Глава 17. Иллюзия контроля ( POV Эдвард)

Утро в Айви-хаусе начиналось спокойно, за окном только начинало светать. В камине тихо потрескивали дрова, а в столовой уже был накрыт завтрак. Эдвард вошёл в столовую. Поттер уже ждал его возле накрытого стола. — Доброе утро, сэр. — Доброе утро, Поттер. Дворецкий налил ему чай и поставил рядом тарелку с горячими булочками. На мгновение он задержался. — Должен признаться, сэр, приятно видеть вас дома за завтраком. Эдвард вопросительно поднял глаза. — Неужели? — Последнее время подобное случается значительно реже, чем мне хотелось бы. На лице Эдварда появилась едва заметная улыбка. — Не думал, что моё присутствие за столом имеет для кого-то такое значение. — Для кухарки — безусловно, сэр. Она уже начала сомневаться, стоит ли готовить горячий завтрак каждое утро. Эдвард тихо усмехнулся. — Передайте ей, что сегодня её старания не были напрасны. — Непременно, сэр. Поттер уже собирался выйти из столовой, когда снова остановился. — Преподобный мистер Граттен просил передать, что надеется присоединиться к вашему завтраку. Улыбка мгновенно исчезла с лица Эдварда. — Уже здесь? — Да, сэр. Эдвард коротко кивнул. — Что ж… пусть войдёт. Через несколько секунд дверь распахнулась. — Доброе утро, Эдвард. Не дожидаясь приглашения, преподобный Генри Граттен уверенно прошёл к столу и занял место напротив. — Доброе утро, Генри. — Рад, что застал тебя дома. В последнее время тебя почти невозможно найти нигде, кроме пивоварни. — Работы много. — Работа никуда не денется, — отмахнулся Генри, принимаясь за завтрак. — А вот о более важных вещах забывать не стоит. Эдвард спокойно сделал глоток чая. — Например? — О спасении человеческих душ. Некоторое время они сидели молча. Поттер бесшумно поставил перед гостем чай и так же бесшумно удалился. Генри дождался, пока дверь закроется. — Собственно, именно поэтому я и приехал. Через несколько недель мы собираемся отправить ещё одну миссию. Работа предстоит огромная. Нужно собрать средства, обеспечить людей всем необходимым… Он назвал сумму, Эдвард молча выслушал его. — Боюсь, в этот раз я не смогу помочь в таком размере. Генри удивлённо поднял брови. — Не сможешь? — Значительная часть средств уже распределена. — На что? — На строительство жилья для рабочих. Генри замер. — Для рабочих? — Да. — Для католиков? — в его голосе прозвучало откровенное раздражение. Эдвард спокойно встретил его взгляд. — Для работников нашей пивоварни. — То есть для католиков! — Для людей, которые много лет честно работают! Генри резко положил нож на стол. — Ты собираешься тратить деньги семьи Гиннесс на людей, которые поддерживают фенианцев? — Я собираюсь строить дома для людей, благодаря которым работает наша пивоварня. — Они ненавидят нас! — Некоторые, возможно. — Не «некоторые», а большинство! Эдвард ничего не ответил, Генри подался вперёд. — Ты действительно считаешь разумным вкладывать деньги в людей, которые мечтают уничтожить всё, что построила наша семья? — Я считаю разумным заботиться о тех, кто честно зарабатывает свой хлеб. — Даже если завтра они выйдут на улицу с зелёными флагами? — Даже тогда они останутся людьми. Генри раздражённо усмехнулся. — Вот именно поэтому тебя считают слишком мягким. Эдвард спокойно поставил чашку на блюдце. — Возможно. — Нет, Эдвард. Ты просто ещё не понимаешь, к чему это приведёт. Сегодня ты строишь для них дома, завтра они потребуют большего. Этим людям нельзя уступать! Эдвард поднял глаза. — Если человек всю жизнь работает, он заслуживает достойного жилья независимо от того, в какую церковь ходит по воскресеньям. — Это говорит не глава семьи Гиннесс, а какой-то политик! — Нет. Это говорю я. Генри покачал головой. — Бенджамин был бы глубоко разочарован. На этот раз Эдвард тоже поднялся. — Моего отца здесь нет, преподобный. — Он выдержал короткую паузу.