Глава 20. Кровь за Кровь.

Порой гнев — великая сила. Он делает человека сильнее. Он заставляет его совершать то, на что тот в ином случае никогда бы не решился.

— Бриенна Тарт

Все в Королевской Гавани знали — стоило принцу Эймонду захотеть, и неприятности возникали сами собой. Отто Хайтауэр сидел в своих покоях, погружённый в вечную задачу — создать порядок из хаоса, которым была наполнена его жизнь. Сегодня беспорядок давил особенно сильно. Перо дрогнуло в его пальцах — не от немощи, но от едва сдерживаемого раздражения, — когда он завершал очередное бессмысленное письмо, призванное успокоить тщеславного лорда. Послание было пустяковым, но служило очередным напоминанием о бесконечной неразберихе, неотступно преследующей его. На этот раз стук в дверь не стал неожиданностью. Отто велел войти. Управляющий — сухой, костлявый старик — поклонился и объявил: — Принц Эймонд вернулся, милорд. Его видели в западном дворе, он беседует с одной из своих слуг. Лицо Отто осталось безупречно спокойным. Он не позволил себе выдать ни облегчения, вспыхнувшего при мысли, что с принцем всё в порядке, ни раздражения от его своеволия. Десница медленно встал, пригладил складки плаща и вышел из комнаты с достоинством, подобающим его высокому положению. Во внутреннем дворе, погруженном в мягкие сумерки, Эймонд стоял, опёршись о колонну, и внимательно смотрел на молодую женщину рядом. Она обладала поразительной внешностью, её высокий рост и осанка придавали ей властный, почти надменный вид, хотя мягкие черты лица выдавали юность, которая смягчала это впечатление.Серебристые волосы и лавандовые глаза ясно говорили о драконьем происхождении — одной из тех, кого принц нередко держал возле себя. За их спинами перешёптывались, называли их «ручными питомцами». Но при них никто не осмеливался произнести подобное вслух: нрав Эймонда был известен каждому, а уж снисходительность не входила в число его качеств. Его брат, король Эйгон, однажды попытался пошутить на эту тему и расплатился глубокой раной на руке, которая мучила его несколько дней. С тех пор Эйгон подобных попыток не предпринимал, что можно было счесть признаком внезапно пробудившейся мудрости. Разговор мгновенно стих, когда к ним приблизился Отто. Эймонд повернулся, одарив Десницу вежливой, но холодной улыбкой. — Дедушка, — произнёс принц, слегка кивнув. Молодая женщина рядом с ним грациозно присела в глубоком реверансе, опустив глаза, но не произнесла ни слова, сохраняя свою роль безмолвной спутницы. Отто не дал времени на формальности: — Совет был крайне встревожен, Эймонд, — сказал он сдержанным, но твёрдым, не терпящим возражений тоном. — Твоё отсутствие на столь длительный срок — и без предупреждения — вызвало серьёзную тревогу. Мы опасались, что принцесса Рейнира или Деймон могли задержать тебя... или что с тобой случилось несчастье. На губах Эймонда мелькнула тень усмешки, слишком лёгкая, чтобы быть уважительной. — Я приношу извинения за причинённые неудобства и беспокойство, лорд Десница. Я действительно задержался, хотя и не по вине принцессы или её лорда-супруга. Я счёл необходимым посетить Риверран, чтобы выразить свои соболезнования в связи со смертью старого лорда Гровера Талли. Его наследник, Оскар, был особенно настойчив в желании подтвердить верность своему королю, и я решил лично засвидетельствовать его клятвы. Ответ Эймонда лишь усилил раздражение Отто, который ожидал, если не разъяснений, то хотя бы тени раскаяния. — Похвальная инициатива, разумеется, но предпринимать её без ведома Совета было недопустимо. Ты — принц королевства, Эймонд, наш самый ценный военный ресурс, а не странствующий рыцарь, которому дозволено разгуливать по Речным землям подвергая себя риску и подрывая стабильность. Эймонд снова склонил голову, изображая образцовое смирение. — Вы, несомненно, правы. Это была серьёзная ошибка. Извинение прозвучало искусно, но для Отто — совершенно пусто. И прежде чем он успел продолжить наставления, Эймонд повернулся к молодой женщине: — Ровенна, приведи Аддама и Крапиву. И скажи им, чтобы собирали вещи. Выступаем на рассвете. Ровенна ещё раз присела в глубоком реверансе и удалилась, не сказав ни слова. Отто проводил её взглядом, на мгновение испытав любопытство по поводу их неожиданного отъезда, прежде чем снова обратить всё своё внимание на внука. — Ты упомянул возобновление клятвы верности, — продолжил Отто, решив резко взять разговор под свой контроль и вернуть его к главной теме. — Должен сообщить: вороны уже принесли хорошие вести. Мы получили клятвы верности от Арренов, Тиреллов, Ланнистеров и ещё двух десятков меньших домов. Претензии короля Эйгона крепнут с каждым часом, Эймонд. Ты нам нужен здесь. — Это превосходные новости, — спокойно произнёс Эймонд, выслушав слова Десницы о клятвах верности великих домов. Отто Хайтауэр, не добившись от внука нужной реакции, прищурился. — Странно лишь то, что ты даже не удивлён. — Я безоговорочно доверяю вашей проницательности, дедушка, — ответил Эймонд, чуть склонив голову. — У меня не было причин ждать иного исхода. Терпение Отто, и без того изрядно потрепанное