глава пятая. не стратег

      Камико против брака как явления ничего не имеет, ибо это рано или поздно случится с каждой женщиной в эту эпоху, если, конечно, ее до этого не пришибет шальной кунай или не менее шальной Учиха.        А пошалить тут любят абсолютно все и с огромным энтузиазмом, причем последствия этих веселых развлечений почему-то всегда приходится расхлебывать именно женской половине населения.       Камико без лишних иллюзий и вполне здраво осознает: раз уж она приняла решение не становиться боевой единицей на поле боя, придется добровольно-принудительно переквалифицироваться в репродуктивную в тылу. В этих условиях выбор, мягко говоря, не велик, и рассчитывать на какой-то третий путь занятие откровенно глупое.       Так что сама перспектива примерить на себя роль жены ее совершенно не пугает, хотя по ее недавним действиям могло показаться иначе.       Ее категорически не устраивало совсем другое.       Кандидатура.       То, за кого конкретно ее вознамерились сбыть с рук.       А ведь еще недавно расклад казался почти идеальным. Договор, впрочем, благополучно расстраивается по ряду причин, от нее никак не зависящих (и, прямо скажем, весьма удручающих). Камико по этому поводу сожалеет до сих пор.       Предыдущий жених, если судить без лишних экивоков, был откровенно глуповат: простодушный и абсолютно безвредный, что казалось настоящим подарком судьбы. Вдобавок природа с щедростью наделила его изумительной внешностью. Он был красив породисто, ярко. М-м-м-м, она очень любит, когда перед глазами находится что-то визуально приятное. Ей нравилась мысль, что до конца своих дней она сможет смотреть на скульптурный профиль и широкие плечи, а не на очередную унылую рожу с печатью вечной клановой скорби на все лицо.       Ну да, интеллектом парня слегка обделили. Ну и что с того?       Камико и не горела желанием вести с ним заумные беседы. От потенциального супруга требовалось совершенно иное: красиво смотреться в домашнем интерьере и не мешать ей жить.       Славный был бы брак и надо же было клану все испортить.       Эх, Камико очень сомневается, что встретит ещё настолько же красивого мужчину. Печально, очень.       Ещё одной проблемой (словно всех предыдущих ей было мало) оказывается отсутствие нормального женского общества. Подруг у Камико нет.       С женской дружбой все складывается, мягко говоря, не очень. Девушки в клане Сенджу делятся на две крайне крайние категории: либо это суровые куноичи, которые с утра до ночи с риском для жизни оттачивают навыки на полигонах, либо те, кого тоже готовились сбыть с рук. И как только здесь уживаются эти две категории женщин? Каким вообще образом?       И ведь была же одна! Единственная кандидатура, претендовавшая на эту роль.       Тока.       Только-только между ними начинает наклёвываться хоть какое-то подобие нормального человеческого общения, как на горизонте появляется дражайший младший брат и утаскивает единственную потенциальную подругу прямо из-под носа.       – Тока нужна мне, – не терпящим возражений тоном заявляет Тоби. – Я собираю личный отряд.       Камико в этот момент остается только молча хлопать глазами и ужасом разглядывать его не по годам серьезную физиономию.       Личный отряд он собирает.       И ведь парню было всего двенадцать лет! Двенадцать! Увы, в клане Сенджу понятие "детство" заканчивается где-то в районе пяти.       В итоге Камико снова остается в гордом одиночестве, без нормальной собеседницы.       И, кстати, о самом Тобираме. Стоит только вспомнить и вот он тут как тут.       – Ты вообще меня слушаешь? – голос прорезает её глубокомысленные размышления о несправедливости жизни. Камико, которая последние минут десять весьма успешно имитировала активное участие в беседе, пока её младший брат вещал, растерянно моргает. Возвращаться из чертог собственного разума не хочется.       – М-м-м, да, – беспечно тянет она, подпирая щеку ладонью с видом самой внимательной слушательницы на свете. – Как там, кстати, Тока? Мы с ней целую вечность не виделись.       Тобирама замолкает.       Воцаряется тишина, в которой явственно читается глубокое разочарование в умственных способностях родной сестры.       – В данной ситуации, – медленно, с легким оттенком обреченности цедит он. – Тебя волнует именно Тока?       – А меня должно волновать что-то ещё? – Камико со всей доступной ей искренностью хлопает ресницами. – В кои-то веки всё складывается ровно так, как я хочу.       Тобирама на мгновение замирает, явно испытывая отчаянное желание прибить кое-кого.       – И это, – ядовито говорит он, едва сдерживая вздох. – Ты называешь «так, как ты хочешь»?       Тобирама тычет пальцем прямо ей в щеку. Туда, где ровную кожу теперь безнадежно портит плотный, уродливый рубец.       – Да, наверное, Тоби, – соглашается Камико, даже не пытаясь отмахнуться. Ей нравится использовать это нелепое, детское сокращение хотя бы ради того, чтобы полюбоваться, как от возмущения едва заметно дергается линия его плотно сжатых губ.       – Наверное?       – Я и сама не в диком восторге от того, что случилось с этим прелестным личиком. – Камико вздыхает.       Трагедия, конечно, налицо, причем в самом буквальном смысле.       – Но что поделать? – она беспечно пожимает плечами.       Тобирама смотрит взглядом человека, который каждый день вынужден иметь дело с клиническими идиотами, и, по какому-то злому року, этими идиотами являются его собственные старшие родственники.       – Думать головой, например, – говорит так, как будто он старик, по нелепой случайности запертый в теле подростка. – Единственное, о чем я вас с братом вообще прошу, – он делает многозначительную паузу, – это хотя бы иногда думать головой.       – А чем, по-твоему, я думала? – с возмущением парирует Камико.       – Явно не тем, чем следует.       Вау. Камико даже на секунду выпадает из образа беспечной старшей сестры. И откуда, спрашивается, в этом ребенке столько духоты и морализаторства? Паршивцу всего четырнадцать, а он уже отчитывает ее, хотя она старше.       Ну да, она старше его всего на каких-то жалких два года, но ведь биологический возраст – одно, а ментальный – совершенно иное. Морально-то она старше. Значительно старше! И этот малолетний гений даже не подозревает, что прямо сейчас читает нотации женщине, которая...       Хотя… Камико слегка хмурится и трет пальцами виски.       А сколько ей, собственно говоря, лет?Если сложить всё вместе?       Она пытается нащупать цифру в голове, но натыкается лишь на пустоту. Память о прошлой жизни оказывается штукой ненадежной. Воспоминания о совершенно другом мире давно выцвели и размылись, растворившись, как сахар в воде. Имена, лица, точные даты, названия городов и цифры в документах, всё это вымылось из сознания подчистую, оставив после себя лишь смазанные силуэты и какие-то остаточные ощущения.       В самом начале своего существования здесь, она часто ловила себя на том, что вдохновенно ищет в воздухе знакомые ноты…она даже не знает чего и сжималась от горячего стыда и отчаяния, найдя лишь аромат хиноки и старой бумаги.       Сейчас уже плевать.       Прошлая жизнь истончилась до состояния размытого призрака, оставив после себя лишь горьковатое послевкусие и стойкое, абсолютно неискоренимое нежелание умирать во второй раз.              – Я не понимаю, чего конкретно ты от меня хочешь, дорогой братец, – Камико разводит руками с невинным видом.       – Благоразумия, – глухо отзывается он и добавляет. – Или я прошу о слишком многом?       – Честно? Да, многовато.       Тобирама издает обреченный стон, на секунду прикрывая глаза. Камико даже удивленно вскидывает бровь. Надо же, какая экспрессия. Обычно эта ледышка куда более сдержана и предпочитает выражать недовольство иначе, не такими вот человеческими жестами. Впрочем стоит признать, что ситуация и впрямь слегка выбивается за рамки повседневной клановой рутины.       – Ты расстроила стратегически важный союз.       – Знаю.       – Ты повела себя катастрофически безответственно.       – В курсе, – легко соглашается Камико и чуть склоняет голову набок, намеренно выставляя изуродованную щеку на обозрение. – А насчёт моего лица ты ничего спросить не хочешь?       – Как раз собирался.       – Какого черта с твоим лицом и почему все говорят о том, что химэ сошла с ума?       Тон у него такой, будто он уже готов выписать ей направление в закрытое отделение (хотя она уже там, можно сказать). Камико смотрит на него из-под ресниц.       – Ну-у-у… – глубокомысленно тянет она, проверяя почву.       – Камико.       В его голосе явственно звенят нотки, с которыми обычно отчитывают детей. Никакого уважения к чужому актерскому труду.       – Ну-у-у… – Камико решает зайти на второй круг. Просто потому, что испытывать чужое терпение это отдельный вид искусства, а она в нем весьма хороша.       – Камико.       Она вздыхает. Он ведь не слепой, в самом деле.       – Ну, наверное, потому, что я сама дала им прекрасный повод так думать, – беспечно отзывается она, дергая уголком губ. – Брось, ты ведь и сам уже обо всем догадался. Тебе просто нужно было притащиться сюда, чтобы я лично это подтвердила.       – Ты просто… – он шумно выдыхает, явно борясь с желанием хорошенько встряхнуть её за плечи. – Ты хоть понимаешь, что дал бы нам этот союз?       Камико послушно кивает. Можно подумать, она вчера родилась и не умеет складывать два и два.       – Ну разумеется, я знаю, – кротко отзывается она, искусно пряча за мягкой улыбкой раздражение.       Больше мощи, больше поддержки, объединение ресурсов, стратегическое преимущество и прочая геополитическая благодать. Стандартно. Так что да, она в курсе, но все предпочла пустить всю эту богадельню под откос, пока не стало слишком поздно.       Тобирама, с упрямством, достойным куда лучшего применения, всё ещё пытается достучаться до её разума, ищет крупицы здравого смысла там, где Камико давно повесила табличку «отвалите».       Она пропускает его аргументы мимо ушей, меланхолично размышляя о другом. Как бы развернулась эта сцена, окажись сейчас в комнате Хаши?       К сожалению (или к счастью), Хаширамы тут нет. Сразу же после её феерического выступления его экстренно сослали куда-то. Видимо, клановая верхушка прикинула риски и решила, что концентрация непредсказуемых Сенджу на один квадратный метр резиденции достигла критической отметки. Так что Хаши от греха подальше просто эвакуировали из зоны поражения.       Тобирама решает зайти с козырей и взывает к её совести. Пытается надавить на самую уязвимую точку, напоминая: из-за её выходки будут умирать дети.       – Дети будут умирать в любом случае. И мне абсолютно без разницы, будут это дети Сенджу или Учих.       Камико отродясь не страдала приступами кланового патриотизма. Трепетное чувство принадлежности к великим Сенджу обошло её стороной, не оставив после себя даже легкого фантомного зуда. Наверное, именно поэтому пресловутая ненависть к красноглазым соседям, которую тут принято впитывать чуть ли не с молоком матери, в ней так и не прижилась.       Учихи, Сенджу... Какая, в сущности, разница? Анатомия у всех одна, кровь льется одного и того же цвета, а смерть совершенно не разбирается в клановых монах. Учихи были просто людьми.       Генетически одаренными, да, местами слишком пафосными (по словам остальных, сама она Учих отродясь не видела), но состоящими из того же самого мяса и костей. С таким же строением внутренних органов и точно таким же высоким шансом сдохнуть от случайной зазубренной железки до того, как им исполнится хотя бы пятнадцать. Камико не видит смысла играть в эту избирательную эмпатию. Умирать в этом бесконечном кровопролитии будут все, и тратить нервные клетки на то, чтобы делить будущие трупы на «своих» и «чужих», она не собирается.       