глава 2

      — Что ты сказала? — спрашивает отец, выпучив глаза.       — Я умолила сестру найти мне мужа, — спокойно отвечает Марика. И слава богам, ответ пришел быстрее, чем она осмеливалась надеяться.       — Твою сестру? — переспрашивает отец. — Эту… эту неблагодарную шлюху…       — Позор нашей крови, — с презрением фыркает мать.       Марика смотрит на них холодно.       — Милена выбрала себе супруга из числа, возможно, десяти самых влиятельных мужчин на всем Континенте. Она — главная фрейлина девушки, которой суждено стать императрицей половины мира. У нее — благосклонность и внимание самого Владыки Севера. Если бы я вышла хотя бы вполовину столь удачно, вы бы лопнули от гордости.       — Он варвар! Без рода, без земель…       Марика качает головой. Слепее всего тот, кто не хочет видеть.       — Она устроила себе брак куда лучше любого, на который могла рассчитывать в Редании, — бросает она прямо. — А я здесь не выйду замуж вообще. Не с приданым в виде предательства Марты.       Отец давится воздухом. Мать прикладывает руку ко лбу, словно вот-вот упадет в обморок.       Марика и бровью не ведет.       — Так что я выйду за того, кого выбрала для меня Милена. И будь это хоть барон с самой захудалой землицы в Ковире, хоть третий сын купца, хоть свиновод — я все равно встану перед ней на колени и поблагодарю. Потому что даже это — больше, чем я могла бы надеяться получить, если бы осталась в Роггевене, дожидаясь, пока вы, наконец, осознаете: из-за Марты, из-за вашей собственной гордыни наш дом — руины.       — Да как ты смеешь! — ревет отец.       — Марика! — визжит мать.       — А что мне терять?! — вскрикивает она.       Ее повышенного голоса достаточно, чтобы отец отшатнулся обратно в кресло, а мать — только и может, что с придыханием хватать ртом воздух.       — Вы потеряли расположение короля, половину наших земель, обеих моих сестер! — не сдерживается Марика. — Когда Белый Волк возьмет Реданию, вы и правда думаете, что он позволит вам пасть на колени и просить о милости? После того, как Марта сговорилась с изменницей и едва не убила его супруга? Или он, скорее, сотрет имя Роггевенов с карты Континента и отдаст эти земли тому, кому сможет доверить свою волю? Я лучше выйду замуж сейчас, пока Милена еще помнит обо мне с теплом, и постараюсь извлечь из этого брака все возможное, чем буду дожидаться дня, когда придется умолять о ее пощаде — когда ее супруг со своими людьми явится к нам под ворота, чтобы объявить, что мы больше не знать!       Отец бледнеет от ужаса.       — Он бы не посмел, — выдыхает мать.       Марика усмехается.       — Не посмел бы? Ты ведь сама сказала: супруг Милены не имеет земель. Так вот — вот его земли, если он захочет. Думаешь, Владыка Севера станет колебаться, прежде чем посадить на герцогское кресло одного из своих людей, если у того на руках такая законная возможность? Ты не дала Милене приданого, но теперь она может забрать себе и свое, и Марты, и мое, и вообще все, что осталось в этом доме, стоит ей лишь открыть рот. Я не знаю, почему она этого еще не сделала — разве что потому, что всегда была самой доброй из нас. Но как долго продлится эта доброта, когда Волк придет за Реданией, а ее супруг сможет положить Роггевен к ее ногам, как трофей… — Она выразительно пожимает плечами. — Не знаю.       — Но… — слабо произносит отец. — Редания ведь еще не завоевана.       Марика одаривает его язвительным взглядом.       — И полено у очага пока не сгорело, но никто ведь не сомневается, что с ним произойдет, когда придет зима. Темерия тоже не была завоевана до середины зимы — а теперь тело короля Хенсельта лежит в безымянной могиле.       Весть о падении Темерии пришла всего неделю назад, и никто толком не знает, что об этом думать — даже сама Марика. Даже с письмом от Милены, которое она, разумеется, не показала отцу, все это кажется такой бессмысленной глупостью, что Марика не в силах представить, о чем король Хенсельт вообще думал.       Отец вдруг кажется чрезвычайно маленьким и испуганным. Мать мечется рядом, хлопочет, пытается успокоить его, но у Марики не осталось ни капли сочувствия. Если бы отец проявил хоть крупицу здравого смысла, когда Милена решила остаться в Каэр Морхене со своим ведьмаком — или если бы сумел удержать Марту в узде, — всего этого позора и бедствий можно было бы избежать.       — Я выйду замуж за того, кого выбрала для меня Милена, — произносит Марика — тихо, но голос ее холоден, словно лезвие. — И буду благодарна. А когда падет Редания — быть может, если вы преклоните колено перед своей младшей дочерью, она заступится за вас перед своим супругом и Владыкой. Но я не знаю, хватит ли у нее милосердия… к тем, кто сам никогда не знал, что это такое.       Она разворачивается и выходит из отцовского кабинета. Родители не пытаются ее остановить.