— А решения теперь принимаю я. Генри презрительно усмехнулся. — Посмотрим, надолго ли. Он резко развернулся и широким шагом направился к двери. Дверь с силой захлопнулась. Через несколько секунд в столовую бесшумно вошёл Поттер. Он посмотрел на почти нетронутый завтрак, словно ничего не произошло. — Экипаж уже готов, сэр. Эдвард коротко кивнул. — Благодарю, Поттер. Он взял перчатки и молча вышел из столовой. Карета мягко покатилась по ещё сонным улицам Дублина. Эдвард откинулся на спинку сиденья и машинально посмотрел в окно. Город постепенно просыпался. Лавочники открывали ставни, мальчишки с корзинами спешили по своим делам, кое-где уже разжигали угольные печи. Здесь и там на фасадах домов ещё оставались зелёные ленты, развешанные несколько недель назад. Большинство уже сняли, но некоторые продолжали трепетать на холодном ветру, словно напоминая о недавних волнениях. Эдвард невольно задержал на одной из них взгляд. После рождественских событий город внешне успокоился, но это спокойствие казалось обманчивым. Стоило прислушаться к разговорам в пабах или почитать утренние газеты, чтобы понять: напряжение никуда не исчезло. Оно лишь на время ушло с улиц. Эдвард задержал на них взгляд всего на мгновение, а потом сам не заметил, как начал всматриваться в лица прохожих. В толпе то и дело мелькали тёмные шляпы, шерстяные платки и старые пальто, а его взгляд почему-то каждый раз невольно выискивал знакомую копну рыжих кудрей. Он едва заметно усмехнулся. Глупость какая. В это время она, скорее всего, уже была на работе. Он ведь даже не знал, на какой именно табачной фабрике она работает. Эдвард тяжело вздохнул и отвернулся от окна. После разговора с Генри работать хотелось ещё сильнее. Работа, по крайней мере, подчинялась здравому смыслу. К тому времени, когда экипаж остановился у ворот пивоварни, двор уже давно жил своей привычной жизнью. Рабочие торопились в цеха, из глубины двора доносился мерный стук молотков, перекликались рабочие, где-то со скрипом открывались тяжёлые ворота, а в воздухе смешивались запахи солода, сырого дерева и угольного дыма. Эдвард, как обычно, коротко поздоровался с несколькими мастерами и поднялся к себе. — Доброе утро, мистер Гиннесс. — Доброе утро, мисс О’Доннелл. Следующий час прошёл так же, как и большинство его дней. Мейвин почти бесшумно входила в кабинет, пополняя стопку на его столе письмами поставщиков, счетами, договорами, отчётами мастеров, проектами приказов, прошениями рабочих — бесконечным потоком документов, требовавших его подписи. Едва Эдвард успевал отложить одну стопку, как на её месте уже появлялась следующая. Казалось, мисс О’Доннелл сегодня решила, что кабинет мистера Гиннесса — самое подходящее место для работы. Когда дверь закрылась за Мейвин в третий раз, Эдвард на мгновение задумался. Пожалуй… В последнее время мисс О’Доннелл действительно слишком часто находила повод зайти в его кабинет. Он невольно вспомнил слова Эллен. «Она в тебя влюблена.» Эдвард тихо выдохнул. Неужели Эллен всё-таки была права? Он ещё раз мысленно перебрал сегодняшнее утро: переписанные письма, приглашения, документы на подпись. Каждый раз повод казался вполне разумным. И всё же… Пожалуй, раньше мисс О’Доннелл не появлялась здесь так часто. Эдвард покачал головой. Если мисс О’Доннелл действительно испытывала к нему симпатию, он не должен был давать ей ни малейшего повода думать, что это взаимно. Очередная папка с документами легла на край стола. Следом один из клерков положил рядом свежий номер The Freeman’s Journal. — Утренняя почта, мистер Гиннесс. — Благодарю. Эдвард машинально раскрыл