своеволием принца, достигло критической точки. — Уверенность в моём руководстве похвальна, но только пока речь не идёт о вопросах, от которых зависит судьба королевства. Объясни мне, ради Семерых, почему ты выступил против моего предложения разобраться с принцессой Рейнирой быстро и решительно? Каждое мгновение, пока она дышит и собирает свои силы, — это мгновение величайшей опасности для Королевства и для трона твоего брата! Выражение лица Эймонда изменилось едва заметно, словно по нему пробежала тень скрытой мысли. Он выдержал паузу, прежде чем ответить. — У меня были свои причины. — Которыми ты не соизволил поделиться, — тон Отто был ледяным. — Да, не соизволил. Такое прямолинейное признание ошарашило Отто, словно перед ним внезапно захлопнули дверь. Он на мгновение потерял способность говорить — ощущение для него непривычное и болезненное. Эймонд, заметив заминку Десницы, шагнул вперёд и положил руку ему на плечо. — Дедушка, — мягко произнёс Эймонд, и в его голосе прозвучала искренность, которая совершенно не вязалась с его обычной холодностью. — Вы уже доверяли мне, когда я отправился один к Штормовому Пределу. Прошу вас оказать мне то же доверие и теперь. Риск, на который я иду, — лишь мой, и я уверяю, мои действия выверены до последней детали. — Ты говоришь загадками, мальчик, — проворчал Отто, ощутив, как гнев в нём перемешивается с тревогой. — Вполне возможно, — согласился Эймонд. — Но есть ноша, которую лучше нести в одиночку. Если бы я поделился с вами каждой деталью своих планов, вы бы, вполне ожидаемо, склонились к тому, чтобы удержать меня от них. Это не тот риск на который я готов пойти. Дерзость этих слов окончательно лишила Отто дара речи. Он открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл слов что могли бы выразить его потрясение. Эймонд убрал руку с его плеча, вновь принимая безупречно почтительный вид. — Доверьтесь мне, дедушка, — повторил он. — Как делали это всегда. *** Воздух Драконьего Камня был густым, пропитанным солью, запахом серы и жгучим дымом. Огромный погребальный костёр, собранный в спешке, уже полыхал. Деймон Таргариен стоял в первых рядах скорбящих, совершенно неподвижный, если не считать беспокойного подёргивания пальцев на рукояти кинжала. Его тёмные и ввалившиеся от бессонной ночи и горя глаза, были неотрывно прикованы к крохотному свёртку, покоящемуся в самом сердце огня. Там покоился ребёнок, который так и не успел вдохнуть воздух, не успел пожить, и теперь был поглощён пламенем. Рядом с ним стояла Рейнира, её взгляд, как и у мужа, был прикован к огню. Лицо её было бледным, как пепел, который уже начинал подниматься над костром. Зелёные отняли у неё всё: покой, отца, её законное право. А теперь они отняли и её новорожденную дочь. Деймон молчал, пока огонь совершал своё дело. Что он мог сказать? Слова тут были не нужны. Никаких слов не существовало, чтобы описать подобное. Его сердце, подобно огню перед ним, было свирепым и бушующим, хотя оно горело более тёмным пламенем, чем то, что исходило из пасти Сиракс. Рядом с ним скорбь Рейниры будто разрасталась, уплотняя воздух вокруг них. Хотя она не плакала вслух, было ясно, что её горе было намного сильнее. Возможно, это была ярость, которая никогда не сможет утихнуть, даже перед лицом столь невосполнимой потери. Деймон чувствовал эту ярость как собственную, но упрямо хранил молчание. — Они забрали её, Деймон, — прошептала Рейнира. Ее голос едва пробивался сквозь порывистый ветер, но дрожь в нем говорила громче любых криков. — Они убили мою дочь. По лицу Деймона прошла судорога, челюсть напряглась, но он не произнёс ни слова. Какие тут слова могут быть уместны? Ничто не могло отменить произошедшее, ничто не могло вернуть потерянное. Он продолжал смотреть в огонь, пока мысли уплывали прочь в ледяную пустоту, где не было ничего кроме вины и бессильной ярости. Когда погребальный обряд завершился, и немногочисленные скорбящие разошлись, Деймон резко отвернулся. Он не взглянул на костёр, не произнёс ни слова Рейнире. В этот момент между ними не было слов — не потому, что он не хотел говорить, а потому, что он просто не знал, что можно сказать. Солёный воздух обжигал ему ноздри, пока он быстрым шагом уходил прочь от Драконьего Камня. Ветер цеплялся за его плащ, будто умоляя остановиться, но Деймон не поддался. Он шёл так, словно движение могло унять бурю внутри — хотя он прекрасно знал, что это не так. Наконец он оказался на скалистом берегу и уставился на бескрайний океан. Воды, постоянно пребывающие в движении, казались ему такими же бесконечными и безразличными, как и его собственное горе. Именно там, среди грохота волн разбивающихся о камни, Деймон нашёл своеобразное, горькое утешение. Его скорбь была безгранична, но он не позволит ей вылиться в слёзы или громкие причитания. Сегодня больше не будет скорби. Не будет больше траура. Пока Зелёные живы, пока они сидят на троне, у него не будет права на покой. — Эймонд, — прошептал он. — Ещё один грех на твоих руках. Ты забрал то, что было дороже всего. И я клянусь, ты ответишь. Не надейся на милость — её для тебя нет.