Интерлюдия 8. Провести черту.

«Страх, вот что сохраняет тебе жизнь в мире предательства и обмана».

- Русе Болтон

Воздух в зале тяжело давил тишиной. Она пропитала камни Красного Замка, заставляя лордов затаить дыхание. Эйгон стоял до крови вцепившись в собственные ладони, его лицо багровело от злости и горького неверия. А напротив него, как ни в чем не бывало, застыл Эймонд — воплощение невыносимого спокойствия. — Ты только что заявил, что передал драконов людям по своему выбору… не поставив в известность меня, твоего короля? Он ждал хотя бы тени понимания — признания серьёзности сказанного, хоть малейшего интереса. Но Эймонд смотрел на него так, словно перед ним стоял не король, а досадная помеха. Его единственный глаз лениво скользнул мимо Эйгона и остановился на сгорбленной фигуре за его плечом — на Ларисе Стронге, чья хитрость на сей раз не спасала его от положения. Взгляд был коротким, ледяным и оценивающим. Он будто вскрывал, взвешивал — и находил недостойным внимания. Затем, словно он не представлял из себя ничего важного, внимание Эймонда вернулось к Эйгону с мимолётным приподнятием брови. Откинувшись на спинку кресла, Эймонд со вздохом склонил голову. — Занимательно... И чего же желает Его Величество? — спросил он мягко, с едва прикрытой насмешкой, — Наскучили кубки и шлюхи? Или дворцовые удовольствия больше не радуют? Быть может, король ищет новое развлечение? Жар, вспыхнувший в груди Эйгона, не имел ничего общего с выпитым арборским. Это была жгучая краска стыда вызванная тоном брата — тоном, которым отчитывают не короля, а не вовремя встрявшего в разговор ребёнка. Эймонд говорил с ним как с досадной помехой, которую терпят лишь из милосердия, пока не представится случай выставить за дверь. Эйгону потребовалась целая вечность, чтобы выдавить ответ. Когда он наконец заговорил, голос подвёл его, прозвучав жалко и тонко. — Я... — он запнулся, сглотнул вязкую слюну и попытался выпрямиться. — Я — король. Моё право и мой долг — быть здесь, на совете. Собственные слова Эйгона показались ему жалкой пародией на величие. Вместо того чтобы прозвучать как гром, они дребезжали, выдавая его страх и неуверенность. Убеждённость монарха сменилась настойчивостью капризного ребёнка, и это осознание застыло на его лице позорным клеймом. Именно тогда мир Эйгона окончательно рухнул. Эймонд сидел на его месте, во главе стола, там, где должен был восседать истинный правитель Семи Королевств. Страшнее всего была реакция Совета — вернее, её полное отсутствие. Ни Отто Хайтауэр, всегда радеющий за законность, ни сир Кристон, его верный щит, ни Алисента не проронили ни звука. Они не были возмущены. Они смотрели на Эймонда так, словно он всегда там сидел. — Прочь с моего места! — голос Эйгона сорвался на рык, палец, указывающий на кресло, заметно дрожал. — Я — король! Это моё место! Если Эймонд и услышал его, то не подал виду. Вместо этого он обратил взгляд на Отто Хайтауэра, говоря так, словно Эйгона вовсе не было в комнате. — Письма, лорд-десница, — произнёс он, и этот спокойный, властный голос окончательно вытеснил Эйгона из комнаты. — Отошлите их, как мы и обсуждали. Талли, Ланнистеры, Тиррелы и Аррены должны быть немедленно уведомлены о ситуации. Нам потребуются скорые ответы. Короткий жест рукой, почти небрежная отмашка — и Эйгон почувствовал, как воздух в лёгких превращается в настоящее пламя. Собравшиеся лорды обменялись неуверенными взглядами. Весомость момента не ускользнула ни от них, ни от королевы-матери. Алисента молчала, и это молчание душило Эйгона сильнее, чем любая открытая измена. Долгое мгновение Отто Хайтауэр ничего не делал. Его взгляд был прикован к Эймонду — гневный, оценивающий. Но затем его бледно-зеленые глаза медленно переползли на Эйгона. И в