ПРИЗНАНИЯ

Прошла ещё неделя, и в Хогвартсе начался второй месяц обучения. Затяжные теплые летние деньки окончательно исчезли, а деревья окрасились в разнообразные оттенки красного, оранжевого и коричневого. Гермиона все еще не могла смириться с пробуждением в постели Малфоя и последовавшими за этим жаркими, нежными моментами, но с каждым днем позволяла себе отпускать ситуацию. Эта мантра постоянно крутилась в голове: у нее не было злых намерений, она не подстраивала события, она не хотела, чтобы что-то подобное произошло. Гермиона изо всех сил пыталась простить себя. Но воспоминания о Драко, что прижимался к ней, совсем этому не помогали, и вспышки этих образов настигали её в самые неподходящие моменты, разгоняя жар по телу. Гермионе приходилось постоянно напоминать себе, что всё это было не по-настоящему, если бы Малфой знал, что это действительно она, этого бы никогда не случилось. Эта мысль быстро приводила её в себя, обдавая разгоряченное тело холодом. Гермиона несколько раз разговаривала с Джинни после своего признания, ей было важно поговорить с кем-то о Малфое. Однако она так и не стала ближе к пониманию своих чувств и своей постоянной потребности приходить к нему каждую ночь в облике Осени. Она снова ходила туда каждый вечер, всю прошлую неделю. Гермиона сидела у него на коленях, тёплая и довольная, и провожала его в гостиную в два часа ночи. Она ни при каких обстоятельствах больше не принимала приглашения в его спальню. Это была жёсткая линия, которую Гермиона обозначила для себя. Её контроль над анимагической формой во сне был слишком ослаблен, чтобы рискнуть вот так снова. Гермиона замечала, что за последние несколько дней Малфой стал чувствовать себя лучше, и ей это нравилось. Он говорил с ней в образе Осени ночами мягко и непринуждённо, и она не видела его по-настоящему расстроенным с тех пор, как они вместе спустились с Астрономической башни. Ещё Малфой был поглощён повторениями материала, и, похоже, к нему возвращалась искра его обычного сарказма и остроумия. Поскольку Гермиона внимательно наблюдала за ним, то заметила, что между легкими ухмылками и шутливыми комментариями его мимика все еще иногда возвращалась к тому отсутствующему выражению, которое так ее беспокоило. Ей хотелось погладить его лицо руками, чтобы на нем появились другие эмоции, вернуть блеск в эти серебристые глаза. Именно такие моменты заставляли Гермиону по-настоящему усомниться в глубине своих чувств к Малфою. Был вечер понедельника, и у Гермионы наконец-то впервые за несколько недель выдался вечер, свободный от обязанностей старосты и дежурств в библиотеке. Она удобно устроилась в мягком кресле в гостиной Гриффиндора, поджав под себя ноги. Перед ней приятно потрескивал огонь, даря тепло и уют, а по комнате разносился веселый говор. Рон сидел на полу перед её креслом, жалуясь на недавний разговор с Падмой Патил. Парвати, её сестра, задумчиво смотрела на него, пока он ворчал: — Честно говоря, она посмотрела на меня как на идиота, — сказал он, и со своего места Гермиона видела, как покраснели его уши. — Но это ведь не так уж и неожиданно, правда? Я уже приглашал её на свидание. На лице Парвати промелькнуло недоумение, хотя она изо всех сил старалась его скрыть: — Рон, если ты про Рождественский бал на четвертом курсе… Я бы не стала это вспоминать, приглашая её на свидание. К тому же, ты весь вечер её игнорировал — совсем как Гарри меня. Она игриво взглянула на Гарри. Тот неловко поёрзал на соседнем кресле, где сидел вместе с Джинни, переплетя их руки. — Да. Извини, — пробормотал Гарри, а Джиневра сжала губы в попытке скрыть широкую