ОМАК.

Деймон провожал взглядом уходящего мальчика, в душе его боролись презрение и невольное восхищение. Его спина оставалась прямой, как ствол дуба, голова поднята с вызовом, будто мёртвый у его ног — лишь пустяк, сломанная ветка. В этой стойкости, в его твёрдом взгляде, Деймон уловил отблеск родственного огня — слабый, но узнаваемый. Откуда в такой юном мальчике эта холодная смелость? Мысль об этом почти заслуживала одобрения. Почти. Мальчик был драконом — сомнений не оставалось. Его сила ощущалась так же отчётливо, как остриё меча в руке: реальная, опасная, готовая к удару. Не то что Визерис, чья искра угасала с каждым днём, растворяясь под тяжестью болезни и влияния этой сучки Хайтауэр. А этот ребёнок… в нём пылал настоящий огонь — в крови, в глазах, в каждом уверенном шаге. Низкое рычание вырвалось из горла Деймона — смесь раздражения и досады, — когда он обернулся к картине позади. Его взгляд упал на Рейниру, такую нежную, но такую наивную, склонившуюся над сиром Харвином, чья голова покоилась на её коленях. Лицо Рейниры побелело от шока, руки запятнанные кровью из раны на горле, дрожали, а алые капли стекали на камни, которые впитывали их с ненасытной жадностью. Но их голод был неутолим. Деймон криво усмехнулся. Может, эта смерть в их стенах остудит амбиции Морского Змея? Скорее всего, нет — такие не знают меры. Визерис, тем временем, пытался навести хоть какое-то подобие порядка в этой суматохе. Его голос был тоненькой ниточкой, дрожащей и слабой, заглушаемой шумом. Деймон почти смеялся над этим, над тщетностью попыток своего брата. Вот оно — это мерцание веселья, эта мрачная усмешка — прежде чем ее поглотила нарастающая волна отвращения. Дочь пиявки — Алисента, шлюха Хайтауэров, — уже выступила вперед, вступая в борьбу, чтобы говорить от имени короля, усмирять дворян, играть роль миротворца для своего слабого мужа. Но Деймон знал: ни её слова, ни мольбы брата не способны изменить сути. Визерис сегодня сам разрушил свою власть — и в глазах Рейниры, и в глазах Лионеля Стронга, и даже в глазах той жены, которой он так дорожил. Хрупкий баланс сломался. Сегодняшний вечер изменил всё. То, что ещё можно было назвать соперничеством, теперь стало настоящей враждой. *** Солнце угрюмо скрывалась за тяжёлыми тучами над Драконьим Камнем, его бледный свет пробивался сквозь мрак подобно копью пронзающему небеса, и заливал двор резким, безжалостным сиянием. Воздух был пропитан удушающей жарой. Джекейрис проклинал себя за выбор кожаной одежды предназначенной для тренировок в более прохладные дни. Ткань пропиталась потом, прилипнув к телу, словно вторая кожа, и обременяла каждое движение вызывая раздражение. Пот струился по его лбу крупными каплями, стекал тонкими ручейками по шее, оставляя солёные следы, а ладони скользкие от влаги, с трудом удерживали тяжёлый деревянный меч — простой, но изнуряющий инструмент для отработки ударов. Внезапно охваченный яростью, рождённой из смеси разочарования и внутреннего смятения, он бросился на манекен. Деревянный клинок рассекал воздух с резким свистом, каждый удар обрушивался на соломенную фигуру с неукротимой силой, будто он сражался не с чучелом, а с настоящим человеком. Манекен качался под натиском, но не поддавался, что только подливало масла в огонь его гнева, превращая тренировку в отчаянный выброс накопленного напряжения. Двор казался пустынным, но тишина была обманчивой. Джекейрис тренировался в одиночестве, однако ощущал на себе тяжесть невидимых глаз. Стражники, неспешно обходящие зубчатые стены, оруженосцы, упражняющиеся вдали, — все они бросали на него украдкой взгляды, и это внимание вызывало неприятное жжение между лопатками, от которого он не мог избавиться.В детстве он привык к любопытным или насмешливым взглядам. Но теперь все изменилось. Теперь в глазах людей было больше страха, чем презрения. И Джекейрис понимал, почему: за его спиной тянулся шлейф одного рокового поступка, того дня, который превратил его в изгоя. Его мысли, как часто случалось, вернулись к тому дню на Дрифтмарке, похожему на сегодняшний своей удушливой атмосферой и внутренним смятением. Насмешливые слова оруженосца, хваставшегося гнусными деяниями своего дяди в рядах Красных Плащей, подожгли в нем тёмный огонь гнева. В своей гордыне и ярости он вызвал мальчика на поединок, и лишил его жизни. Вкус крови который он тогда ощутил, оказался далёким от героических рассказов — он был