Эпизод IV. Не очень законный секрет лесной хижины Дженны Эксуорт

Согретое солнцем дыхание леса ласковой материнской рукой снимало с путников покров печали. Прозрачный птичий щебет флейтовыми блужданиями неспешно опоясывал шествие юниц. Густой голос Шэрон ручьём вливался в носовые гласные старой французской песенки, врастал в каждую ноту — его легко спутать с виолончелью или с досыта накормленной скрипкой, подчёркивающей важность каждого слова в мудрой мысли. Озаряющая уверенным стремлением вперёд громогласность делалась ещё твёрже на спусках мелодии, никогда не уводящих из мира света и радости. — Надеюсь, мы недалеко. Упование повисло в лимонных лучах, аж кисловатый привкус за премолярами с муторным глотком стиснул губы в трубочку. Парад зелёных флажков занял все балконы небоскрёбов, глаза разрывались на паучьи осколки от изобилия поз, форм, захватывающих сознание недвижным вихрем. — Верно? Это близко? А то у меня в полшестого занятие по моделированию. Благородный блеск на складках эпидермы придавал безымянной церемонии ещё большую торжественность — солнечные зайчики рябили на морщинистых листьях и обращались на линзах очков Дженны гиперновыми и застилали порой лучами целое дерево. А песня всё струилась и тонкие звуки мирным акцентом скачком возникали, малость задерживались и, оттолкнувшись от них, как на качелях, возвращалась мелодия в средний регистр, к своей плавной уверенной поступи. — Мэдисон проговорился: собираются менять ректора. Вопрос Жаклин ввёл Шэрон в задумчивое состояние. На минуту песня прекратилась. Но маршевая поступь Дженны, оставшаяся без голоса, несущего в себе живое понимание пути, так скудно звучала, что невольно Шэрон вновь втянулась в лесной ансамбль путников и птиц. Серьёзное настроение Дженны твёрдо чеканило беззлобные, и при этом собранные, бойкие шаги человека, не просто готового к преобразованиям — движимого намерением восстановить порядок. — Большинство деканов уже за, только Джефферсон упрямствует. Дженна сама так прониклась музыкой, отчасти реальной, отчасти лежащей под сенью умиротворения в лощине фантазии, что невидимое шевеление голосовых связок в такт мелодии постепенно перешло сначала в мурлыканье, потом интонирование без слов, а после в настоящее прорывание пространства сиплым, но непреклонно целящим на нужную высоту голосом, обращающим любые появившиеся экспромтом строки в огонь, наполняющий теплом и не причиняющий вреда, подобный водопаду. — Мы правда скоро вернёмся? Желательно к пяти, чтобы успеть собраться. Тропинка крепла дорожкой, почти не виляя вела на купающуюся в желтизне света поляну. Растительные гиганты учтиво расступались. Волнение Дженны при виде прогалины принялось выбираться из закромов сознания. Напряжение передалось даже мелодии, которая круто изломавшись, могла забраться на почти писклявый пик и упорно драматически скандировать на той ноте слова клятвы экологов или импульсивно твердить один и тот же филигранно вышитый из эссенции душевной боли мотив. Между тем так было только до тех пор, пока вялый, умиротворённый ответ Шэрон, не успокоил экзальтированной жалобы, не вернул путь к прежнему возвышенному спокойствию. Переклички труб верно выходили из леса и укутывали тем же теплом, что встречали солнечные руки на входе к полянке. — А нам случайно не в ту хижину? Голоса Дженны и Шэрон сливались в одну мелодическую линию. Раскинув руки в стороны, точно стараясь объять весь природный амфитеатр, потом резко наклонившись и прочесав пальцами как гребнем прядь высокой травы на кочке, они синхронно зашагали к похожему на круглый слоистый пирог деревянному крыльцу с резным трапециевидным навесом и двумя простыми колоннами. Всё лакировано медовым оттенком оранжево-коричневого. Несмотря на разноязычие, подруги виделись Жаклин столь сплочёнными, что надежда найти понимание переставала казаться надуманной. Барменша не присоединяясь ни к одной из сил: ни к лобби веганов в лице Дженны, ни к пассивному сопротивлению мясоедов, куда относилась и иностранка Шэрон — не рассчитывала, что хоть кто-нибудь пригласит её в ресторан или в кафе, зато тихо мечтала стать в будущем хозяйкой собственного заведения. Для обоих лагерей поллотарианка представлялась явлением чуждым, странным, неправильным. А Жаклин всего лишь подражала своей кошечке. Карамелька с удовольствием уплетала сметану, рыбные головы, таскала просочившихся через щель в заборе цыплят, но никак не избавляла от необходимости покупать мышеловки. До того обленилась и отвыкла усатая от вида грызунов, что даже попавшихся в ловушку не трогала. Впрочем, соседи успели разложить отраву, так что… — Ах! Взгляды гостей приковала к себе пленница в скафандре, почти достающая кошачьим фиалковым немесом до паутины на потолке. «И не спрашивайте, почему она связана», — нервно скаля зубы, шепнула Дженна, подошла к стулу и осторожно развязала кляп. — Я хочу знать, как умер Лололошка! Немедленно! — Она здесь третий день. Говорит одно и то же. Знать бы, как она связана