Тобирама замирает, в глазах смесь ужаса и раздражения. Для него, человека, положившего себя на алтарь выживания клана, такие речи ересь.       – Ты несешь бред, – цедит он, делая шаг вперед, так что его фигура почти нависает над ней. И когда он успел так вырасти? – Это не просто дети, Камико. Это будущее Сенджу. Пока ты изображаешь сумасшедшую, другие проливают кровь, чтобы ты могла спокойно сидеть в этих стенах!       Камико закатывает глаза.       – О, великий клан Сенджу, оплот справедливости и гуманизма. Тобирама, дорогой, перестань включать старшего брата, у тебя от этого лицо делается точь-в-точь как у Хаши, когда он пытается строить из себя... – Хотя, вот он может строить из себя кого угодно. Ошибочка вышла, ну да ладно, забудем. – Клан выживет и без моего личного участия в этом фарсе. Договоритесь там, не знаю.       Она небрежно машет рукой. У них вон скамейка запасных длинная, авось кто-нибудь догадается договариваться ртом, а не клинками.       – Договориться? – Тобирама срывается на злой, сдавленный хрип, и в воздухе повисает чужая чакра. – С Учихами? С теми, кто завтра же воспользуется нашей слабостью и вырежет половину клана, если мы проявим хоть каплю милосердия? Ты хоть понимаешь, что Мадара…       – Ой, только не надо мне про Мадару, – морщится Камико, прерывая его на полуслове. – Вашему любимому Мадаре сейчас не до глобальных зачисток, как я поняла.       Судя по тому, с какой обеспокоенностью Хаширама обычно вещал о своем друге... Друге! (За одно только это слово в адрес Учихи нормальным Сенджу положена экзекуция, но Хашираму законы логики и клановой ненависти традиционно не ебут). Так вот, судя по всему, тот самый друг сейчас находился в максимально паршивом расположении духа.       Ну да, а откуда тут взяться хорошему настроению, если отец умер?       Таджима Учиха благополучно отправился к праотцам, аккуратно сгрузив на плечи свежеиспеченного главы весь клановый геморрой. В таких условиях у любого нормального человека начинается депрессивный эпизод, бессонница и желание забиться в самый дальний угол, а не радостно бегать по лесам, вырезая Сенджу. Учихам (а кому да?), конечно, нормальность отродясь не снилась, но даже их драгоценный шаринган от элементарного психологического выгорания защиты не дает.       Так что давить на нее «страшным и ужасным Мадарой», пока тот буквально переживает утрату родителя это со стороны Тобирамы просто дешёвый популизм.       Хотя возможно, конечно, картина там не такая уж и мрачная, и стадию острого горя новоиспеченный глава Учих проскакивает без особых осложнений, но сольные выступления Хаширамы на тему «как же моему бедному другу сейчас тяжело» выглядели до одури правдоподобно. Слишком уж много было надрыва.       Хотя, если на секунду включить критическое мышление: как Хаширама вообще умудрился поставить ему этот диагноз? На поле боя? Во время перекрестного обстрела смертельными дзюцу? По траектории, с которой Мадара пытался отсечь ему конечности, или по градусу агрессивности огненных шаров? Так на поле боя, знаете ли, вообще мало кому легко и радостно. Обстановочка как-то не располагает к позитиву.       Ладно, Камико мысленно отмахивается от этой мысли, устраиваясь на футоне поудобнее. Душевные терзания Учихи Мадары это абсолютно точно последняя вещь в списке того, что её сейчас волнует.       Пускай Хаширама сам лечит своего заклятого друга, с которым по правилам сурового времени, они встречаются исключительно на поле боя, под звон стали, треск горящих деревьев и крики «Мадара!», от которых у всей округи закладывает уши.       