       План отличный, надежный как швейцарские часы. И летит в тартарары с позорной скоростью.       Оставаться отстраненным наблюдателем, когда ты живёшь здесь, оказывается невозможно: они шумные, упрямые и навязчивые умудряются пролезть под кожу, минуя все возведенные щиты. Ты можешь сколько угодно считать себя хладнокровным человеком, но когда эти мелкие паршивцы втягивают тебя в свою орбиту, защита дает микротрещины и напускное безразличие незаметно мутирует в банальную, теплую человеческую привязанность.       Расплата за эту слабость прилетает с показательной жестокостью.       Оказывается, держать дистанцию все-таки стоило. Обязательно стоило, потому что смерть Каварамы выбивает из легких весь кислород. А через какой-то до абсурдного, издевательски короткий промежуток времени уходит и Итама.       Одно дело – знать в теории, что ты живешь там, где дети это расходный материал. Совсем другое – стоять на похоронах и смотреть на то, что осталось от мальчишек, с которыми ты еще недавно делила рис.       Да, дистанцию определённо нужно было держать. Она готова повторить себе это ещё тысячу раз.       Эту стену надо было заливать в три слоя армированного бетона, потому что сквозь пробитые в ней бреши теперь сквозит такой тоской, что хочется просто выть.       Здесь никто не в безопасности.       Особенно те, к кому она имела неосторожность привязаться.

×××

      Камико смотрит на отца снизу вверх и усердно стискивает крошечные кулачки. Для правильного визуального эффекта, конечно. Детская моторика и огромные, полные надежды глаза отличный инструмент манипуляции, грех не пользоваться.       Буцума просто обязан согласиться. По всем законам здравого смысла, логики и клановой выгоды, он должен сказать "да". Хотя бы потому, что Камико не дала ему ни единого повода для отказа. Учителя поют ей дифирамбы, и, если отбросить скромность, Камико с ними абсолютно солидарна.       Она объективно хороша.       Хотя и ее резерв чакры это, честно говоря, какая-то насмешка со стороны генетики. Любой другой на ее месте уже заработал бы комплекс неполноценности, но Камико, чудом сохранившая остатки оптимизма, считает это величайшим благословением. Большой резерв это стихийные разрушения, ей это ни к чему, а вот для медицинских техник ее скромные запасы то, что доктор прописал.       Она ведь не Хаширама. Хаширама это вообще какая-то аномалия, которая умудряется пускать свои океаны чакры на тончайшие медицинские техники, что просто возмутительно! Камико же, несмотря на свой вроде как взрослый и сформировавшийся разум, тратит титанические усилия просто на то, чтобы заставить свою лужицу течь ровно туда, куда нужно.       Так что, возвращаясь к насущной проблеме: Буцума обязан дать добро. Это логично и, в перспективе, снижает процент клановой смертности.       Он должен согласиться точно так же, как когда-то (пусть с огромным трудом и тяжелыми вздохами) выдал официальное разрешение на ее обучение медицинским техникам. Камико задерживает дыхание и ждет.       Осталось только выяснить, находятся ли сегодня здравый смысл и глава клана Сенджу в одной комнате.       – Нет.       Камико ставит галочку напротив пункта «здравый смысл» и уже готовится вежливо поклониться, а потом до нее доходит. Так, стоп, секундочку. В смысле нет?       – Отец, – Камико сглатывает возмущение, заталкивая его куда подальше. – Я ведь могу помочь, я могу лечить.       Ей не нужны лавры великой спасительницы, и уж тем более она не страдает приступами безрассудной жертвенности в стиле Хаширамы. Просто зачем множить свежие могилы, если у тебя под рукой есть подходящий инструмент? Если можешь минимизировать потери – ты их минимизируешь. Если можешь заштопать чью-то разорванную плоть и вернуть бойца в строй – берешь и штопаешь. Почему бы просто не помочь, если это в твоих силах?       Это же элементарно.       Буцума смотрит на нее так, будто попросила продать клановые секреты Учихам.       – Но почему? – выдавливает Камико, изо всех сил удерживая на лице маску растерянного, уязвленного ребенка, хотя внутри уже вовсю искрит раздражение. – Масаки-сан сказал, что у меня есть талант...       Талант. Ну да, как же.       Если под талантом старый ирьенин подразумевает чудовищное упрямство, понимание человеческой анатомии и нечестный, контрабандный багаж знаний из прошлой жизни, то да – таланта у нее просто завались. Хотя, чего уж там, упоминать про чит-коды из другого мира в разговоре с параноидальным главой клана Камико благоразумно не собирается, поэтому она просто хлопает большими наивными глазами и ждет, когда непробиваемый Буцума-сама снизойдет до внятных объяснений.       –Твой удел другой, – ровным, ничего не выражающим тоном отрезает Буцума. – Ты химэ клана Сенджу, Камико.       Он делает паузу, достаточную для того, чтобы смысл этого титула дошел до самых глубин ее бунтующего сознания.       Ирьенинов убивают, ирьенинов берут в плен, чтобы оставить врага без поддержки. А дочь главы клана это политический капитал, стратегический актив, в конце концов, потенциальный династический брак. Фигуру такого номинала не бросают в грязь полевого госпиталя перевязывать чужие культи. Ее задача, как бы абсурдно это ни звучало – просто быть химэ. Существовать и не отсвечивать там, где высок риск нелепо умереть.       Камико насупилась. Губы сами собой складываются в обиженную детскую дудочку, пока шестеренки в голове со скрипом проворачиваются. Ладно. Хорошо. Если посмотреть на ситуацию глазами лидера, его скепсис вполне понятен. Маленькая, хрупкая дочь с мизерным резервом чакры вдруг рвется спасать жизни? Звучит как блажь избалованного ребенка.       Значит, нужно менять тактику. Перевести аргументацию из теоретической болтовни в сугубо практическую плоскость. Просто показать эффективность и продемонстрировать уровень контроля, доказать, что она не рухнет в обморок, если...       Она делает короткий вдох, мысленно концентрируя чакру в ладонях для наглядной медицинской презентации, но не успевает даже приоткрыть рот.       – Я не желаю смотреть, если ты вдруг подумала об этом, – бьет наотмашь Буцума, даже не изменив позы.

×××

      Камико, конечно, упряма. Она пытается пробить каменную стену из предрассудков и отцовского упрямства, приходя к Буцуме снова и снова с упорством заправского мазохиста, но результат не меняется: единственное, что ей стабильно перепадает за эти регулярные аудиенции это вежливый (или не очень) отказ и порция воспитательных наказаний за излишнюю инициативу.       Тобирама ловит ее после очередного такого фиаско.       – Ты же понимаешь, что ты просто тратишь время? – цедит он, смотря на недовольную старшую сестру.       Ого. Да из него прямо-таки фонтанирует неисчерпаемый оптимизм. Вау, какая колоссальная, исцеляющая поддержка. Какой же он жизнерадостный, эмпатичный ребенок, просто лучезарное солнышко клана Сенджу.       – А Хаширама сказал, что у меня все получится, – вредничает в ответ Камико, скрещивая руки на груди.       Тобирама поднимает на нее взгляд своих жутковатых красноватых глаз, полный скепсиса.       – Если ты решишь отрастить крылья, Хаширама тоже скажет, что у тебя все получится, – говорит он с каменным лицом.       – Ты очень вредный, знал?       – Догадывался.       – Да неужели?       – Сложно не догадываться, когда тебе говорят это каждый божий день, – не моргнув глазом парирует он.       Тьфу, какие же противные дети растут в эту эпоху. В качестве наказания за подобную токсичность его определенно нужно срочно поймать и затискать.