с похитителями… — Хмуро указывала на пленницу Дженна. В Шэрон Дженна была уверена. «Сколько же сил ушло, чтобы заставить её назвать своё имя…» — задумчиво подперла она голову раскрытой ладонью, затем сложила руки на груди и глухо пригрозила связанной: — Окетра, или ты сейчас… Жаклин совсем растерялась. Она не бралась строить догадки, даже предполагать страшно, что всё это может значить. «Куда я ввязалась?» — медленно отступала Жаклин. Но Шэрон взяла её за руку и та не смела сопротивляться. «Зря мы не рассказали ей о пропавших студентах…» — Шэрон перевела взгляд с побледневшей Жаклин на передёргивающуюся от затаённой ненависти пленницу. «Интересно, может она одна из тех, что избавились от рабочих в заброшке?» — пригляделась Шэрон к смуглой коже, выкрашенным в ультрамариновый волосам, прикушенной губе, почти не моргающим глазам, откинутому шлему, датчикам и регуляторам, к вдруг взметнувшимся в ярости угольным бровям: — Да я зря трачу с вами время! Лёгкий шлепок: верёвка приземлилась на трухлявый пол. Жёлтые искорки пузырями полопались. Как ни странно, это подействовало на Жаклин успокаивающее. Так что она вполне покладисто прислушивалась к смеющейся Шэрон: — Я просто обязана воспользоваться этой идеей. Точно! Я даже знаю, в какой главе применить такой ход! Дженна схватилась за затылок и бешено зарядила ногой в пол и проломила тёмную гнилую доску. Она угрюмо опустилась, кипя от злости и горечи: «Гадюка знала о предстоящем похищении за день, корчила из себя дуру, а потом всех нас провела как кроликов. Нет, ей с рук это просто так не сойдёт! Не сойдёт! Какую лазутчицу упустили! Эх…» Дженну изнутри разрывало желание срочно, как можно скорее доказать, что она способна, что она может остановить проклятую банду, желание побыстрее разделаться или нет: тут же приступить к разработке плана. У неё уже есть один козырь, но менять его на на хлипкую победу в первом раунде Дженна не намерена. Её мозг теперь не знал отдыха, точно непоседа он мчался то туда, то сюда. Судорожная мысль набрасывала варианты, как, воспользовавшись козырем, не лишиться пленницы вновь, как удержать её и выпытать наверняка всё, что она знает. Незаметно для себя Дженна перевела электрошокер в категорию допустимых средств. — Всё-таки мы успеем вернуться до половины шестого, ведь у меня сегодня урок по моделированию… Гордость требовала подтвердить, что она не просто в каждой бочке затычка, а действительно живое воплощение панацеи, что даже в одиночку, а может, именно в одиночку, в состоянии справиться с любой проблемой, решить любую задачу. Далеко не филиппики выстраивались в голове у Дженны. Наедине с собой, она не жалела выражений: «Думаешь, говнючка, я тебя не переиграю, я тебя не уничтожу? Я, Дженна Эксуорт, сотру тебя в порошок, пущу на мыло, размелю в труху! Где бы ты не пряталась, найду и изрублю в капусту на салат!» — Дженна, не отставай, чего сидишь, пошли с нами! — Да, а то у меня моделирование… ещё и Карамельку нужно покормить. От неожиданности Дженна забыла, о чём до этого думала. Всё же осадок мерзкой желчи остался. Чувствуя, как он из глубины разъедает душу, травит и уродует мысли, зрительные и слуховые образы, ощущения внешнего мира вообще, Дженна с механической лёгкостью отбросила тревогу, символически связала с щелкнувшей пружинкой ржавого замка, которым она заперла дверь хижины, и тут же переключилась на казённый оптимизм: — Не унывать! У нас всё получится! — Крикнула она самой себе, догоняя подруг. На прощание солнце угостило живой город добавкой. Долгие объятия — горизонт ещё не близко. Но усилившийся контраст запечёных южных боков и поросших морозом северных отступил, как только торопливая туча прекратила навязывать свой опыт светилам. И снова идиллия самого большого и тёплого из светлячков и его мохнатых, порой мшистых, изумрудных медвежат царствовала мирной трапезой, не шумным пиром, а всеобщим пикником. Опять деревья загадочно перешёптывались, в их голосах слышалась забота о жизни. В ту минуту для Дженны, вновь твёрдо шагающей, умилённые комментарии зелёных друзей человека в адрес волонтёров были столь же реальны, как и пение птиц, флейтовым неспешным кружевом, обволакивающее песню Шэрон, песню чистой радости и уверенности в избранном пути. — Никаких новостей по Тайлеру? Ширились в соединившемся с мечтаниями мире Дженны партии медных духовых: не привлекая к себе внимания, они наполняли пространство чувством объёма, создавали почти зримое мерцание тембровых красок. Сама песчаная дорожка светилась и реденькие островки травы посреди неё делали прогулку такой живой и уютной, что не хотелось нарушать гармонию природы больными вопросами, но Шэрон спохватилась: нет лучше места для обсуждения чего-то запретного, а расслабиться можно и в общаге: — Дженна, ты меня слушаешь? Что там с Тайлером? Выяснилось что-нибудь? Дженна недоумевающе, растерянно глядела на Шэрон, будто не понимала, о ком идёт речь. Полевые цветы кивали путникам. Лёгкий ветерок прошёлся по шеям.