улыбку. Парвати закатила глаза, но при этом сама она тоже улыбалась, понимая неловкость момента. — Ну… Это было давно. Мне уже не четырнадцать, — проворчал Рон. Патил пожала плечами: — А ты с тех пор хоть раз с ней общался? Как парень с девушкой? — Нет, — признался Рон. — Но мы иногда немного разговариваем… Я не думал, что это будет для нее таким сюрпризом, но она просто уставилась на меня, словно я разделся перед ней. — Избави меня, Мерлин, от такого зрелища! — сказала Джинни, и ее лицо исказилось от отвращения. Рон вздохнул: — Это было так неловко… Я бы всё отдал, чтобы у меня был Маховик времени, который позволил бы мне перевернуть этот разговор. Гермиона почувствовала, как её глаза закатились: — Маховики времени работают не так, Рон, ты же знаешь. К тому же, Невыразимцы уничтожили все маховики времени после того, как мы проникли в Отдел Тайн. — Ах, да, — сказал Рон, бросив взгляд на Гермиону, а затем снова посмотрел на Парвати. — Так ты думаешь, она не будет против пойти со мной в Хогсмид на следующих выходных? — А что она сказала? — Не думаю, что она мне действительно ответила. Всё как в тумане, — сказал Рон, а затем тут же закрыл лицо руками и простонал. — Мерлин, я думал, что все эти дела с девчонками будут проще, стоит только стать постарше… Парвати и Джинни рассмеялись, а Гермиона погрузилась в свои мысли. Она прикусила губу и, глядя на пляшущие языки пламени, задавалась вопросом, чем занимается Малфой, причем уже не в первый раз за этот день. Они пересекались днем на уроке зельеварения, он, войдя в класс, заметил её, и, встретившись с ней взглядом, слегка кивнул. Им редко приходилось общаться вне индивидуальных уроков, поэтому Гермиона частенько размышляла о таких мелочах. Когда Рон застонал и откинулся назад, опираясь на ее колени, она вернулась в настоящее, и Парвати снова заговорила: — Не волнуйся так сильно, Рон, я поговорю с ней и узнаю, может, она захочет сходить вместе со мной и Симусом, — сказала она, и на ее щеках появился легкий румянец. — В следующий раз мы все вместе выпьем по сливочному пиву. — Да ладно? — воскликнула Джинни. — Я не знала, что тебе нравится Симус. Парвати пожала плечами: — Я думаю, он неплохой парень, он пригласил меня, и я согласилась, — затем она перевела взгляд на Гермиону, слегка приподняв бровь. — Гермиона, я как раз собиралась тебе сказать. Ты знала, что он… Кое-что о тебе говорил? Она слегка выпрямилась в кресле, а Рон повернулся к ней. — Что ты имеешь в виду? — спросила Гермиона. — Полагаю, он был немного расстроен из-за меня несколько недель назад, но с тех пор ничего мне не сказал. Парвати оглядела их маленькую группу, прежде чем снова взглянуть на Гермиону: — Он сказал, что ты защищала Драко Малфоя, и что он видел вас, вместе выходящих из библиотеки. Ты правда с ним общаешься? Гермиона прищурилась, обдумывая ответ: — Я бы не назвала это неформальным общением, — наконец сказала она. — Я давала ему дополнительные уроки, чтобы он сдал ТРИТОН. Парвати не выглядела слишком шокированной, скорее, наоборот, ее обуревало любопытство: — Правда? Не думала, что ты захочешь ему помогать после… Всего. Она оглянулась на Рона, а затем снова на Гарри, словно ожидая, что они вмешаются в разговор. Гермиона пожала плечом, пытаясь говорить непринуждённо: — Не уверена, что мне нужно перед кем-то оправдываться, но если у Симуса есть ко мне претензии, он может сказать мне это в лицо, а не за спиной. — Справедливо, здесь он неправ, — прямо сказала Парвати, откидываясь назад и положив голову на руки. — Но как человек, который видел Люциуса Малфоя, применившего заклинание Круциатус к моей сестре, могу с