В детстве они, конечно, от души побросали камушки через речку, пока отцы с братьями из кустов не устроили им очную ставку. По логике на этом романтическая дружба и должна была закончиться. Кровная вражда, долг клана, статус лидеров – казалось бы, некогда страданием по былым временам заниматься.       Но Хаширама законам нормальности не подчиняется принципиально.       Для него эти детские воспоминания как неистребимый сорняк. Он до сих пор искренне верит, что если получше орать во время боя или послать на территорию Учих особо вдохновенный взгляд через ущелье, Мадара тут же вспомнит их общую мечту, выбросит гунбай и побежит обниматься. То, что Мадара при каждой такой попытке пытается срезать ему голову с особой жестокостью, Хашираму вообще не смущает. Для него это просто такой «особенный язык общения двух сильных шиноби».       Тобираму от этой глубокой душевной связи буквально корчит(и как у него после Хаширамы могут остаться какие-то претензии к Камико? Она с Учихами не дружит. То что и с Сенджу у нее отношения так себе это уже другой вопрос). Каждая попытка Хаширамы завести плач Ярославны по другу детства стоит Тобираме многого.       Хаширама умудряется транслировать нездоровую эмоциональную привязанность через любые расстояния, превращая каждую битву Сенджу и Учих в драматический спектакль одного актера. А Камико остается гадать, кто первый поляжет от нервного срыва: безутешный Хаширама, дергающийся Тобирама или сам Мадара, которому эта дружба явно снится в кошмарах.       Она неторопливо моргает, выныривая из своих мыслей обратно в реальность. Реальность в лице хмурого Тобирамы все еще возвышается над ее футоном. Судя по тому, как дергается желвак на его скуле, он уже подбирает новые, еще более пафосные аргументы про красноглазую угрозу и долг перед предками.       Камико не дает ему даже набрать воздуха в грудь и лениво поправляет съехавший рукав, смотрит на брата и обрывает его неначатую тираду:       – И вообще, если бы вы чуть меньше думали о том, как бы поэффектнее подохнуть за идею, глядишь, и детей хоронить пришлось бы реже.       Тобирама смотрит на нее так, будто впервые видит. Сестре глубоко плевать на то, чьи знамена будут развиваться над пепелищем. Всегда было, с братьями она всегда была честна. И правда, почему он решил, что не будет плевать сейчас. Наверное, все же глубоко внутри в нем ещё теплилась надежда на то, что его сестра...умнее что ли? Ответственнее?       – Ты невыносима, – выплевывает он наконец, резко отворачиваясь. – Если ты думаешь, что тебе все спустят с рук, то ты настоящая дура.       Раздражение, колючее и горячее, подступает к самому горлу. Камико крепко стискивает зубы, вынуждая себя выдохнуть через нос, чтобы удержать за щекой пару особенно ласковых фраз.       Камико заставляет себя сделать ровный вдох и выдох, гася вспыхнувшее раздражение. Она отлично знает: они все равно помирятся. Переспорить взвинченного мальчишку, у которого все сводится к уставам и отцовскому «так надо» занятие сомнительное, да и она об этом всё равно пожалеет.       Они все равно помирятся. Тобирама любит ее искренне и беззаветно, пусть его любовь и выражается исключительно в желании читать нотации и заставлять жить так, «как нужно».       – Ой, иди уже, – машет рукой Камико, от откровенной скуки начиная разглядывать узоры на рукаве кимоно. – Передай Хаши, когда он вернется из своей почетной ссылки, что я жду его с цукимидангэ. А теперь брысь, Тоби. У меня по плану дневной сон, а сумасшедшим, знаешь ли, положено отдыхать по графику.       Тобирама бросает на нее последний убитый взгляд, в котором отчетливо читается желание прибить ее.       – Ты же в курсе, что отец тебя так просто не оставит?       И стремительно вылетает из комнаты, хлопнув створками седзи.       Камико замирает на футоне и вдоль позвоночника, от самых шейных позвонков и куда-то к пояснице, медленно ползет неприятный, липкий холодок. В душной комнате вдруг становится катастрофически неуютно.       Знает. Конечно она знает.