этот миг король увидел всё. Взгляд деда изменился: гнев сменился сухим раздражением, а неуверенность — окончательным, холодным решением. Когда Отто начал подниматься, он вставал не для короля, а для принца. В груди Эйгона закипел гнев, вытесняя остатки алкоголя. — Нет! — выкрикнул он. — Сядьте на место! Совет замер в нерешительности, зажатый между двумя центрами силы. Эйгон стиснул челюсти так, что заболели зубы, и обвёл лордов тяжёлым, лихорадочным взглядом, вкладывая в каждое слово остатки своего ускользающего величия. Он видел их сомнение, и это бесило его ещё сильнее. — Я сказал — сядьте! Выдержав театральную паузу, Эймонд со вздохом едва заметно шевельнул пальцами — ленивый, почти оскорбительный жест дозволения. И только тогда лорды, переглядываясь и медля, опустились на свои места. Эйгон резко втянул воздух, его грудь ходила ходуном. Он резко сократил дистанцию и завис над столом, впиваясь взглядом в единственный глаз брата. — Ты слишком многое себе позволяешь, брат, — прошипел он не хуже змеи. — Корону ношу я. Это я — король. Не ты. После слов короля в зале наступила звенящая тишина. Эймонд даже не моргнул, его глаз всё так же холодно смотрел на Эйгона. Наконец, с выражением в котором читалась едва скрытая насмешка, он обвёл зал широким жестом: — Что ж, раз так… Пусть король выскажется. Челюсть Эйгона свело судорогой. С усилием он выровнял дыхание, заставляя себя сохранять самообладание. Он не позволит Эймонду управлять моментом, не позволит выставить себя сварливым ребёнком препирающимся из-за игрушки. Шагнув к столу, он заговорил тише, стараясь вернуть себе достоинство монарха: — Объяснись. Насчёт драконов. Эймонд ответил с тем же пугающим спокойствием: — Я нашёл всадников для Овцекрада и Морского Тумана. Они уже на пути к нашим союзникам, а если Чёрные решат рискнуть, наш ответ будет незамедлительным. Это был разумный ответ. Логичный. Но Эйгон жаждал иного. — Кто дал тебе право распоряжаться драконами как тебе вздумается? — надавил он, и в его голосе прорезался металл. Эймонд лишь слегка вскинул бровь. — С каких это пор, — вкрадчиво уточнил он, — мне нужно твоё право? После слов принца в зале повисла звенящая тишина. Пульс Эйгона отозвался гулким набатом в ушах. В самом деле, Эймонд никогда не просил дозволения. Ни у него, ни у Отто, ни у матери. Он брал своё просто потому, что мог. Осознание ударило под дых, лишив Эйгона дара речи, но лишь на миг. — Отныне всё иначе, — отрезал он сквозь зубы. — С этого дня ты не сделаешь и шага от моего имени, не спросив моего согласия. Зал затаил дыхание. А затем Эймонд усмехнулся. Это был низкий, беззаботный смешок — почти ленивый. Настолько тихий, что можно было бы решить, будто он вовсе не прозвучал. Эйгон сжал кулаки. Эймонд повернулся к Отто, словно брата в зале не существовало. — Королю нечего сказать по существу. Мы здесь закончили, десница. Обсудим детали позже. — Не смей меня прогонять! — прорычал Эйгон, грохнув ладонями по столу. Ларрис зашевелился позади Эйгона, пытаясь вмешаться: — Ваше Величество, возмо… Взгляд Эймонда метнулся к нему так быстро, что Ларрис мгновенно заткнулся. Принц не мигая произнёс. — Сир Кристон. — Мой принц? — практически сразу отозвался Коль. — Если лорд Стронг заговорит снова, — размеренно произнёс Эймонд, — отрежь ему язык. Ларис мгновенно потерял самообладание. Его губы дрогнули, а взгляд заметался между Эймондом и лордом-командующим Королевской Гвардии. Сир Кристон остался бесстрастен, но демонстративно положил ладонь на эфес меча, и Ларис мгновенно замолчал. Алисента первой пришла в себя. Она накрыла руку Эймонда своей. Тот долго смотрел на неё, затем нежно погладил её пальцы. — Оставьте нас, матушка. Алисента колебалась, но затем, с явной неохотой, поднялась. Бросив