2. Золотой тюльпан

      Новый Орлеан, 1919 год       В бьющемся сердце штата Луизиана, в вихрящемся маскараде огней и музыки джаза Сессилия чувствовала себя чужой. Прославленная в узких кругах танцовщица и певица престижного кабаре — никто бы не поверил, что эта уверенная и знающая себе цену девушка в шестнадцать лет перебралась из соседнего Техаса. Будучи старшей в многодетной семье фермеров, Сессилия страстно желала сбежать куда глаза глядят, расправить крылья. Чтобы теперь ее изящные ладони не дрожали под тяжестью мотыги, испещренные мозолями, а цепко держали веер. Чтобы каждое ее движение, каждый взгляд сводил с ума публику, а в зале не умолкал шквал аплодисментов.       Не по своей воле Сессилия сбежала из Техаса в Луизиану, но в целом на жизнь не жаловалась. По крайней мере, стирать ступни в кровь на сцене лучше, чем с рассвета до заката батрачить на бескрайнем пшеничном поле.       По окончании номера танцовщица устало привалилась на барную стойку, тяжело вздыхая и незаметно поправляя в прическу выбившиеся пряди. Бархатное черно-золотое платье в свете софитов заманчиво переливалось, привлекая похотливые мужские взгляды — и ожидаемо колкие, змеиные от их ревнивых жен.       — Сегодня, как всегда, на высоте, Сес, — хмыкнула хозяйка заведения, суровая женщина средних лет Маргарет. Она со звоном поставила перед взлохмаченной танцовщицей бутылку текилы и пустой стакан. — Через полчаса у тебя следующее выступление, а пока переведи дух. Дороти перетянет их внимание на себя.       Плеснув янтарную жидкость в бокал и осушив его, Сессилия осторожно обтерла салфеткой края губ — не хватало еще макияж портить. В вишнево-черных глазах промелькнула практически незаметная искра благодарности:       — Спасибо.       Душный вечер элитного кабаре «Золотой тюльпан» скрашивала только текила, приятным теплом обволакивающая охрипшее после пения горло. Остро хотелось покурить, да вот только здешними правилами это порицалось — кинув мимолетный взгляд на часы, Сессилия сердито ругнулась себе под нос на родном испанском. Черт, даже быстренько выскользнуть через заднюю дверь не получится, не успеет.       Она думала, что этот напряженный вечер не может стать хуже. Но он стал.       — Хэ-эй, красавица! Одна отдыхаешь? — девушка красноречиво закатила глаза, презрительно скривив подведенные бордовой помадой губы. Ухоженные ногти раздраженно, едва слышно заскрежетали по стеклу бокала, который Сессилия инстинктивно сжала крепче, как только в личное пространство вторгся дрянной аромат перегара и мерзотных тяжелых сигар.       Она напряженно замерла, подобно приготовившейся перед броском кобре, боковым зрением наблюдая за чересчур близко подсевшим немолодым мужчиной. Подозрительно прищурившись, Сессилия хмыкнула и немного отпила — только идиот не услышал бы в ее стальном голосе леденящий холод презрения:       — Опять налакался, Джефф? Совсем не боишься, что жена заругает.       — Да пошла она нахуй! Только и может истерично визжать на малейший — ик! — взгляд в сторону, — удушливый запах перегара дурманящим облаком обволакивал, из-за чего Сессилия инстинктивно и максимально незаметно за спиной потянулась за оставшейся на барной стойке бутылке. Потные дрожащие ладони пьяницы бесцеремонно схватили ее за талию, ближе притягивая к себе: — Другое дело ты… такая молодая… красивая…       — Отпусти, Джефф, — грозно рыкнула она в отекшее от бесчисленных литров алкоголя лицо. — Первый и последний раз предупреждаю. Вали домой и проспись.       — Да хули ты такая недотро…       Навязчивая попытка сорвать с ее губ поцелуй с треском провалилась, когда Сессилия, извернувшись, с грохотом разбила бутылку о стойку. Все произошло за считанные доли секунд: разбитая бутылка — вскрик потревоженных гостей — ощерившаяся танцовщица, выставившая перед собой изрезанное горлышко бутылки. К ее ногам уже стекала ржавая лужа текилы, а острые стеклянные грани опасливо поблескивали у побледневшего лица посетителя. Помрачневший взгляд исподлобья горел небывалой решительностью, движимые адреналином руки перестали дрожать:       — Только подойди ближе, cabron, я тебя зарежу прямо здесь и no me importa una mierda на свидетелей.       