×××

      Гриффин закрывает за собой дверь личного кабинета и с долгим выдохом приваливается к ней спиной.       — Медовухи? — мягко усмехается Исмет.       — Если я начну пить, то не остановлюсь, — отзывается Гриффин. Он отталкивается от двери и проводит ладонями по лицу. — Никто ведь не предупредил, что быть королем — это значит ежедневно возиться со знатью — строптивой, как сарайные коты. Я бы лучше действительно конюшни чистил.       Гриффин добирается до стола и опускается в кресло с усталым вздохом.       — Присаживайся, Роше. С места я не сдвинусь — некоторое время точно, — так что нет смысла стоять на ногах.       — Благодарю, сир, — отвечает Роше, выбирая место с возможностью видеть и дверь, и окна.       — По-моему, заседание совета прошло на удивление неплохо, — замечает Исмет, подавая Гриффину кубок с разбавленным вином.       Тот осушает его до дна — по сути, это почти вода с легким оттенком, и это, вероятно, к лучшему — и благодарно вздыхает.       — Пожалуй, — соглашается он. — И, странным образом, даже полезно, что многие из членов моего совета — да и весь двор, если уж на то пошло, — так же новы в своих позициях, как и я.       Гриффин не добавляет: потому что их отцы и старшие братья пали от мечей твоих собратьев, участвуя в безумном заговоре Хенсельта. Но все трое в любом случае прекрасно слышат эти невысказанные слова.       — Но, к сожалению, это значит, что мы все плывем по неизведанным водам… — Он замолкает, берет вновь наполненный кубок и делает долгий глоток, прежде чем добавить: — Управлять баронством было куда проще.       Роше прочищает горло, и Гриффин вопросительно приподнимает бровь.       — Если позволите совет, сир?       — Прошу, — кивает Гриффин.       — Вы стараетесь ухватиться за все и сразу, сир, — продолжает Роше. — Так вы и пальцы себе сотрете, и дела испортите. Вам нужно доверять своим подчиненным… то есть, советникам. Позволить им разбираться самим — или хотя бы обращаться к вам, когда столкнутся с трудностями, а не пытаться не допустить этих трудностей вовсе.       Исмет тихо усмехается, и Гриффин бросает на него недоуменный взгляд.       — Просто подумал, что ты во многом похож на Волка, — объясняет ведьмак.       У Гриффина отвисает челюсть.       — На кого?       — Каким образом? — добавляет Роше, ошеломленный настолько, что даже забывает о приличиях.       Исмет улыбается уголком губ.       — Ведьмаков никогда не учили делегировать, — поясняет он. — Мы долгие годы работали в одиночку: каждый шел своим Путем, сражался с монстрами. Поэтому, когда пришло время собраться вместе, нам пришлось изобретать порядок буквально с нуля. У нас были главы Школ, были наставники — но не было настоящей системы, если вы понимаете, о чем я. И даже теперь слишком многое зависит от очень малого числа людей. Мы это знаем, просто… у нас нет навыков, чтобы выстроить ту систему, в необходимости которой мы давно убедились.       — А у меня, напротив, — вздыхает Гриффин, все еще с живым интересом ко двору Владыки, несмотря на усталость. — Проблема в том, что система досталась уже готовой, но со множеством новых лиц. Но почему ты сказал, что я похож на Волка?       — Возможно, точнее будет сказать — на Эскеля, — отвечает Исмет, улыбаясь шире, когда Гриффин болезненно морщится. — Эскель взвалил на себя львиную долю забот по организации всех нас, тогда как Геральт — бремя лидерства. А тебе досталось и то, и другое.       — Понимаю, — кивает Гриффин, а затем с самоиронией добавляет: — Но даже в самом дурном настроении я не смог бы быть хотя бы на десятую долю столь же устрашающим, как Эскель Янтароглазый в ярости.       Исмет качает головой.       — Это… было зрелище, которого я не забуду, — признается он. — Не думал, что он способен на…       — В Каэр Морхене он казался совершенно спокойным, — осторожно замечает Роше.       — Он почти всегда спокоен, как ледник, — отвечает Исмет. — Мы даже как-то шутили, что чародеи, должно быть, забрали весь его темперамент и отдали Ламберту. Но эту ставку мы, пожалуй, уже окончательно проиграли.       — Ламберту? — уточняет Гриффин.       — Хмурому ведьмаку, который сидит через два места от Геральта за столом, — объясняет Исмет.       Гриффин и Роше согласно кивают: у обоих остались, на удивление, приятные воспоминания об их ужине в Каэр Морхене две недели назад — шумная, веселая трапеза, вкуснейшая еда и общество, где все, казалось, были друзьями. Их с Роше тогда посадили за стол Грифонов — к всеобщему веселью — и они отлично видели Белого Волка с его товарищами.       — У Ламберта взрывной характер, — продолжает Исмет. — Но с тех пор, как влюбился, стал немного спокойнее.       — Влюбился? — вырывается у ошарашенного — снова — Гриффина.       О, он не сомневается, что ведьмаки умеют любить — Белый Волк, к примеру, явно души не чает в своем супруге, — да и общение с Исметом развеяло все глупые слухи о том, будто ведьмаки бесчувственны. Но все же слышать, как об этом говорят так легко, открыто и по-человечески… неожиданно. В большинстве дворов любви нет места; но при дворе Владыки чувства явно имеют официальный вес. Что изумляет еще больше.       — В леди Милену, — поясняет Исмет. — Не знаю, довелось ли вам встретиться. Прелестная молодая женщина, сидела где-то посередине стола, если вы заметили. Она — фрейлина детеныша; добрая, умная… и, надо сказать, весьма опасная, если ее похитить.       —…Такое уже случалось? — настораживается Роше.       — Прошлой осенью, — кивает Исмет. — Она, Лютик и Эскель были похищены по дороге в Оксенфурт. Это почти привело к войне, если бы их не нашли довольно быстро, и если бы похитители не оказались людьми, не связанными с реданской короной. — Он нахмуривается. — Впрочем, кое-что тебе все же стоит знать, Гриффин. За похищением стояли две женщины: сестра леди Милены, Марта — ныне отреченная от имени и изгнанная, — и бывшая принцесса Агата.       — Дочь Хенсельта? — Гриффин подается вперед, пораженный услышанным. — Как это вообще произошло?       — Вы ведь знали, что ее лишили титула и отправили в служение Мелитэле?       Гриффин хлопает глазами.       — Ее… что? Мы в Хирунде не получали почти никаких вестей… я никогда особенно не следил за придворными сплетнями…       — Она приехала в Каэр Морхен, чтобы попытать счастья — завоевать руку Волка. А когда стало ясно, что ничего не выйдет, то попыталась убить Лютика, — рассказывает Исмет с легкой гримасой. — И почти преуспела. Хенсельт сумел доказать, что не имел к действиям дочери никакого отношения, и Волк удовлетворился тем, что ее лишили титула и отправили служить богине — под клятвой молчания и непричинения вреда.       Роше кивает.       — Да, по казармам тогда гуляли слухи, но замяли довольно быстро. Сказали, будто она нашла призвание. Никто, кто ее хоть раз видел, в это, конечно, не поверил, но — ладно уж.       Он пожимает плечами.       — Похоже, призвание ее было не в служении, а в мести, — мрачно замечает Исмет. — Она сговорилась с Мартой: подкупили чародейку из двора Хенсельта и организовали похищение консорта и леди Милены. Эскель бросился следом через портал, чтобы защитить их, и был тяжело ранен. Но троица сумела вырваться и обезвредить похитителей. В ходе схватки Агата попыталась убить леди Милену — и та заколола ее, защищаясь.       — О, — изумленно произносит Гриффин. Среди знакомых ему дам вряд ли найдется хоть одна, способная… настолько эффективно постоять за себя. Разве что маленькая Никс.       — И правильно сделала, — высказывается Роше.       Исмет усмехается.       — Мы все так думаем. Коты окрестили ее «может немного покалечить при похищении» и с тех пор считают своей. Мило, правда?       — А придворная чародейка Хенсельта? — спрашивает Гриффин: кажется, он наконец нащупал ответ на вопрос, которого так старательно избегают нынешние маги при его дворе — что же случилось с их коллегой.       — Хенсельт объявил, что она действовала без его ведома и позволения, — отвечает Исмет. — Леди Йеннифер, насколько я знаю, убила ее. Во всяком случае, она точно мертва.       — Полезно знать, — вздыхает Гриффин и потирает лоб. — Чем больше я узнаю, тем сильнее удивляюсь, как мой предшественник не лишился головы раньше. Волк, похоже, обладает божественным терпением.       — Волк вообще не слишком-то и рвется расширять свои владения, — сухо замечает Исмет. — Он считает это тяжелым бременем.       Роше смотрит на него с откровенным недоверием, но благоразумно не комментирует.       — Возможно, у нас и правда есть что-то общее, — произносит Гриффин, вспоминая мрачное признание Волка о том, что он не хотел Темерию. — Что ж. Это было весьма поучительно. И спасибо, что отвлекли меня от нескончаемой бумажной работы.       Он устраивается поудобнее, подтягивает к себе первую стопку документов.       — И тебе спасибо, Роше. Приму твой совет к сведению. Теперь осталось только найти людей, которым я смог бы доверить часть дел…       Советники — да, конечно, но почти все они так же новы на своих местах, как и он сам. Гриффину нужен кто-то, кто понимает не только то, как работает двор, но и имеет политическую прозорливость. Советчик с опытом, амбициями и при этом — тот, кому можно доверять без оговорок.       …Проще говоря, ему нужна жена, которая знает, что делает. Настоящий партнер, каким была его мать для отца, а не просто украшение трона и средство для рождения наследников.       Если боги милостивы — Владыка подберет ему именно такую.

×××

      Иногда, думает Марика с вполне объяснимой горечью, она могла бы возненавидеть свою старшую сестру.       Если бы не глупость Марты, ей не пришлось бы пересекать две страны в такую раннюю весну, когда на нижних склонах гор еще не сошел снег, а дороги превратились в месиво грязи по самую щиколотку. Слава богам, что она послушала юного конюха, которого конюший приставил к ней, — и отказалась от кареты. Тонкие колеса завязли бы в земле примерно через полчаса после выезда из Роггевена — и до лета, на самом-то деле, вряд ли удалось бы их вытащить.       Лошади, разумеется, не в восторге от таких условий, но Марика щедро оплачивает в каждой таверне горячее пойло и все, что Петр — тот самый конюх — считает нужным. По его словам, животным вреда нет, и Марика склонна верить — отчасти потому, что Кася ему доверяет, а отчасти потому, что сами лошади явно его обожают. Марика не так уж искусна в уходе за животными, но одно знает наверняка: лошади не умеют притворяться и никогда не скрывают, если им кто-то неприятен.       В сущности, у лошадей куда больше свободы, чем у людей. Марике ни разу не оставляли права укусить того, кто ей не по нраву.       Впрочем, Касе — тоже. А ведь Марика подозревает, что Касе пришлось повидать в жизни куда больше грубости и мерзости — хотя бы потому, что у нее нет защиты в виде благородного имени и титула. Зато теперь, вдали от Роггевена, в сопровождении лишь двух стражников — Томаша и Бруно — да юного Петра, Кася куда охотнее высказывает свое мнение.       И, по правде говоря, это даже приятно — иметь рядом спутницу, которая осмеливается иметь мнение, а не просто кивает и повторяет все, что бы ни сказала Марика.       Впервые Кася открыто с ней не соглашается, когда дело доходит до выбора постоялого двора. Они только что покинули земли Роггевенов, двигаясь на юго-восток, чтобы пересечь Долину Понтара, и к закату добираются до маленького городка с двумя трактирами. Марика, разумеется, направляет лошадь к тому, что побольше. Позади слышится тихий шепот, но она не придает ему значения — пока Кася не подъезжает ближе и не произносит:       — Миледи, нам стоит остановиться в «Тушеном Зайце».       Марика бросает взгляд на трактир впереди — «Коронованная Цапля», судя по вывеске — и с приподнятой бровью смотрит на свою служанку.       — До него ведь через полгорода ехать, а уже поздно, — замечает она.       Кася упрямо поджимает губы.       — Миледи, я совершенно уверена, что «Тушеный Заяц» куда лучше.       