последний взгляд на Эйгона, она направилась прочь к выходу с комнаты. Один за другим последовали остальные: Отто, Джаспер Уайлд, члены совета. Даже Ларис, который выскользнул из зала, словно крыса с тонущего корабля. Дыхание Эйгона стало тяжёлым и прерывистым. — Нет, — хрипло проговорил он от поднимающейся ярости. — Нет. Ты не посмеешь… И всё же двери захлопнулись. Звук отдался под сводами огромного зала и стих. Пространство, ещё мгновение назад наполненное людьми, опустело. Их осталось лишь пятеро. Эймонд, Эйгон, Кристон Коль и двое гвардейцев. Эймонд не отводил от него единственного глаза ни на секунду. Когда последние шаги за дверью затихли, принц медленно откинулся на резную спинку стула. Лицо его оставалось непроницаемым. — Сядь, — произнёс он тихо. Челюсть Эйгона стянуло судорогой. Он остался стоять. Эймонд чуть приподнял бровь. Лёгкий жест пальцами — и ближайший Королевский гвардеец сделал шаг вперёд. — Убери свои поганые руки… — прошипел Эйгон, дёрнувшись. Здоровенный рыцарь не обратил на трепыхания короля никакого внимания. С привычной лёгкостью он развернул Эйгона к креслу и буквально втолкнул в него. Эйгон попытался немедленно вскочить, но рыцарь удержал его на месте, надавив тяжёлой ладонью на плечо. Эйгон дёрнулся, сверля гвардейца ненавистным взглядом, выискивая проблеск сомнения, знак того, что они не потерпят этого, что они помнят кто он такой. Ничего. Кристон Коль наблюдал со стороны с отстранённым выражением лица, пальцы его свободно покоились на навершии меча. Остальные даже не шелохнулись. Никто не пришёл ему на помощь. Дыхание сбилось, пульс грохотал в ушах. Эймонд сидел неподвижно в своём кресле — в королевском кресле — и смотрел на него с выражением, в котором не было ни злорадства, ни извинения. Просто… ожидание. Дыхание Эйгона стало рваным. Сердце билось так громко, что заглушало все звуки комнаты. Наконец Эймонд подался вперёд, сложив руки на столе. — Чего ты добивался? — холодно спросил он. — Прерывая совет. Эйгон молчал, сверля брата ненавистным взглядом. Когда ответа не последовало, Эймонд поднялся. Тело Эйгона инстинктивно напряглось, когда Эймонд обогнул стол. Каждый шаг брата отдавался глухим стуком по полу. Принц не остановился пока не оказался прямо перед ним, нависая. Затем, с медленной, размеренной грацией, Эймонд склонился, оказавшись с ним на одном уровне. Эйгон встретил его взгляд прямо, не отводя глаз. Эймонд смотрел в ответ — холодно, неподвижно. В следующее мгновение его ладонь взлетела. Звук пощёчины разорвал воздух — резкий, оглушительный в этой тишине. Голова Эйгона мотнулась в сторону, жгучая боль мгновенно разлилась по щеке. Королевские гвардейцы даже не шелохнулись. Собственное дыхание Эйгона вырывалось с хрипом, неровное, приглушённое его потрясённым молчанием. — Ты оглох, брат? — внезапно прозвучал ледяной голос брата. Эйгон медленно повернул голову обратно, лицо его горело от пощёчины. Наглость. Чудовищная наглость. — Ты… Вторая пощёчина настигла его прежде, чем он договорил. Звон ударил в голову. Щёку жгло, будто с неё содрали кожу. Он мгновенно вскинул взгляд, приоткрыв рот в неверии. Брат ударил его. Его. Короля. Эйгон моргнул, словно пытаясь стряхнуть наваждение. — Ты… Третья пощёчина. Воздух вырвался сквозь зубы. — Ты, блядь, ударил… Четвёртая. Мир качнулся. Лицо горело, а в ушах звенело так, будто в голове били в колокол. — Ты ударил короля, — прохрипел он. Эймонд моргнул. Затем, тоном настолько безразличным, что ярость Эйгона вспыхнула с новой силой, он просто произнёс: — Ударил. Грудь Эйгона вздымалась и опускалась в тяжёлых, прерывистых вздохах. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Ему хотелось броситься вперёд. Хотелось стереть это спокойствие с лица брата, но Королевские гвардейцы по-прежнему стояли на своих местах, и вряд ли бы дали ему сделать хоть шаг. Долгое, удушающее мгновение Эймонд лишь сверлил его взглядом. Наконец, он выпрямился, обрывая незримую нить напряжения, и молча направился к выходу. Эйгон с трудом сглотнул. Щека горела от удара, а уязвлённая гордость полыхала в груди пожаром. Когда Эйгон уже собирался подать голос, Эймонд не оборачиваясь бросил через плечо: — Ведите короля. От этих слов по спине Эйгона пробежал ледяной холод. Прежде чем он успел опомниться, гвардейцы стальной хваткой вцепились в его плечи. — Нет… — выдохнул он, но его протест попросту проигнорировали. Гвардейцы рывком подняли его на ноги и поволокли следом. Эйгон отчаянно дергался, пытаясь вырваться, но для обученных воинов его борьба была лишь жалкой возней ребенка. Эймонд шел впереди, уверенный и непоколебимый, ни разу не удостоив брата даже коротким взглядом. Они спускались всё глубже, в самые недра замка, по коридорам, которые казались Эйгону чужими и пугающими. Воздух становился ледяным, пока они пробирались по извилистому лазу, скрытому за огромным зеркалом. Наконец, путь оборвался у порога покоев не похожих ни на одни другие в Красном Замке. Внутри царил полумрак, но Эйгон мгновенно узнал этот приторный, дурманящий запах — маковое молоко. Сердце начало бешено биться. Среди суетящихся слуг, в самом центре комнаты, он увидел его. Эйгон застыл, боясь шевельнуться. В кресле, укутанная в тяжелые одеяла, сидела сгорбленная фигура. Дыхание незнакомца было хриплым, натужным, едва различимым. Сердце Эйгона пропустило удар. «Нет. Только не это. Этого просто не может быть». Фигура в кресле — человек, которого оплакало всё королевство, пепел которого развеялся на ветру. Визерис. Эйгона обдало могильным холодом. Отец. Живой. Гниющий король едва цеплялся за жизнь, превратившись в пустую оболочку, в бледную тень самого себя. Под грудой одеял его тело казалось неестественно хрупким, пугающе неподвижным. Эйгон отшатнулся, чувствуя, как ужас подступает к горлу. — Что это…? — голос сорвался, превратившись в ломаный шёпот. Голос его прозвучал прерывисто, неверяще. Он оторвал взгляд от Визериса, устремил его на Эймонда — требуя ответов. Но брат был спокоен как всегда. Он метнул полный отчаяния взгляд на Эймонда, требуя объяснений, но тот сохранял невозмутимость изваяния. Брат по-хозяйски отодвинул стул и сел слева от Эйгона. Тут же подошёл слуга, поставив между ними маленький столик. Другой приблизился с подносом — три кубка, кувшин с вином... и флаконы с мутной жидкостью Эйгон смотрел на это, как в лихорадочном сне. Визерис должен был быть мёртв. — Зачем? — выдохнул Эйгон, повернувшись к Эймонду. Эймонд потянулся к кувшину с вином и принялся неспешно наполнять кубки. Затем, словно обсуждая погоду, ответил: — Он стал обузой. Эйгону показалось, что земля ушла у него из-под ног. Он смотрел на брата. Тот инсценировал смерть их отца. Завещание. Престолонаследие. Последние слова Визериса — всё оказалось тщательно выстроенной ложью. Пальцы Эйгона задрожали. — Эймонд… — голос его надломился. — Что ты наделал? Эймонд даже не повернул головы, лишь спокойно поставил на стол последний кубок и потянулся к узкому флакону. Лишь тогда взглянул на брата. — Выбирай. — Что?.. — Здесь собраны яды со всего света — от Железных островов до Асшая, — произнёс он ровно. — Выбирай любой. Дыхание Эйгона участилось. Когда он не шевельнулся, Эймонд решил выбрать за него. — Сладкий сон, — произнёс Эймонд, опрокидывая содержимое флакона в каждый из кубков. Затем, не колеблясь, он поднёс свой кубок к губам и выпил. Эйгон в немом изумлении наблюдал, как брат одним глотком осушает отравленное вино. Кубок тихо звякнул о стол, Эймонд на миг задержал пальцы на серебряной чаше, затем медленно вытер губы