отвратительным, металлическим, приторным, оставившим на языке не триумф, а горькое поражение. Тогда он думал, что в его жилах течёт кровь Старой Валирии, но теперь понимал, что это было нечто иное — тёмное, неуловимое, более похожее на проклятие, чем на силу. Он сожалел о своём поступке, но сожаление не могло стереть случившееся. Это только укрепило убеждение окружающих: он был вероломным, коварным, кровожадным — существом, не достойным места среди Таргариенов. С резким выдохом Джекейрис швырнул тренировочный меч на землю и отвернулся от двора. Ему отчаянно нужна была тишина, уединение, убежище от взглядов, которые, казалось, сдирали с него кожу, обнажая все его слабости. Он двинулся по извилистым коридорам Драконьего Камня, его мысли, как всегда, обратились к дяде — Эймонду. К тому, кто не отпускал его ни днём, ни ночью, кто навечно врезался в душу, лишив настоящего отца. Эймонд Таргариен. Мастер над монетой. Лорд-командующий Красных Плащей. Реформатор. Рыцарь-дракон. Принц-торговец. Одноглазый Клинок. Список его титулов был длинным, и каждый из них говорил о достижениях. Банк Дракона созданный им, угрожал вытеснить браавосийское влияние из Вестероса, а реформированные "Золотые Плащи" Деймона превратились в Красные Плащи — дисциплинированную, опасную и преданную силу. Достижения Эймонда воспевались в песнях, но имя произносили с благоговением и страхом. Шептались, что он владеет тёмной магией, что ему не нужны глаза, чтобы видеть правду, что у него есть сеть шпионов и головорезов, раскинувшаяся по Семи Королевствам. Некоторые сравнивали его с Деймоном — более утончённым, но не менее смертоносным. Вскоре Джекейрис нашёл укрытие в нише, с которой открывался вид на Расписной стол. Огромный зал был пуст, лишь тени плясали на стенах от огня в очаге. Он уже собрался покинуть зал, когда до него донеслись мягкие шаги, отразившиеся эхом от стен. Здесь не должно было быть ни души, и Джекейрис инстинктивно прижался спиной к колонне, укрывшись в тени. Осторожно выглянув, он увидел, как в помещение вошёл Деймон, а следом за ним появилась Рейнис. Они замерли, глядя друг на друга, и между ними повисло гнетущее молчание. — Это разумное предложение, Рейнис, — начал Деймон, голос его дрожал от сдерживаемого нетерпения. — Корлис бы согласился. Ты сама знаешь, что он бы поддержал. Почему ты упираешься? — Потому что я не Корлис, — резко ответила Рейнис, её глаза сузились в щёлочки. — И я не позволю тебе манипулировать мной, Деймон. Я не отдам своих внучек замуж за этих мальчишек, за этих бастардов — сыновей женщины, что не дождалась, пока остынет тело её мужа, прежде чем улечься с тобой. — Ну же, Рейнис, — усмехнулся Деймон, — бастарды? Не преувеличивай. Они ведь не такие уж ужасные. Рейнис издала горький смешок. — Ты забываешь, кузен. Эти девочки — последнее напоминание о моей дочери. Ты уже однажды отнял их у меня, и я не дам тебе сделать это снова. — Я воспитывал их, — возразил Деймон, его тон смягчился, но взгляд остался непреклонным. — В Пентосе, долгие годы. Они мои дочери. Я вправе решать их судьбу и выдать замуж, как сочту нужным. — Да, ты их воспитал. Но они всё ещё мои внучки, Деймон. И я не желаю, чтобы они страдали из-за твоих амбиций или амбиций Рейниры, — Рейнис покачала головой. — Ты ищешь союзников, стремишься к власти. Но Рейнира стоит на зыбкой почве, которую выбрала из-за своего высокомерия. Её союзники ускользают, её претензии слабеют, а Эймонд… Она осеклась, нахмурившись. — Сапфировый глаз набирает силу. Замыслы принца становятся всё масштабнее, а твоя жена? Прячет голову в песок, надеясь на чудо. Долгое время оба молчали. Затем Рейнис резко повернулась, её юбки зашуршали по камню. — Я устала от этого. Если ты хочешь поговорить, подожди Корлиса. Он разделит мои мысли. Если снова решишь меня найти, ищи на Дрифтмарке. А теперь, с твоего позволения, мне нужно взять яйцо — Рейне в её годы не пристало оставаться без дракона. Деймон смотрел ей вслед, шевеля губами и бормоча что-то слишком тихо, чтобы Джекейрис разобрал слова. Потом он тоже повернулся и покинул зал, оставив Расписной стол в одиночестве, если не считать пляшущих теней. Таргариены были рождены драконами. Их кровь не знала страха, их сердца горели в пламени. Это было их наследие, их сила. Эйгон Завоеватель. Джейхейрис. Деймон. Эймонд. Но Джекейрис, сжавшийся в тени, слушая открывшуюся правду, ощутил холодный комок в животе. И впервые в жизни признал — ему было страшно.