С беспробудными пьяницами, изменяющими направо и налево супругам и домогающихся молодых девушек, можно говорить только на языке силы — к сожалению, Сессилия убедилась в этом с юности. Их уши глухи к мольбам и просьбам, они не слышат жесткого отказа.       Джеффа и след простыл — Сессилия до последнего сжимала в руках разбитую бутылку, пока он не скрылся за порогом кабаре, проклиная ее на чем свет стоит. Сессилия лишь злорадно хмыкнула — лучше прослыть «ебанутой» и «ненормальной», чем оказаться изнасилованной и мертвой.       — Ох, дорогуша… опять приставали? — от писклявого сочувственного голосочка за спиной Сессилия вздрогнула. Обернувшись, она рассеянно уставилась низкорослую подругу, точно не сразу ее признав, — только когда проследила за нашуганным взглядом Мимзи на предмет в ее руке, с тяжелым вздохом поставила разбитую бутылку на место.       — Не опять, а снова, — скупо буркнула Сессилия, горделиво приосанившись и пряча руки на груди. Правую ладонь неприятно жгло и саднило, — Чего тебе, Мимзи? В долг не дам, даже не начинай.       Та возмущенно насупилась — Сессилии стало казаться, что ее знакомая у каждого второго в городе заняла денег в долг и не спешит отдавать. Всплеснув руками, Мимзи фыркнула:       — Да отдам я тебе деньги, не гундось, — она умело сделала вид, что не заметила ядовитую усмешку на губах подруги, и как ни в чем не бывало задорно продолжила: — Помнишь, я тебя обещала кое с кем познакомить?       Сессилия удивленно вскинула брови, смутно припоминая. Мимзи чуть ли ни каждую их встречу в последнее время без умолку трещала, что познакомилась с восходящей звездой радио, весьма галантным молодым человеком, и клятвенно уверяла, что они с Сессилией найдут общий язык. Не то чтобы Сес была заинтересована в мужском внимании и обществе, но ее подруга оказалась крайне настойчива и если она вбила какую идею себе в маленькую глупенькую головку, то даже молотком оттуда ее не вышибешь.       При всей ее заискивающей и весьма завистливой натуре, Сессилии даже казалось чем-то странным, что Мимзи решила проявить такое благородство.       — Черт тебя подери, Мимзи, — нахмурилась танцовщица, — У меня весь вечер забит сегодня!       Но та снисходительно отмахнулась, хихикая:       — Ой, да слышала я Маргарет, полчасика у тебя в запасе есть, не будь такой стервой. Аластор душка, вы с ним споетесь.       — Мимзи… — предупредительный гортанный рык остался без внимания, когда блондинка уже скрылась в толпе гостей кабаре и вынырнула оттуда, ведя за руку молодого человека, оказавшимся выше нее самой.       Обезоруженная его мягкой сияющей улыбкой на смуглом лице, Сессилия недоверчиво повела бровью — она привыкла чувствовать от мужчин, что заходили сюда, лишь звенящую пошлость и отсутствие такта. То, как знакомый Мимзи уверенно держался, приосанившись и держа руки за спиной… она вынырнула из собственных размышлений и бесцеремонного разглядывания улыбчивого незнакомца, когда хихикающая Мимзи снова подала голос, пихая молодого человека локтем под бок:       — Аластор, познакомься — это моя подруга Сессилия, я тебе про нее рассказывала! Гениальная танцовщица элитного кабаре, еще и поет заливисто как соловушка. Сессилия, это Аластор — начинающий и весьма успешный радиоведущий и просто милейшей души молодой человек, настоящий джентльмен.       — Мимзи любезно пригласила меня на ваше выступление, — юноша галантно поклонился, на что Сессилия выжидающе повела бровью, ища в малейшем жесте, малейшем взгляде подвох. Но на удивление Аластор, в отличие от основной местной аудитории, даже не проявил намерения сделать шаг ближе к новой знакомой, незыблемой скалой стоящей посреди бурлящего океана шумного душного кабаре. — Позвольте похвалить вашу хищную грацию — в танце она ощущалась особенно заметно, а голос… вы подобно сладкоголосой сирене заманиваете заблудшие души вслед за собой, когда поете.       