уверенностью сказать: я не поклонница этой семьи. Гермиона в ужасе распахнула глаза. Она этого не знала: — Прости, Пав… Это, Должно быть, было ужасно, — она поерзала в кресле. — Но грехи отца… — Да, я знаю, — сказала Парвати, снова слишком холодно для непринужденного разговора. — Но я также знаю, что Драко стоял в стороне и позволил этому случиться, а в конце вернулся на сторону Волдеморта. Я не могу его простить. До меня также доходили слухи о том, что он сделал с вами, — Парвати оглядела остальных, прежде чем снова взглянуть на Гермиону. — Поэтому мне трудно понять, как ты можешь настолько легкомысленно к нему относиться. Гермиона взглянула на Гарри и Джинни, оба серьёзно смотрели на неё. На лице подруги отражалось явное сочувствие: она гораздо лучше понимала, сколько времени та проводит с Малфоем. Гермиона снова взглянула на Парвати: — Понимаю, Пав, понимаю. Но вы с Симусом смотрите на вещи только с одной стороны. Парвати с любопытством наклонила голову. — Я не буду выгораживать Малфоя, но прошу вас подумать о ситуации, в которой он оказался, о выборе, который у него был. Точнее, не было. «Служить или умереть» — такой себе выбор, — тихо сказала Гермиона. — Вы не обязаны соглашаться со мной, но если вы хотите знать, почему я ему помогаю… Отчасти потому, что верю — он стал жертвой эгоистичных действий и желаний своего отца и других взрослых, что его окружали. Парвати снова выпрямилась и, казалось, внимательно обдумывала слова Гермионы. В течение долгого времени никто не произносил ни слова. Наконец, гнетущую тишину нарушил Гарри: — Малфой во многом заплатил за свои действия, и, думаю, Гермиона права, — сказал он, и та повернула голову, чтобы посмотреть на него с благодарностью. — Он тоже был жертвой войны, просто в другом контексте, не как мы. И теперь, в мирное время, он всё ещё жертва.

***

Во вторник вечером Драко пришел на дополнительный урок зельеварения пораньше и сел за заднюю парту в пустом класса. Он уставился на небольшой свиток пергамента, его разум был так же пуст, как и страница. Драко несколько дней пытался найти слова, которые мог бы написать отцу. Он не видел и не разговаривал с Люциусом Малфоем с тех пор, как того увели из зала суда в Министерстве. Драко также не получил ни одного письма от него. От этой мысли становилось тяжело на сердце. Он хотел хоть что-то отправить, но понятия не имел, что именно хочет ему сказать. И хочет ли. То ли он злился, то ли грустил, то ли вообще ничего не чувствовал. Что бы это ни было, Драко хотел как-то это выразить. Но слова никак не приходили ему в голову. Он вздохнул и, наконец, принялся за написание имени своего отца, его перо неаккуратно царапало верхнюю часть страницы. Дорогой Люциус, Драко задумался. Стоит называть его по имени или называть отцом, как он обычно делал? Он нахмурился, глядя на пергамент. Вдруг послышались приближающиеся к классу шаги, раньше, чем Драко ожидал. Он резко выпрямился и быстро потянулся за письмом, его торопливые пальцы случайно столкнули его, и лист со стола улетел на пол. Драко встал и оглянулся, когда Грейнджер вошла в класс, опустив глаза и теребя пряжки сумки. Она остановилась, заметив пергамент на полу у своих ног. Они оба одновременно наклонились, чтобы поднять его, но пальцы Грейнджер оказались проворнее. Она мельком взглянула на письмо, но Драко быстро выхватил его из ее руки. Грейнджер подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Драко был уверен, что она почувствовала его гнев и смущение, потому что быстро встала, отступив на шаг: — Прости, — быстро сказал Грейнджер.