4. Расчет

      Новый Орлеан, 1920 год       Год пролетел незаметно с того запоминающегося знакомства. Гордая по натуре, Сессилия с трудом заводила новые знакомства — приятелей у нее было хоть отбавляй, но друзей с трудом могла назвать. Даже верткую и хваткую Мимзи она скорее отнесла бы к хорошим знакомым, с которыми приятно общаться на расстоянии, особенно с учетом того, как стремительно они находят проблемы на свои головы. Танцовщица держалась особняком, мужчин к себе тем более не подпускала, считая отвратительными грязными созданиями. Сессилия стала для многих символом недосягаемого божества: прекрасна как солнечный лик, но слишком далеко, чтобы прикоснуться. А если прикоснешься — рискуешь обжечься. Мужчин она на дух не переносила — с тех самых пор, как пьяный в стельку сосед попытался овладеть ею, хрупкой девочкой пятнадцати лет. Грязные, мерзкие создания, потакающие низменным инстинктам…       И черт бы побрал эту Мимзи. Черт бы побрал тот вечер в кабаре. Черт бы побрал этого Аластора, что не соответствовал ее представлениям о противоположном поле.       Радиоведущий будто намеренно искал с ней встреч. Все чаще посещал ее дорогостоящее кабаре, нежели душный дешевый бар, где выступала Мимзи, о чем подруга не преминула завистливо поворчать.       — Ты выдумываешь, — сказала ей Сессилия, чиркая зажигалкой и глубоко вдыхая отравленный табачный дым сигареты. На это Мимзи смешно морщила носик:       — Говорю же тебе: редко он стал к нам заходить, хотя почти завсегдатаем был!       Сессилия скользнула равнодушным темным взглядом по пышной фигуре насупленной подруги — она была на голову выше миловидной Мимзи:       — Значит, твоему заведению пора менять программу, дорогуша. Только и всего. Одно и то же приедается даже самым преданным зрителям и слушателям.       Девушка коротко хихикнула, но этот колкий огонек в светлых глазах Сессилия никогда и ни с чем не спутает — ревность, жгучая и ядовитая ревность. Она недоуменно повела тонкой бровью — ради всего святого, неужели Мимзи завидует, что ее знакомый зачастил в кабаре Сессилии? В целом Сес старалась ограничивать общение с настойчивой Мимзи, поскольку уже прекрасно выучила: она приходит исключительно, когда ей что-то нужно. Особенно если дело касается очередного денежного долга.       — Кажется, я знаю, что именно в вашей программе Аластор оценил, милочка, — игнорируя чужое сердитое шипение, Мимзи ткнула курящую Сессилию в бок: — Тебя.       «Выдумываешь», — как извечная отговорка. Но все чаще она стала замечать мягкую улыбку в тенях за одним из дальних столиков. Почти после каждого выступления обнаруживала в гримерной на трюмо букет лиловых и черных тюльпанов. Даже хозяйка кабаре, матерая и прожженная циничка Маргарет, присвистывала, прямолинейно замечая, что давненько за их строптивой и надменной Сес так красиво не ухаживали.       Все чаще Аластор искал встреч с танцовщицей после выступлений — коротких, на пару фраз. Отрастившая за жизнь немало шипов, тем не менее, в его обществе Сессилия заметно расслаблялась. Позволяла себе робко улыбаться, иногда даже смеяться.       Во взглядах мужчин она привыкла видеть лишь похотливое желание обладать — в их глазах она была желанным трофеем, куском мяса, который после употребления тут же выбросят на помойку и забудут.       Аластор смотрел на нее иначе.       Как на невероятной красоты богиню — можно лишь восхищаться издалека, смотреть, но ни в коем случае не трогать. Смертные не достойны даже дышать рядом с ней, величественной девой, благословленной самой Терпсихорой.       Изредка, особенно после вечерних шоу, он вызывался проводить ее до дома — ненавязчиво, но Сессилия всегда соглашалась. Разговаривали обо всем и ни о чем… сама того не замечая с каждой такой встречей она становилась откровенней, приоткрывала завесу своего прошлого — и в благодарность за честность радиоведущий платил ей той же монетой.       — Я замечал, что когда ты злишься, говоришь на другом языке. Похожем на французский, но не он… — Сессилия хмыкнула, бережно держа в руках заветный букет — лилово-черные тюльпаны по традиции.       — Это испанский, верно. Я родилась в Техасе, но корни у меня мексиканские, — заприметив искры интереса в янтарных глазах Аластора, она угрожающе прищурилась: — Только посмей пошутить, что я похожа на кактус.       