Марика почти — почти — огрызается, что ей все равно, лишь бы оказаться под крышей, вымыться и согреться. Но она дала себе слово доверять Касе — и если та настаивает…       — Хорошо, — вздыхает Марика и поворачивает лошадь в нужную сторону.       Комнаты в «Тушеном Зайце» оказываются маленькими, но безупречно чистыми; еда — простая, но вкусная и подается щедро. А за трактиром скрывается крошечная, но неожиданно благоустроенная баня. Марика выкупает ее сначала для себя и Каси, а затем — для стражников и Петра, чтобы все могли смыть с себя дорожную пыль и грязь хоть с каплей уединения.       Она дожидается, пока все поужинают и, наконец, они с Касей устроятся на ночлег, прежде чем спросить:       — Хороший был выбор. Но почему не «Коронованная Цапля»?       — Я наблюдала за служанками, когда мы подъезжали, — тихо отвечает Кася. — У всех юбки были приподняты почти до колен и ослаблена шнуровка на лифах. А вдоль стены были пятна — как будто там многократно выливали ведра воды, чтобы отмыть что-то неприятное. В трактирах и постоялых дворах это почти всегда значит одно: смывают мочу или рвоту. Все вместе говорит о том, что «Цапля» — место для выпивки, где от служанок, вероятно, ждут не только того, что они будут обслуживать на ногах, но и на коленях, миледи. Вам там было бы неподобающе останавливаться.       Марика лежит в темноте, уставившись в потолок. Ничего из этого она не заметила. И даже если бы заметила, вряд ли поняла бы, что именно это значит.       — Спасибо, — шепчет Марика наконец. — Что настояла. Похоже, это и правда не тот постоялый двор, в котором стоило бы останавливаться.       — Спасибо, что выслушали, миледи, — тихо отвечает Кася.       — Надеюсь, я всегда смогу прислушиваться к здравому смыслу — и к тем, кто знает больше меня, — произносит Марика. — А если когда-нибудь зазнаюсь и решу не принимать твои советы, напомни мне о «Коронованной Цапле».       — Напомню, миледи, — отзывается Кася. В темноте раздается мягкий шорох ткани — она меняет позу. — Миледи?..       — Да, Кася?       — Что вы будете делать, если тот, кого выбрала ваша сестра, вам не подойдет?       Марика долго молчит.       — Не знаю, — признается она в конце концов. — Не думаю, что Каэр Морхен — место, где можно остаться надолго. Описания Марты и Милены звучат совершенно по-разному, но в главном они сходятся: там холодно, ведьмаки лишены даже малейших придворных манер, и купальни у них общие. — Она слабо улыбается. — Зато мне обещано, что еда изумительная, и ни один ведьмак не посмеет заигрывать с нами без приглашения.       Кася приглушенно смеется.       — Ну, хоть что-то.       — Но… если тот, кого выбрала Милена, мне не подойдет — или я ему… — Марика вздыхает. — Полагаю, попрошу, чтобы нас приняли в Вольфсбурге. Возможно, я смогу там в чем-то пригодиться. Говорят, теперь это уже не деревня, а почти город. Может быть, найду того, кто им управляет, и предложу свои услуги экономки.       — Вы же дочь герцога, — тихо парирует Кася — с оттенком грусти.       — Я — дочь дурака, — так же тихо отвечает Марика. — Так что возьму то, что дают, и буду благодарна.       Кася едва слышно усмехается.       — Вы мудрее, чем когда-либо была ваша старшая сестра.       — Это несложно, — иронично отвечает Марика, но тут же снова вздыхает. — И пусть боги не дадут мне забыть о благодарности за то, что имею, — и за то, что безумие моей семьи не загнало меня в положение, где пришлось бы, как служанкам из «Коронованной Цапли», поднимать юбки ради куска хлеба.       Кася давится смешком.       — Думаю, вы бы, по крайней мере, были куртизанкой высшего класса, миледи. — И, спохватившись, с ужасом добавляет: — О боги, я не хотела вас оскорбить…       Марика фыркает.       — А я и не оскорбилась. Надеюсь лишь, что если бы я уж и выбрала подобное ремесло, то стоила бы ровно столько, сколько положено по моему происхождению.       Обе заливаются сдержанным, чуть ужаснувшим их самих смехом. А когда хихиканье наконец утихает, Кася тихо говорит:       — Буду молиться, чтобы леди Милена сделала хороший выбор.       — И я, — соглашается Марика. — И я.