— Я не хотела… — Но все равно это сделала, — резко бросил Драко, отворачиваясь от нее. — Засунула свой нос куда не следует. Он положил письмо в сумку и откинулся на спинку сиденья, угрюмо глядя на стол. Сердце его колотилось в груди, Драко гадал, что же Грейнджер думает о нем, о том, кто пишет письма отцу — Пожирателю смерти… Он услышал тихий вздох позади себя, прежде чем она появилась в поле его зрения и села за стол перед ним. Драко стиснул зубы и уставился на столешницу, пока Грейнджер приводила себя в порядок, вытаскивая вещи из сумки. — Сегодня у нас ещё одно зелье для повторения — зелье для очищения ран. Его иногда вспоминают на экзаменах ТРИТОН, поэтому я подумала, что нам стоит… — она замолчала, увидев, что Драко по-прежнему сверлит взглядом стол, и снова вздохнула. — Малфой, прости, что я взяла твоё письмо, но ты же даже ничего в нём не написал. Драко поднял глаза и сердито посмотрел на неё. Взгляд Грейнджер на мгновение метнулся к нему, она выглядела неуверенной. Он не собирался объясняться. Не мог. Драко не мог признать, что не ненавидел отца, хотя знал, что должен был. Грейнджер, вероятно, считала, что должен. Он не хотел слышать её осуждения или её мнения по этому поводу. Драко по-прежнему не говорил ни слова, но заметил, как Грейнджер обеспокоенно закусила нижнюю губу, затем сосредоточилась на тетради, открытой у неё на коленях. Он уставился на её ресницы, когда она глубоко вздохнула и продолжила: — Хорошо, если ты сверишься со своим учебником и соберешь необходимые ингредиенты, мы просто начнем. Затем Грейнджер быстро отвернулась от него. Драко ещё несколько мгновений наблюдал за ней, как она доставала из сумки домашнее задание, как протянула руку назад, чтобы собрать волосы в очередной небрежный пучок и завязать его… Внезапно Малфоя окатила свежая волна с ароматом жасмина, его губы приоткрылись. Грейнджер в этот момент громко выдохнула, наклонилась над работой и обмакнула перо в чернила. Драко почувствовал, как гнев покидает его, уступая место чувству вины. Разочарованный резкими перепадами своего настроения, он встал со стула и приготовил котел, затем подошёл к шкафам и выбрал все необходимое для зелья. Грейнджер бесшумно писала очередное эссе, пока Драко готовил каждый ингредиент и начал тщательно следовать инструкциям. Затянувшаяся тишина начала действовать ему на нервы, и ему захотелось её прервать, сказать ей что-нибудь. Но он этого не сделал и просто продолжил работать в тишине. Только когда Драко начал направленное помешивание зелья, Грейнджер наконец отложила перо и обернулась, чтобы проконтролировать процесс. Он взглянул ей в лицо, едва та придвинулась к нему. Она выглядела немного отстранённой, глядя на его зелье и наблюдая, как его рука совершает помешивания против часовой стрелки, а через три оборота — по часовой. — Смена направления должна проходить через середину, — сказала Грейнджер и наконец посмотрела ему в глаза, затем нарисовала пальцем небольшую закорючку в воздухе. — Когда ты меняешь направление, нужно остановиться наверху, сделать движение в форме буквы «S» через центр зелья, а затем начать мешать в противоположном направлении со дна котла, и наоборот. Она опустила глаза и заметила, как Драко снова начал помешивания. — Если движение сделано не совсем правильно, — продолжала Грейнджер, следя взглядом за его рукой. — То фиолетовый оттенок получится светлее, чем нужно для идеального результата. По рецепту должен получиться тёмно-фиолетовый. Он кивнул и, изменив направление, попытался внести исправление. — М-м, — сказала Грейнджер, наклоняясь чуть ближе к поверхности зелья. — Нужно немного… Она потянулась к нему, и прежде чем Драко успел