На это молодой человек кивнул на букет в ее руках:       — Я просто в следующий раз вместо тюльпанов его и подарю, — он инстинктивно увернулся со смехом, когда спутница угрожающе замахнулась на него букетом:       — Думаю, быть побитым кактусом больнее, чем тюльпанами. Имей это в виду.       Проводив ее до порога дома, прежде чем разминуться, Аластор предупредительно схватил ее за запястье. Сессилия кинула вопросительный взгляд через плечо, но лицо ухажера потемнело от тревоги, беспечный тон в голосе приобрел неизвестные, стальные нотки:       — Читала новости? Об убийствах.       — Ты о том, что кто-то грохнул старика Никсона? — усмешка танцовщицы вышла чересчур нервной, после чего она вперла тяжелый взгляд в букет в руках. Как будто бы в защитном жесте прижимая нежные цветы к себе. После затяжного молчания Сессилия, наконец, буркнула: — Ожидаемо, на самом деле… ублюдок получил по заслугам.       Аластор удивленно взметнул брови, явно не ожидая такого от подруги:       — Правда? — на это Сессилия упрямо кивнула, помрачнев в тон густым черным волосам:       — Он иногда заглядывал к нам в кабаре. Приставал к молоденьким девчонкам, особенно к… — слишком резко выдохнув, явно сдерживаясь от рьяных и яростных ругательств, она прикрыла глаза, — Как он выражался, personas de color. Меня не трогал, я на хорошем счету у Маргарет, да и боялся он меня — скверный характер тут играет мне только на руку. Нехорошо радоваться смерти человека… — танцовщица в упор посмотрела на радиоведущего: — Но это отрепье человеком язык не повернется назвать.       От застывшей на смуглом лице улыбки повеяло холодом — и каким-то непонятным, злорадным торжеством. Однако в следующую секунду Аластор как ни в чем не бывало усмехнулся, все также мягко и ненавязчиво:       — И тебе не страшно, ma moitié? Совсем ни капли?       Сессилия хрипло усмехнулась, приподнимая тюльпаны:       — Если беспокоишься за меня, подари в следующий раз кактус. Если убийца вдруг вздумает напасть на меня, я его первая забью насмерть.       Аластор откровенно расхохотался на всю улицу — нет, ошибочно он назвал ее поцелованной Терпсихорой. Гордая Сессилия, скорее, напоминала властную и сдержанную Гекату, божество тьмы, магии и смерти. И в танго со смертью — он не сомневался даже в этом — она сделает все, чтобы выйти победительницей и выжить. Или утащить всех за собой в могилу.       Она опешила, когда его губы оставили на тыльной стороне ее ладони невесомый поцелуй — как обещание, некая клятва.       — Не сомневайся, ma moitié. Пока я жив, ни одна тварь на этом свете не причинит тебе вреда. А если даже допустит мысль о таком, то сильно пожалеет, что вообще на свет появилась.       Сессилия вздрогнула — от порыва холодного вечернего ветра или же от жестких слов Аластора, она доподлинно не поняла. В мигающем свете уличных фонарей ей померещилось, что медовая радужка искрящихся глаз побагровела. Зря, видимо, она после работы решила пропустить по бокалу текилы с коллегами — всякая ерунда видится.       Во всех последующих букетах тюльпанов, которые она неизменно обнаруживала на своем столике в гримерной, появлялись красные цветки. С каждым разом их становилось все больше, постепенно они смешивались с лиловыми и черными, создавая особый контраст.       Разговоры с Аластором становились все откровенней, все чаще они делились маленькими, но столь важными деталями о себе. Сессилия стала ловить себя на мысли, что улыбка сама озаряла ее лицо, стоило сменить волну радиоэфира и услышать задорный голос молодого человека. Что только на его передачах она прибавляла звук, пока занималась домашними делами.       Все чаще восходящая звезда радио искал с ней встреч, игнорируя восхищенные вздохи поклонниц, не дававших ему спокойно пройти мимо. Но среди толп воздыхательниц неизменно шел навстречу только к ней — к своей неприступной богине тьмы.       В один из вечеров, когда они курили на лоджии ее квартирки в Новом Орлеане, шутя и беседуя обо всем на свете, Сессилия задумчиво сощурилась. Тонкая сигара медленно дотлевала между пальцем танцовщицы, привалившейся поясницей к подоконнику.       — Ал, — спустя время они перешли на короткие варианты своих имен — еще шаг навстречу, дистанция постепенно между ними сокращалась.       — М?       — Женись на мне.       Креол поперхнулся табачным дымом, в ужасе вытаращившись на подругу, но та хладнокровной змеей взирала на него в ожидании ответа. Как будто она не поняла, что означало добавление в букеты тюльпанов красных цветов… конечно, в их суровые патриархальные времена девушки по рукам и ногам повязаны — особенно такие, как Сессилия, заметно выделявшиеся среди белого населения Нового Орлеана.       — Что? Зачем?.. — она придвинулась ближе, но все еще сохраняла дистанцию. Затушив сигару и выбросив ее в открытое окно, девушка подняла решительный, горящий мрачным огнем взгляд на Аластора. Речь ее звучала не как у влюбленной девочки — скорее, как у сурового стратега, который отыскал идеальный вариант для победы в неравном бою:       — Чтобы от нас отстали те, кто не понимает слово «нет». Думаешь, я не заметила, как ты избегаешь настырных поклонниц? — она хрипло усмехнулась, — Точно так же, как я с пренебрежением отношусь к излишне похотливым мужланам. Мы похожи в этом, Ал. В наше время только брак и кольцо на пальце дает таким, как мы, какую-никакую защиту от навязчивых окружающих. Я предлагаю брак как союз.       — Союз против кого? — радиоведущий посмеялся, в страхе и немом восхищении смотря в ее лицо — так близко, что острые скулы можно рассмотреть, отыскать янтарные вкрапинки в темно-вишневых глазах. Шутку девушка не услышала, решительно прошипев сквозь зубы:       — Против всех. К женатому мужчине и замужней девушке не рискнут лезть, — пожав острыми плечами, она чуть отстранилась, добавив еле слышно: — Мне все эти… кхм… интимные дела не особо интересны даже в браке. Как и тебе, думаю.       Заметила, прекрасно видела, как он изворачивался от настойчивых прикосновений юных воздыхательниц. Поняла чертово значение кровавых тюльпанов среди лилово-черных — не думал же он в самом деле, что она настолько дура и не заметила очевидного. Аластор слишком вежлив и хорошо воспитан, чтобы открыто признаться, насколько Сессилия ему небезразлична. Она была готова, что он рассмеется ей в лицо (и схлопочет оплеуху кактусом, который в итоге подарил), скажет, что она спятила… но радиоведущий заинтересованно склонил голову набок, лукаво улыбаясь. В вечернем отсвете медовые глаза игриво засверкали через стекла очков — его определенно заинтересовала игра, в которую ему предложила сыграть Сессилия. Потому что она обставила это не как слезное признание в любви, нет, она выросла из той наивной девочки, он это прекрасно видел. Это было предложение союза от взрослой сознательной женщины, видевшей в этом браке исключительно выгоду, холодный расчет, без лишних эмоций.       Аластор первым нарушил затянувшееся молчание, нарочито медленно произнеся все с той же улыбкой:       — Ты удивительная женщина, Сес… воистину. Я это понял еще в первую нашу встречу, когда ты стала угрожать тому похотливому ублюдку разбитой бутылкой, — она настороженно наблюдала за тем, как он взял ее тонкую ладонь и поднес к губам, — Прозвучи это предложение более… эмоционально, я бы, скорее всего, отказал. Но твой ледяной расчет, желание извлечь выгоду из этого союза… признаться честно, я заинтригован, — будто закрепляя слова действием, молодой человек оставил на ее бархатной коже теплый поцелуй: — И согласен. Только позволь мне хоть, ma moitié, кольца заказать самому.       Скрытый, скорее даже насмешливый упрек за то, что Сессилия подействовала не по строгим нравам их времени — где это видано, чтобы девушка делала предложение? По традиции она должна томно вздыхать и ждать первого и столь важного шага от своего избранника, рискуя помереть старой девой… Сессилия же была не из таких. Она своего не упустит.       Подведенные бордовой помадой губы расплылись в довольной улыбке, а следующая ее фраза спровоцировала новый смешок — нервный, все еще оба не верили, что решились в принципе на такое:       — Давай только не из золота. Слишком банально.       Брак из холодного расчета, чтобы ошарашить всех — в этом их суть. Даже если оба чувствуют друг к другу странную привязанность, ни Аластор, ни Сессилия вслух не признаются в этом.       Не их стиль.