газету. Уже на первой полосе его взгляд зацепился за крупный заголовок. Фенианцы вновь совершили набег на границу Доминиона Канады. Он быстро пробежал глазами статью. Очередная попытка вторжения. Новые столкновения с британскими войсками. Аресты. Обвинения в адрес ирландских организаций в Америке, продолжавших собирать средства на деятельность фенианцев. Эдвард резко захлопнул газету. — Чёрт… В следующее мгновение он с такой силой швырнул её через кабинет, что она ударилась о книжный шкаф и, раскрывшись, медленно сползла на пол. Пятнадцать процентов. Эти проклятые пятнадцать процентов снова не давали ему покоя. И сколько бы Эдвард ни убеждал себя, что найденный выход был наименее опасным из всех возможных, легче от этого не становилось. Какая, в сущности, разница? Если в конце концов эти деньги всё равно окажутся у фенианцев, разве имеет значение, через чьи руки они пройдут? Впрочем… Всё должно быть оформлено безупречно. Для бухгалтерских книг эти деньги будут предназначаться на благотворительные нужды. Если кто-то распорядится ими иначе, это уже будет не его решение. Он сможет смотреть любому человеку в глаза и сказать, что не пожертвовал фенианцам ни единого пенни. Этого должно было быть достаточно, но он всё равно стоял у окна, стиснув зубы. Эдвард поднял газету с пола и положил её на край стола. До самого позднего вечера он почти не отрывался от работы, разве что нашёл предлог пройтись по двору как раз в то время, когда Эллен, по его логике, должна была идти домой с работы, но её не было. Когда Эдвард наконец вышел из пивоварни, большинство окон уже погасло. Карета мерно покачивалась на вечерних улицах Дублина. Эдвард смотрел в окно, но почти не замечал ни прохожих, ни огней. Он уже не мог делать вид, будто мысли об Эллен были лишь случайностью. Последние дни они возвращались слишком часто, настойчивее, чем следовало. Он ловил себя на том, что ищет в толпе рыжие волосы, вспоминает её слова посреди работы, представляет, что бы она ответила на то или иное решение. Это начинало раздражать. Должно же было существовать какое-то простое объяснение. Он попытался найти его привычным для себя способом. Всего лишь накопившееся напряжение, ничего больше. Последние недели выдались слишком тяжёлыми. Он почти не отдыхал, с утра до вечера занимался делами пивоварни, спал меньше обычного, вполне естественно, что тело напоминало о себе. Стоило перестать сопротивляться собственным желаниям — и наваждение исчезало, оставляя после себя лишь лёгкое чувство неловкости и облегчение. Он не видел причин, почему теперь должно быть иначе. Он вошёл в спальню и, не оборачиваясь, произнёс: — Приготовьте мне ванну и оставьте меня. Сегодня мне больше ничего не понадобится. Когда за слугой закрылась дверь, он медленно снял сюртук, ослабил галстук и расстегнул воротник рубашки. Из ванной поднимался лёгкий пар. Сняв оставшуюся одежду, Эдвард остался совершенно голым. Не спеша он переступил через бортик ванны и опустился в воду. Горячая вода приятно обволокла уставшее тело. Он откинул голову на край ванны и закрыл глаза. Впервые за весь день никто ничего от него не ждал. Не было отчётов, не было решений и разговоров — только тишина. В тишине он наконец-то разрешил себе подумать о ней. Закрыв глаза, он медленно опустил правую руку в воду и взял в руку член, который уже был достаточно твёрдым. С его губ сорвался тихий вздох. Он сосредоточился на воспоминаниях об их последней ночи вместе. О том, как Эллен лукаво щурилась, флиртуя с ним, как он торопился поскорее снять с неё все её бесконечные юбки, с каким нетерпением пытался добраться до её груди и, наконец, о том моменте, когда она осталась перед ним совершенно обнажённой. В этот миг с губ Эдварда вырвался