опомниться, взяла его за руку и начала направлять его помешивания. Он пытался сосредоточиться на её указаниях, но всё, что ощущал — это тепло её ладони на его руке и покалывание кожи от необычайно близкого и непривычного контакта. Грейнджер сделала движение через зелье, о котором она говорила, и пошевелила рукой, меняя направление, прежде чем тихо произнесла: — Ещё немного так. Затем она подняла взгляд, и они посмотрели друг на друга поверх соединённых рук. У Драко перехватило дыхание, когда их взгляды встретились. Это было странное ощущение — находиться так близко к ней, да еще и соприкасаться руками. Он совершенно не привык к нежным прикосновениям, к прикосновениям, не причиняющим боли, и понятия не имел, как реагировать на эти моменты с Грейнджер. То, как она коснулась его лица в библиотеке, этот странный жест «дай пять», а теперь ещё и это… Ему стало так хорошо. И одновременно с этим — безумно страшно… — Ладно, Грейнджер, я понял, — сказал Драко, и в его голосе послышался яд, вызванный внезапно участившимся сердцебиением и тревогой. — Не трогай меня. Грейнджер быстро убрала руку, не отрывая от него взгляда, выпрямилась на стуле и прижала ладони к груди. Сердце Драко сжалось, когда он увидел боль, промелькнувшую на её лице, затем она несколько раз моргнула и снова отвернулась. Он смотрел ей в затылок, неловко сглотнув, больше не ощущая тепла её руки. Драко чувствовал себя идиотом, похоже, его рациональная часть мозга была на паузе и взяла выходной. Он снова сосредоточился на своем зелье, не в силах больше ни секунды смотреть на напряженную линию ее плеч. Вскоре Драко закончил размешивать, его зелье приобрело тёмно-фиолетовый оттенок. Когда он уже закрывал флакон с готовым зельем, то услышал, как Грейнджер раздраженно фыркнула, а затем повернулась к нему, на её лице снова появилось знакомое пылкое выражение: — Хорошо, я понимаю, что ты расстроен из-за письма, — сказала она и скрестила руки на груди. — И да, это справедливо, мне не следовало его читать, но тебе не стоит грубить мне. Я просто пытаюсь помочь. Драко поставил пробирку, его челюсти напряглись. Наконец он кивнул: — Ты права. Просто… Это личное. Его большой палец неловко играл с пробкой на крышке флакона, он не отрывал взгляда от пола. — Хорошо, — тихо сказала она и сделала глубокий вдох. Драко поднял на неё глаза. Теперь Грейнджер смотрела на свои руки, лежавшие на коленях, и нервно крутила указательным и большим пальцами маленькое золотое кольцо. — Я… Не умею плавать, — вдруг раздался ее голос. Он почувствовал, как его рот слегка приоткрылся, но тут же закрыл его. Какое-то мгновение он не знал, что ответить: — Ты… Не умеешь? Грейнджер покачала головой, по-прежнему не сводя с него глаз. — Так и не научилась за все это время? Она приподняла одно плечо и одновременно покачала головой. Драко заметил, как румянец окрасил её щёки, и сразу понял, что она пытается сделать. Грейнджер была уязвима перед ним, делилась чем-то личным, чтобы помочь Драко смириться с тем, что она увидела его письмо. Она всегда, чёрт возьми, помогала ему. Он стиснул зубы, ведя мысленную борьбу с самим собой, и ему потребовалось немалое усилие, чтобы отогнать желание снова разозлиться и разозлить, что было его настройкой по умолчанию. Несмотря на внутреннюю борьбу, Драко произнес: — Я… Я не разговаривал с отцом с тех пор, как начался его суд. Я понятия не имею, что написать ему в письме. Уже несколько недель пытаюсь написать хоть что-нибудь. Грейнджер удивленно подняла глаза и облизнула нижнюю губу, обдумывая его признание: — Я ходила на подлёдную рыбалку с папой, когда мне было четыре года, — тихо