тыльной стороной ладони. Его единственный глаз остановился на Эйгоне, мерцая в полумраке. — Пей. Эйгон не двинулся. Слово будто не сразу достигло его сознания. Пальцы предательски дрожали. Он перевёл взгляд с брата на собственный кубок — тёмная жидкость внутри лениво колыхнулась. — Я хочу уйти, — хрипло выдохнул он. Эймонд чуть склонил голову, словно рассматривая занятный довод. Затем без спешки поднялся, взял с подноса третий кубок и направился к Визерису. У Эйгона перехватило дыхание. — Эймонд… — начал он с предупреждением. Брат не ответил. Опустившись перед отцом на колени, Эймонд поднёс кубок к его потрескавшимся губам. Старый король не сопротивлялся — он почти не двигался. Его веки слабо подрагивали, затуманенные маковым молоком. Эйгон резко вскочил, стул с грохотом отлетел в сторону. — Не смей! Но было уже поздно. Эймонд наклонил кубок. Вино коснулось губ Визериса, и старик послушно сглотнул. Эйгон застыл, не в силах отвести взгляда. Долгое, бесконечное мгновение Визерис оставался неподвижен. Его дыхание было хриплым, практически незаметным. Пальцы едва заметно дёрнулись на одеяле, грудь в последний раз приподнялась, а затем... Раздался глубокий, булькающий выдох. И больше — ни звука. В комнате воцарилась мёртвая тишина. Слуги замерли, гвардейцы превратились в изваяния. Эйгон почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод, стягивая рёбра тугим ледяным кольцом. Эймонд не спеша вытер рукавом крошечную каплю вина с уголка губ покойного, а затем медленно повернулся к брату. Впервые с тех пор, как они переступили порог этой душной комнаты, Эйгон увидел в его лице нечто новое. Там не было гнева, не было насмешки, и даже расчёт исчез, уступив место чему-то иному. Эймонд заговорил тихим, вкрадчивым голосом. — Я терплю твоё существование, брат, — тихо проговорил он. — Только ради матери. Кожа Эйгона покрылась мурашками. Эймонд выпрямился и шагнул к нему с хищной, размеренной грацией. — Ты король, — продолжал он. — Можешь пить, можешь трахаться с кем хочешь и когда хочешь. Потакай любой своей жалкой прихоти, какая только взбредёт в твою пустую голову. Слова сочились ядом, но Эйгон едва их воспринимал. Эймонд подошёл вплотную к нему, буквально подавляя своим присутствием. — Но ты никогда, — прошептал он в самое лицо брату, — не посмеешь вмешиваться в дела, которые тебя не касаются. В груди Эйгона что-то надломилось. Перед глазами стояло неподвижное лицо отца. Он вспомнил всю ложь, все те нити интриг, которые привели его в этот покой. Он никогда не жаждал короны. Но он верил — искренне, по-детски верил — что отец сам передал её. Всё это оказалось... ложью. Эймонд позаботился об этом. Кулаки Эйгона сжались так крепко, что ногти до крови впились в ладони. Эймонд лишь смотрел на него — не мигая, с пугающим спокойствием. Не проронив больше ни слова, Эймонд обратился к слугам: — Подготовьте тело короля к сожжению. Всё должно быть закончено к закату. У Эйгона перехватило дыхание. Коротко. Просто. Грязно. Ни пышного траура, ни достойного прощания — только пепел и забвение. Его взгляд лихорадочно метался между невозмутимым братом и мертвецом в кресле. Слуги принялись за работу с пугающей, бездушной эффективностью, поднимая останки Визериса так, словно убирали со стола посуду. Эйгон смотрел, и в его груди зарождался крик, но горло сковал паралич. — Король утомлён, — холодно произнёс Эймонд, кивнув гвардейцам. — Проводите его в покои. Ноги Эйгона двигались сами собой, будто чужие. Он не сопротивлялся — в этом не было ни крупицы смысла. В последний миг, прежде чем тяжёлые двери отсекли его от этого кошмара, он увидел Эймонда. Тот стоял в центре комнаты спиной к нему и что-то вкрадчиво шептал Кристону Колю. Эйгон не слышал слов. Он больше не хотел ничего знать.