Сессилия опешила с такой оценки своих способностей — и все же немного расслабилась, чувствуя, как напряжение в острых плечах само собой сходит на нет. Она задумчиво сощурилась, склонив голову набок так, что массивные золотые серьги защекотали оголенные плечи:       — …вы ведете утреннюю передачу, не так ли? Непривычно услышать ваш голос вживую.       Простой обмен любезностями — и все же Сессилия ощущала, насколько кардинально интеллигентный Аластор отличался от завсегдатаев кабаре. Он не стремился ее облапать, не пытался нарушить личное пространство… в золотисто-карих глазах радиоведущего видела немое признание ее силы и гордости.       — Как ваша рука? — девушка недоуменно нахмурилась, на что новый знакомый неловко, будто спрашивая дозволения ее коснуться, протянул руку навстречу. — Вы… вы поранились, когда разбили бутылку.       Сессилия изумленно посмотрела на правую ладонь — только сейчас ощутила в полной мере жгучую боль от кровоточащих ран и торчащее мелкое стекло из них. Раздраженно сцепив зубы и хрипло ругнувшись на родном языке, она протяжно вздохнула:       — Да чтоб его… придется перчатки на следующее выступление надевать, — Мимзи фоном испуганно вздыхала и говорила что-то про врача, уже готовясь сорваться за помощью, на что была жестко остановлена строгим тоном: — Мимзи, стоять.       — Смеешься, что ли? У тебя рука вся в осколках, а она выступать собралась! — сердито запыхтела та, но глядя на суровую Сессилию, осторожно на весу держащую окровавленную ладонь, передумала препираться.       — Не в первой, — холодно отрезала девушка, не желая копаться в старых обидах и ранах — легко говорить Мимзи, когда она привилегированная белая девушка, растратившая все деньги богатеньких маменьки и папеньки и занимающая теперь бесчисленное количество долгов. Она запросто могла позволить себе такую роскошь, если заболело горло, не выступать в своем малюсеньком баре. В то время как за успехом Сессилии — чужой в этом штате — скрывались бесчисленные тренировки до обмороков и выступления с лихорадкой.       Девушка. С мексиканскими корнями, из соседнего Техаса, из семьи простых фермеров. Такие только упорным трудом добиваются высот, которых достигла Сессилия, им никто никогда не подает на блюдечке с голубой каемочкой. Поэтому приходится выгрызать себе путь к успеху через слезы и кровь.       Аластор оттеснил Мимзи, ненавязчиво протянув руку к окровавленной ладони Сессилии — и даже не вздрогнул, когда она вперла в него цепкий орлиный взгляд угольно-черных глаз.       — Позвольте вам помочь, — под возмущенный вздох опешившей Мимзи, она, тем не менее, медленно вложила свою руку в теплую ладонь радиоведущего. С хирургической точностью он осторожно достал салфеткой несколько осколков, поразившись тому, как Сессилия ни разу не пикнула от боли — только изредка кривилась. — Вот так… желательно обработать еще и перебинтовать.       Она благодарно мотнула головой, доставая из клатча кружевные черные перчатки:       — Это уже после выступления. Не маленькая девочка, потерплю, — и все же чувствовала, как предательски дрогнул слегка голос — обыкновенно строгий и грозный. — Спасибо вам, Аластор.       — Прошу, можно на «ты», — он задумчиво сощурился, едва заметно улыбаясь, — янтарные глаза особенно прекрасно сверкнули из-за овальной оправы очков. — Вы свободны сегодня вечером, Сессилия? В столь поздний час молодой девушке возвращаться домой одной по улицам Нового Орлеана… не безопасно.       Танцовщица рассмеялась — впервые за весь напряженный вечер искренне, громко, душевно. Без ужимок и вежливых полуулыбок. И кивнула на барную стойку, где россыпью алмазов победно сверкали осколки:       — Как видишь, я могу за себя постоять. И… — Сессилия учтиво кивнула, надевая перчатки, — Со мной тоже можно на «ты», Аластор. Вечером, кстати, свободна, это выступление на сегодня последнее.       Душный вечер в кабаре «Золотой тюльпан» перестал быть таковым, когда легким свежим ветром в него ворвался голос Нового Орлеана. Ветром кардинальных перемен в жизни знаменитой танцовщицы.