проговорила она. — Там провалилась под тонкий лёд и ушла под воду. Драко нахмурился, поглощенный её рассказом. — Я не могла найти полынью, и… Это одно из моих первых по-настоящему ясных воспоминаний детства — время, проведённое подо льдом, — она остановилась, судорожно вздохнула, и они встретились взглядами. — Я помню каждую секунду: какой ледяной была вода, обжигающая кожу, панику, которую я испытала впервые в жизни, ощущение, когда кончился воздух в лёгких, а потом жжение, когда я вдыхала воду. С тех пор я очень боюсь воды и отказываюсь учиться плавать. Она снова нервно крутила золотое кольцо на пальце. — Чёрт, Грейнджер, — только и смог вымолвить Драко. От образа маленькой Грейнджер в воде, перепуганной и хватающей ртом воздух, у него по коже побежали мурашки, а желудок сжался. Он судорожно сглотнул: — Я… Я не презираю отца, как следовало бы. Я не хочу, чтобы меня за это осуждали. Они долго смотрели друг на друга, и каждое из их признаний зависло между ними в воздухе. Наконец Грейнджер просто кивнула и продолжила собирать вещи. Драко удивился, что она никак не отреагировала на его слова о Люциусе, и это было невероятным облегчением. Ему не нужны были советы, он сам разберется со всем, но было необходимо просто сказать об этом вслух. Когда они оба были готовы идти, Грейнджер взяла флакон с этикеткой, оценила цвет и повернулась к нему: — Идеально, — сказала она, и, явно пытаясь скрыть улыбку, протянула ему руку. Драко закатил глаза, но на этот раз не колебался и «дал пять» с большим энтузиазмом, чем в прошлый раз.

***

Гермиона в облике Осени обнаружила Малфоя на подоконнике чуть позже полуночи. Он задумчиво смотрел в окно, а она подпрыгнула к нему и тихонько пискнула, заставив его повернуть голову и посмотреть на неё. — Эй, — пробормотал он и протянул руку с вытянутыми пальцами. Она подошла к нему достаточно близко, и Малфой нежно провёл пальцами по её мордочке, а затем слегка почесал за ухом. — Сегодня я чувствую себя немного скованно, — сказал он, не сводя с неё глаз. — Подумал, может, сходим прогуляемся, вместо того чтобы сидеть здесь. Малфой встал и подождал, пока она тоже спрыгнет с подоконника, затем пошел по коридору. Гермиона не знала, куда они направляются, но тихо следовала за ним, пока он быстро двигался по темным коридорам, спускался по лестницам и сворачивал за углы. Всю дорогу Малфой молчал, держа руки в карманах. Они шли по вестибюлю, и Гермиона вдруг почувствовала, как шерсть на ее позвоночнике начала вставать дыбом, настороженность росла. Она застыла на месте и почувствовала, как из её рта вырвалось шипение, заставившее Малфоя остановиться и обернуться к ней. Гермиона повернула голову на тихие шаги, доносившиеся с лестницы справа. Мгновение спустя Малфой тоже это услышал. — Блять, — пробормотал он, выхватил палочку и тихо наложил дезилюминационное заклинание, отступая к стене, становясь почти невидимым. Гермиона всё ещё отчётливо видела его по тепловому следу, поэтому смело подошла куда нужно, когда он протянул к ней обе руки. Она позволила Малфою обнять её и прижать к груди, он же присел у стены в коридоре. Гермиона почувствовала, как заклинание окутывает и её маленькое тело, тоже делая его невидимым. Прошло несколько напряженных секунд, прежде чем из-за угла показались две фигуры, пересекающие зал. Гермиона сразу узнала одного из них — того самого парня, которого она ударила Конфундусом. Атертон, так его назвал Малфой. Второго она не знала. Насколько ей не изменяла память, он был студентом, переведённым из Дурмстранга. -… он всегда уходит в это время, я видел на этой неделе, как он уходил, каждую