Глава 43. На краю пропасти.

«Я верю во второй шанс. Но не в третий»

- Доран Мартелл

Эйгон проснулся с привкусом желчи и вина на губах. Король Вестероса превратился в жалкий, дрожащий комок плоти, затерянный в спутанных простынях. Голова раскалывалась, каждый пульсирующий удар в висках в точности вторил приглушённому шуму, доносившемуся из-за стен Красного Замка. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь узкое окно пронзал глаза насквозь, причиняя физическую боль. Он застонал и свернулся калачиком, пытаясь спрятаться от света, от боли, от всего мира. Но спасения не было. Простыни душили своей мягкостью, кожа липла от пота, рот пересох до горечи. Он ощущал себя утопленником, вытащенным со дна Черноводной — разлагающимся в собственном ничтожестве. И тут он заметил тень. В углу покоев сидел ненавистный Эймонд, безмолвный как сама смерть. Длинные ноги вытянуты вперёд, пальцы сложены домиком под подбородком, а единственный глаз наблюдал за Эйгоном с холодным безразличием хищника, выслеживающего раненую дичь. Повязка на втором глазу, казалось, растворялась в окружающем мраке, словно была соткана из тьмы. Брат не произносил ни слова, лишь наблюдал. Его поза была настолько застывшей, будто его вытесали из камня. От этого зрелища у Эйгона перехватило дыхание. Он резко дёрнулся, запутался в простынях, заскрёб руками по стене, отчаянно пытаясь отстраниться от этого взгляда. Ткань обвилась вокруг ног, потянула вниз — и он с глухим ударом рухнул на пол. Мгновенно вскочив, он попятился, пока не врезался в стену и не сполз по ней, забившись в самый дальний угол покоев. Там он и замер, хватая ртом воздух. Боль в голове отступила на второй план перед ледяным, липким ужасом, ползущим по жилам. Грудь вздымалась рваными, частыми выдохами, глаза были прикованы к Эймонду. Его брат оставался безучастен — не впечатлённый и не тронутый этой сценой. После долгой, мучительной паузы Эймонд тихо вздохнул. Пальцы Эйгона вцепились в пол, пока он вжимался в стену. Он чувствовал, как холод пробирается под кожу, а быть может это страх сковывал его ледяным панцирем изнутри. Эймонд подошёл к столу. Длинные пальцы сомкнулись на серебряном кувшине. Вино мягко забулькало, наполняя кубок, и этот звук прозвучал неестественно громко в давящей тишине. Эйгон не мог отвести взгляд, пока брат подносил кубок к губам: тёмно-красная жидкость на мгновение окрасила их, прежде чем исчезнуть. Эймонд отвернулся к окну, лицо его осталось непроницаемым. Внизу раскинулась Королевская Гавань — кривые крыши, узкие переулки, беспокойное копошение, напоминавшее потревоженный муравейник. — Чего... чего ты хочешь? — слова вырвались из пересохшего горла жалким, надтреснутым шёпотом. Эйгон ненавидел себя за эту слабость, за то, как жалко звучал его собственный голос в стенах, которые должны были принадлежать ему. Эймонд даже не удостоил его взглядом. — Сядь. В этом коротком слове не было ни угрозы, ни гнева. Лишь абсолютная, непререкаемая власть — простая команда, какую уставший хозяин отдаёт бестолковому псу. Эйгон на мгновение оцепенел, но ледяного взгляда брата оказалось достаточно. Запинаясь в собственных ногах, Эйгон метнулся к краю смятой постели. Он сел на матрас, крупно дрожа всем телом и до боли впиваясь побелевшими пальцами в собственные колени. Эймонд неспешно отвернулся к узкому окну. В его руке покоился наполовину полный кубок. Вся его поза была воплощением идеального, пугающего спокойствия. — Ты вёл себя на удивление благоразумно, — произнёс Эймонд, глядя на раскинувшийся внизу город. Эйгон непонимающе моргнул, сквозь туман похмелья и липкого страха с трудом пробивалось удивление. — Я... правда? — Да, — тон Эймонда был пугающе ровным, в нём не было ни издёвки, ни похвалы, ни разочарования. — Ты делал в точности то, что тебе велели. Не покидал своих покоев. Напивался до