×××

      — И что же мы будем делать, — спрашивает Тара, — если Владыка не найдет тебе жену в ближайшие три-четыре месяца?       Гриффин откидывается на спинку дивана и проводит ладонью по лицу. Вид, конечно, совсем не царственный, но в присутствии Тары, Роше и Исмета — можно позволить себе немного вольности. Тем более он уже убедил своих чрезмерно старательных камердинеров, что сейчас ему их хлопоты совершенно ни к чему.       — Я смогу оттягивать любые серьезные разговоры о браке до летнего солнцестояния, — устало отвечает Гриффин. — Ссылаясь на то, что Владыка подбирает мне супругу. А если боги будут милостивы, к тому времени я уже встречу всех дам, чьи имена могут быть предложены, и смогу хотя бы принять осознанное решение.       — Ну, некоторых мы прямо сейчас можем вычеркнуть, — соглашается Тара. — Казалось бы, даже самые высокомерные особы должны понимать, что не стоит меня презирать за то, что я — всего лишь дочь барона, когда мой брат — король.       — Казалось бы, — вздыхает Гриффин. — Но, видимо, нет.       Тара откладывает бухгалтерскую книгу, в которую только что вчитывалась.       — Когда я была маленькой… — говорит она. — Я мечтала, чтобы отец взял нас ко двору. Это казалось такой роскошью! Новые платья, праздничные украшения каждый день, жареные павлины и сладости на ужин… Я бы танцевала со всеми красивыми вельможами, а они падали бы к моим ногам и умоляли отца отдать меня им в жены.       Гриффин усмехается, представляя себе эту картину.       — Помню, как вы с Серой играли в «двор», — кивает он. — Ты все время втягивала бедного Бартоша-младшего в роль «прекрасного дворянина».       — И ведь справлялся неплохо, — ухмыляется Тара. — Если не считать того, как он краснел до самых кончиков ушей. И, полагаю, был одним из немногих конюхов в Темерии, кто мог исполнить придворный поклон уже к десяти годам.       — Сейчас он, скорее, станет оруженосцем Никс, — вздыхает Гриффин. — А это, рано или поздно, обернется проблемой.       — Никс? О да, еще какой, — морщится Тара. — Пока ты был просто бароном, мы могли бы найти ей добродушного мужа, который не стал бы давить ее нрав… или вообще позволил бы бегать по лесам, сколько душе угодно. Никому бы дела не было. А у нас с тобой и Серой хватало бы выгодных браков, чтобы сохранить все нужные связи. Но теперь, когда она принцесса…       — Теперь, в качестве принцессы, она сущая катастрофа, — устало признает Гриффин.       — Вы уже упоминали о ней, — вмешивается Исмет. — Чем же она так плохо вписывается в свой новый титул?       — Отец называл ее дикаркой, — объясняет Тара. — Она предпочитает бегать по лесу с луком, а не сидеть с вышивкой. О придворных манерах — знать не знает. Привези мы ее в Вызиму — она оскорбит половину двора еще до второй смены блюд.       — Главная беда в том, что она хороша в своем деле, — добавляет Гриффин. — Немногие стреляют из лука точнее, чем она. След берет, как гончая, лазает по деревьям, как белка, плавает, как выдра. Любую лошадь оседлает с полуслова — и я почти уверен, что она и правда разговаривает со своими псами. Если бы я остался просто бароном, то, пожалуй, сам предложил бы ей обрезать волосы и стать старшей егершей при баронстве — и она была бы счастлива всю жизнь.       Тара кивает.       — Если бы это было просто увлечение, мать, возможно, и попыталась бы загнать ее обратно в вышивальную или к травницам. Но Никс не играет в дикарку — она по-настоящему хороша в этом, и если отнять у нее то, что она любит, она сломается. Или сбежит.       — Вероятнее всего, да, — соглашается Гриффин. Он снова вздыхает и устало трет лицо ладонью. — Я люблю ее и хочу, чтобы она была счастлива. Но, увы — теперь она принцесса.       — А нельзя ли оставить ее с вашей матерью, подальше отсюда, чтобы она могла расти сама по себе? — осторожно спрашивает Исмет, нахмурившись.       Гриффин морщится.       — Можно. Я так и сделаю — по крайней мере, пока ей не исполнится шестнадцать. Но потом все станут ждать, что она появится при дворе. Поэтому оставить ее при матери и после — значит навлечь неприятности.       — Какого рода неприятности? — спрашивает Исмет, явно сбитый с толку и обеспокоенный — трогательно, надо признать.       — Ну… — начинает Тара. — Самая простая из них — это какой-нибудь амбициозный благородный осел, который под обманчивым предлогом заявится в соседний фьеф, случайно встретит Никс, сделает вид, что влюбился, добьется ее расположения и обесчестит, чтобы Фин был вынужден позволить ему жениться на ней.       Следует короткая пауза.       — Это чудовищно, — наконец произносит Исмет.       — Ага, — кивает Тара, отчетливо растягивая последнюю гласную. — Именно поэтому нам бы очень не хотелось, чтобы подобное случилось. Второй, не менее вероятный вариант — какой-нибудь другой благородный осел попытается сделать то же самое, и Никс всадит ему нож меж ребер. И у Фина будет проблема в виде принцессы, убившей кого-то, и, разумеется, никто не поверит, что это была самозащита. Учитывая свежую память о других слишком вспыльчивых темерских принцессах… — Она пожимает плечами. — Ничего хорошего из этого не выйдет.       — Понимаю, — медленно отвечает Исмет.       — Это дилемма, которой я пока не нашел решения, — мрачно признается Гриффин. — Но ей всего четырнадцать. Два года — немалый срок. Может, вырастет из этого. Может, я что-нибудь придумаю. Может, влюбится без памяти в Бартоша-младшего, и я позволю конюху войти в королевскую семью, лишь бы она не сбежала с ним.       — Юный Бартош ухаживает за Иоанной, — напоминает Тара.       — Верно, — вздыхает Гриффин. — Да и Никс бы все равно помыкала им, как делает и сейчас. Так что, пожалуй, не тот выход, что я ищу.       — Может, решение найдет твоя будущая жена, — рассуждает Тара, а затем фыркает. — Ха, кстати, отличный тест. Просто выложи перед ней всю проблему и посмотри, что скажет.       Гриффин выпрямляется, округлив глаза.       — Неплохая мысль. И если предложит хоть что-то жестокое — значит, она мне не пара.       — А если предложит то, о чем никто из нас не додумался, значит, она достаточно умна, чтобы быть отличной королевой, — кивает Тара. — Вот тебе и все. Прямо как в сказке про принцессу на горошине — только у нас тут загадочная невеста и крайне неприятная дилемма.       — Сомневаюсь, что такая история приживется, — сухо замечает Гриффин.       — Зато, — парирует Тара, — может помочь тебе найти жену, которая станет не только хорошей королевой, но и хорошей спутницей.       Гриффин кивает. Да, пожалуй, может.       — Спасибо, — искренне благодарит он.       — Поблагодаришь, когда сработает, — отвечает Тара и снова берется за бухгалтерскую книгу.       Гриффин делает глубокий вдох и поднимается. Впереди у него еще как минимум час бумажной волокиты, прежде чем он сможет лечь спать. И если боги будут благосклонны, Владыка вскоре найдет ему жену — лишь бы эта женщина разбиралась в дипломатической переписке лучше, чем он сам.