ночь, — разочарованно говорил Атертон. — Как ты думаешь, что он делает? — спросил другой парень с сильным немецким акцентом. — Не знаю, — раздраженно сказал Атертон. — Вот почему мы и собираемся его найти. — Но для чего? — Чтобы преподать урок его жалкой заднице, — сказал он, и его голос затих, когда они начали подниматься по Парадной лестнице. — Ты же знаешь, что его отец сделал с моим… Пора ему за это заплатить… Гермиона почувствовала, как Малфой напряженно прижал ее к своему телу, когда парни исчезли из виду, а обрывки фраз постепенно затихли, пока не стали неразборчивыми. Вздохнув, он опустил её на землю и выпрямился. Взгляд Малфоя был прикован к лестнице, где исчезли двое, и когда чары рассеялись, Гермиона заметила, как напряглось его лицо и как замешательство отразилось в глазах. Через мгновение он повернулся к входным дверям Хогвартса и направился к ним. Гермиона лишь на мгновение замешкалась, глядя на лестницу, чувствуя, как в глубине души закипает гнев. Атертон пытался наказать Малфоя за то, что сделал его отец? Она не видела никакого смысла в этой жажде мести. Вскоре Малфой и Гермиона шли бок о бок по краю хогвартских угодий, а рядом с ними раскинулся Запретный лес. Ночь была ясная, звёзды и луна создавали таинственную атмосферу, дул лёгкий, но прохладный ветерок. Он молчал рядом с ней, задумчивый. Они прошли мимо старой хижины Хагрида — небольшого заброшенного домика. Лесничий уволился из Хогвартса после войны и уехал путешествовать с Олимпией Максим. Гермиона ужасно скучала по нему, потому что Хогвартс был без него совсем не тот, но она знала, что Хагрид счастлив. Он намекнул в своем последнем письме, что скоро сделает Олимпии предложение. Когда они достигли берега Черного озера, Малфой наконец остановился, вглядываясь в поверхность воды, которая зеркально отражала ясное небо. Он сел на траву, а Гермиона подошла и устроилась рядом. Она взглянула на него и заметила, как Драко нахмурился от волнения, а затем откинулся и лег на траву, глядя в небо. Послышалось его глубокое, прерывистое дыхание, и Гермиона вспомнила, как он рассказывал ей о своей матери, как они вместе смотрели на звёзды. Сердце её сжалось от боли. — Осень, — тихо сказал Малфой и похлопал себя по груди. Гермиона на мгновение замерла, прежде чем взобраться на него и устроиться сверху. Его руки легли ей на спину. Он был таким тёплым, твёрдым и… Гермиона почувствовала, как её глаза закрываются от наслаждения той близостью, которую он ей предложил. Не ей… Осени. — Знаю, ты этого не поймёшь, — пробормотал он, и грудь завибрировала под ней от его низкого голоса. — Но я должен сказать тебе, как я благодарен. Ты и… Грейнджер — единственное в моей жизни, что сейчас заставляет меня чувствовать хоть что-то, кроме ужаса. Я с нетерпением жду встречи с тобой, и с нетерпением жду встречи с ней… И это приятно, что наконец-то у меня есть то, чего можно ждать. Гермиона так испугалась, испытала такой непреодолимый натиск эмоций от его пронзительного признания, что почти, почти потеряла над собой контроль и чуть не преобразилась. Она почувствовала, как тело сжимается, разрывая ткани её сущности, что находилась между двумя формами. В последний момент Гермиона восстановила контроль и сохранила анимагическую форму, но сердце её бешено колотилось, она почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. В тот момент, когда Гермиона лежала на его теплой груди под звездами, окутанная его объятиями и купаясь в его прекрасных словах, она знала, что время Осени подходит к концу. Она не могла так больше продолжать. Гермионе придется признаться во всем самой, и как можно скорее.