беспамятства каждую ночь. Не нарывался на неприятности, — поднёс кубок к губам Эймонд и сделал ещё один неторопливый глоток. — Молодец. В груди Эйгона вспыхнул внезапный жар. Это было не спасительное тепло, а ядовитый гнев загнанного в угол зверя. — Ты велел мне не путаться у тебя под ногами, — глухо пробормотал он, глядя в пол. — Я и не путаюсь. Губы Эймонда дрогнули, сложившись в тонкую, как лезвие опасной бритвы, усмешку. — Не путаешься, — эхом отозвался он. С негромким стуком кубок опустился на столешницу. — Однако, должен признаться, я нахожусь в некотором недоумении. Он медленно повернул голову, и его единственный глаз пригвоздил Эйгона к месту, лишая воли. — Наша мать... Её слепая вера в твою ценность. В то, что я должен потакать твоим слабостям. Она искренне считает тебя незаменимым. Но глядя на тебя сейчас... — Эймонд склонил голову набок, с брезгливым любопытством разглядывая брата так, как разглядывают въевшееся грязное пятно на безупречной рубашке, — ...я совершенно не могу понять, почему. Руки Эйгона судорожно сжались на коленях. Ногти впились в кожу так яростно, что сквозь ткань проступили крошечные капли крови. — Я — король, — процедил он сквозь стиснутые зубы, хоть и понимал насколько жалко выглядел. Эймонд не удостоил его ответом. В этом просто не было нужды. Его презрительное, давящее молчание оказалось красноречивее любых оскорблений, стирая саму суть королевского титула в пыль. Эйгон с трудом сглотнул подступивший к горлу ком. — Что тебе от меня нужно? Эймонд вновь отвернулся, устремив взгляд на раскинувшийся внизу город. — Завтра на рассвете я вылечу в Грачиный Приют, — произнёс он все тем же пугающе спокойным голосом. — Сброд, который сколотил Деймон, разбил там лагерь. Золото Железного банка купило ему эссосских наёмников, и я намерен обратить их в пепел. Эйгон невольно поёжился. Было нечто леденящее кровь в том, как буднично брат рассуждал о войне. О сожжении людей заживо, о завоеваниях. Для Эймонда это было слишком обыденно. — А когда я вернусь, втоптав этот мятеж в грязь и обезопасив твою корону, — невозмутимо продолжил Эймонд, — мы проведём тот турнир, что я обещал. Во время которого ты, перед лицом всех лордов, объявишь о нашем намерении начать войну с Браавосом. — Войну... с Браавосом? — просипел Эйгон. — Но зачем? Ни единый мускул на лице Эймонда не дрогнул. — Потому что я так решил. Покои вдруг показались невыносимо холодными и тесными. Стены словно ожили, надвигаясь на Эйгона со всех сторон, грозя раздавить. — А если... если я откажусь? Эймонд медленно обернулся и шагнул ближе, каждый его шаг таил в себе угрозу. — Тогда ты останешься ровно тем, кто ты есть сейчас — жалкой марионеткой, за ниточки которой мне уже осточертело дёргать. И когда мейстеры сядут писать историю твоего правления, твоё имя будет выведено самыми мелкими, ничего не значащими буквами на полях, — он наклонился так близко, что Эйгон кожей ощутил его дыхание. — Это последний шанс, который я тебе даю, брат. Твоя единственная возможность стать чем-то большим, чем просто пустое место на Троне. Оставить хоть какой-то след в истории. Воспользуйся им... или останься ничтожеством. У Эйгона перехватило дыхание. Лёгкие словно сковало льдом, он не мог ни пошевелиться, ни вздохнуть. Эймонд медленно выпрямился, отвернулся и разжал пальцы. Серебряный кубок с грохотом ударился о пол. Тёмное вино растеклось по камню, подбираясь к босым, дрожащим ногам Эйгона. — Подумай над моими словами. А мне пора идти — нужно отдать распоряжения к прибытию Дейрона. Брат явно изрядно вымотался в дороге. Не проронив больше ни слова, Эймонд покинул покои, растворившись в полумраке коридора. Эйгон так и остался сидеть на смятой постели. В груди бешено билось сердце, а мысли метались в беспорядке. Он был королём. Но никогда ещё в своей жизни Эйгон не чувствовал себя таким ничтожным.