громкий вздох. Его накрыла горячая волна, а сердце забилось так сильно, что он ощущал каждый его удар. Когда дыхание успокоилось, он медленно открыл глаза. Вода уже начинала остывать. Эдвард провёл рукой по лицу и устало вздохнул. Он невольно вспомнил одно из своих прежних увлечений. Несколько лет назад ему казалось, что дочь одного из деловых знакомых отца необыкновенно красива. Несколько недель он ловил себя на том, что слишком часто ищет её взглядом на приёмах, слишком хорошо помнит цвет её платья и звук её смеха. Но потом всё прошло. Он слишком хорошо знал себя, чтобы придавать этому значение. Стоило лишь дать телу то, чего оно требовало, — и наутро мысли о ком-то исчезали без следа, но сейчас облегчение оказалось удивительно коротким. Физическое желание действительно отступило, а вот чувство пустоты осталось. Более того — теперь ему нестерпимо не хватало не только её прикосновений, но и самой Эллен. Её голоса, её улыбки, её привычки спорить с ним по любому поводу. Он не заметил, сколько прошло времени, лишь когда по коже пробежала дрожь, Эдвард открыл глаза. Вода давно остыла. Он медленно поднялся из ванны. Холодный воздух коснулся мокрой кожи, заставив его вздрогнуть. Накинув полотенце на плечи, он подошёл к камину. Огонь всё ещё горел, поленья тихо потрескивали, но тепла он почти не чувствовал. Ничего. Ничего не изменилось. Он опёрся ладонью о каминную полку и на мгновение закрыл глаза. Ему отчаянно хотелось увидеть Эллен. Услышать её голос. Почувствовать, что она рядом. Он медленно выдохнул. — Чёрт… — почти беззвучно сорвалось с его губ. Он затушил несколько свечей, оставив гореть лишь газовую лампу у кровати. Комната погрузилась в привычную тишину. Эдвард лёг, натянул одеяло почти до подбородка и долго смотрел в темноту — сон не приходил. Он снова видел её лицо, слышал её смех. Наконец он закрыл глаза. Пусть хотя бы во сне всё окажется проще. Но утро, как и всегда, наступило слишком быстро, а день принёс лишь новые дела, не оставив времени ни на тревоги, ни на бесполезные размышления. К вечеру шум в пивоварне стих, большинство служащих давно разошлись. Где-то внизу ещё стучали сапоги ночной смены, из варочного цеха доносился глухой рокот котлов, но кабинет Эдварда постепенно погружался в тишину. Он поставил подпись под последним письмом, аккуратно сложил документы в папку и потянулся за следующей стопкой. В этот момент взгляд случайно упал на часы. Половина восьмого. Эдвард тихо выдохнул. Клуб. Ему совсем не хотелось ехать. После их последней встречи отношения со многими членами клуба стали заметно холоднее, а сегодняшний ужин и вовсе обещал быть утомительным. Однако приглашение прислал мистер Гиннесс, отец Аделаиды. Отказаться значило бы проявить откровенную невежливость. Когда Эдвард вошёл в клуб, большинство приглашённых уже сидело за длинным столом. Мистер Гиннесс приветствовал его коротким кивком. — Рад, что вы смогли приехать, Эдвард. — Благодарю за приглашение. Ужин начался спокойно. Говорили о ценах на зерно, о новых железнодорожных линиях, о торговле с Америкой. Но, как и следовало ожидать, разговор постепенно свернул к событиям последних недель. — После канадских набегов терпение Лондона иссякло, — произнёс один из гостей, неторопливо отпивая вино. — И после истории в парламенте тоже, — добавил другой. — Это зелёное полотнище стало настоящим оскорблением. Несколько человек согласно кивнули. — Во дворце этим крайне недовольны. — Насколько мне известно, уже обсуждаются весьма решительные меры. — Корона подобного не прощает. Вкус жаркого вдруг стал пресным, но Эдвард молча продолжал есть. Перед глазами вновь возникло зелёное полотнище, взметнувшееся под сводами парламента. Это добром не кончится. — Думаю, теперь возьмутся не только за исполнителей, — продолжал кто-то за столом. — Будут искать всех, кто им помогал. — И тех, кто их финансировал. Пятнадцать процентов. Мысль ударила неожиданно. Если начнут искать всех… Не только она, но и он тоже будет под ударом. Эдвард заставил себя поднять взгляд. — А что скажете вы, мистер Гиннесс? — с лёгкой усмешкой спросил мистер Блэквуд. — Помнится, в прошлый раз вы весьма горячо защищали свою точку зрения. Все взгляды обратились к нему. — Моё мнение не изменилось, — спокойно ответил Эдвард. — Полагаю, вы уже имели возможность его услышать. Пожилой судья снисходительно улыбнулся. — Вы всё ещё полагаете, что с мятежниками можно договориться? — Я полагаю, что прежде следует понять, почему их становится всё больше. — Потому что им позволяют чувствовать безнаказанность, — резко возразил отставной полковник. — Им нужны не разговоры, а солдаты. — И виселицы, — негромко произнёс кто-то с другого конца стола. Наступило недолгое молчание. Мистер Гиннесс медленно поставил бокал. — Ваш отец всегда говорил, что чрезмерная мягкость обходится дороже самой суровой меры. — Он немного помолчал. — Боюсь, Эдвард, вы всё больше разделяете взгляды моей дочери. Она тоже убеждена, что людям достаточно лишь протянуть руку. Жизнь, к сожалению, устроена иначе. Он посмотрел прямо на молодого хозяина пивоварни. — Надеюсь, вы не позволите этим убеждениям поставить под угрозу дело, которое ваш отец создавал всю свою жизнь. Эдвард выдержал его взгляд. — Я тоже на это надеюсь, сэр. Ответ прозвучал спокойно и вежливо. К счастью, один из гостей перевёл разговор на предстоящую парламентскую сессию. Беседа продолжилась, но Эдвард почти перестал её слышать. Если они действительно начнут искать всех причастных… Эта мысль не давала ему покоя. Следующие несколько дней прошли в привычном ритме. Работа по-прежнему занимала почти всё его время. Заседания, переговоры, отчёты и бесконечные документы не оставляли свободной минуты. Несколько раз за день Эдвард подходил к окну: отсюда хорошо были видны ворота пивоварни. Он задерживался всего на несколько секунд, наблюдая за людьми во дворе, а затем снова возвращался к бумагам. И лишь спустя несколько дней поймал себя на мысли, что делает это слишком часто. Рабочие входили и выходили непрерывным потоком, а он всякий раз невольно задерживал взгляд чуть дольше, чем следовало. Эллен среди них не было. Несколько раз он сам выходил во двор, находя для этого вполне разумные причины. Проверял разгрузку солода, разговаривал с мастерами, осматривал склады. Всё это действительно требовало его внимания. И каждый раз маршрут неизменно приводил его к главным воротам в то время, когда Эллен должна была идти на фабрику или возвращаться домой, но её не было. В конце недели Эдвард, как обычно, поднялся из-за стола лишь поздним вечером. Кабинет уже погрузился в тишину. За окном медленно сгущались сумерки, а в пивоварне один за другим гасли огни. Он поставил последнюю подпись, отложил перо и машинально подошёл к окну. Во дворе почти никого не осталось. Несколько рабочих уже выходили за ворота. Следом прошёл мастер варочного цеха, перекинув через плечо тяжёлую куртку. Потом двор снова опустел. Эдвард уже собирался отвернуться и вдруг увидел её. Эллен Кокрейн неторопливо шла вдоль стены пивоварни. Она была одна. Эдард замер. Несколько секунд он молча смотрел, будто опасаясь, что стоит моргнуть — и она исчезнет, как наваждение, как исчезала во все предыдущие дни. Но Эллен продолжала идти, не подозревая, что за ней наблюдают. Эдвард резко надел пальто, вышел из кабинета и быстрым шагом направился вниз по лестнице. Когда он оказался во дворе, Эллен уже почти дошла до ворот. Он ускорил шаг. — Эллен!