Эпизод X. Кафедра египтологии на Факультете художественного перевода с древних языков

Черноголосая шутка вызвала в собеседнике зевок. Если откат диссимиляции Фабьена забавляет, ему не следовало определяться на Ænglisċ. Бонифас не из любителей халтурщиков. «Сколько ты меня ещё будешь тут держать?» — дуэт лазеров из-под pork pie. Усатые раковины катальп поволокли его и ссудили шествию сусаль очарования. — Не стоит он того. — Пустила в пролив зефира опыт проницательности Клодетт. — Да ну тебя. — По-жабьи зачерпнула кислорода Луна. Глиняные её глаза спрессовались в довольную мордашку медвежонка. Арка спины перевалилась через спинку скамейки. Стягивающие жилетку нити захрипели. — Да говорю же, не стоит. — Длила заклинание Клодетт. Грузная физиономия Фабьена обмякла, по инерции впитывала сторонние разговоры. Время ограничило формирование обиды. Ритуальная переброска: «Привет» — «Здорово». Ашиль, изжелта-рыжий островок волос, неестественно тонкий нос, молочное костлявое лицо, квадратный монокль и кожанная куртка. Ветер закономерно сводил кумеканья к пыреем прорастающей тематической суперобласти — к полухлебу плоти. Гордость их кафедры выступала в качестве силы противодействия. Любовные похождения Мелани, Бриджит, Ивонн, характеристики Гийома, Тибо, Мишеля немедленно покинули зону внимания подружек. — А перед ним ты так и не извинилась. Пандочка протёрла кляксы, размытые монстриком мимолётности. Влажная салфетка не лучший вариант, а в тоне реминисценция исчерпанного. Но разве может та грусть утопать в многодонности, прорывать волна за волной новые глубины? Разве может она увлечь за собой в пучину, не просто обрызгать солёной пеной, что лишь дрожь лица, а изолировать от воздуха в жизнь во тьме саморефлексии, заставить задыхаться, когда не иссякает аромат медохвойных досок волонтёрской скамейки? Озарять, питать округу, весь парк — солнцем значит быть, солнцем этого места, сестрой меньшего и дольшего солнца — квазарного сердца чудака, который только и жил тем, чтобы с настойчивостью часов расставлять очаги духа и доброты. Оберон Жанекен, сороколетний белокурый бородач с волосатой грудью, что выглядывала из-под похожей на мешковину рубашки, существовал в неизвестном качестве. Загруженные уроками студенты настолько привыкли к нему, что даже не задавались вопросом, откуда он в кампусе взялся. — Ну, как-нибудь, вот соберусь… Внутренний страж бобра ногтей смылся, уловив напряжение в сознании Клодетт. Звуки спиц, перелистывания страниц. Она может сколько угодно зачитываться трудами четы Маркуш, выпрямлять стрелки колонновидных недобелых брюк, найдётся знайка, что выставит её на смех. Будь они оба учениками Лукача, каприз приобрести у плешивого, усатого старьевщика ржавый марксофон продолжит гримасничать, точно непрошенный спутник позорить, лицом Клодетт представляться, так залезть в башку каждого, кто мельком с ней знаком, так въесться, укорениться там, что всё прочее растворится до ничто в ризоме струек могучего и неистребимого образа безмозглой фанатки. — Не-а. У него через полчаса автобус. Хищные интонации сытооко поддакивали небоскрёбами подбородков клюквокисельным оборотам сплетни. Вкрадчивые, неуклюжие тарантульи пальцы пандочки заиграли со светом и ручейками ветра: бейсболкой смахивал с себя дару проходивший рядом юноша. Выдернуть из разговора, за крючок любопытства зацепить и крепко-накрепко приковать неровные ресницы к мороженному шкафу — припудрить конец фразы приторным порошком скуки. — Куда? Как же занятия? Дефибриллятор без надобности: сплетня раздирает свои глаза, бульдозером таранит дверцы жабр и с неистовством камикадзе рвётся к объекту «жизнь-еда-убить». Форма недоумения — подходящая форма, фасеткой распознана. Остаток не умеющих увидеть в тихоне беспощадную, неумолимо идущую по головам к цели ласку сужался плечом к плечу с шествующей жерлянкой. Навык ослеплять притворством Луна ещё не растеряла: процент раскрываемосии всё так же низок. Равномерные поскрипывания только в паузах, недлинных, насыщенных. — Во даёшь! Будто про экспедицию ничего не слышала. Славный удар, достойный изучившей не дневник царапин грифельного лета, кремня и воздуха язык, фальшивых в простынях призраков фантазм, но реальный, землянистый, настоящим песком липнущий к отмытым ладоням Луны язык известняка. Откинуть голову, мечтательно отвлекаться от мыслей о mochi ice cream, мучить дальше бедную жилетку — тешить себя оправданием, будто разламывание подруги служит высшей задаче. Главное — избегать, бойкотировать напрашивающуюся параллель между вкусом мороженого и сладостью издёвки, лицезрения ступора. Лучше не смотреть. — Экспедицию? Не потерянность, иное, изгибающее молчность в болтовню лысых мышей, двуногих лягушат, словами «Господина-тупайи-тупые», сусликомордого с рубином в серьге Гавейна, изгибающее день в обруч Бриджит и все его крупицы в зеркальные плитки, поросшие корешами решёточника, сюрреально взмывающие псевдосферами в иглы небес с запомнившейся Клодетт свежей работы Фелисити, лучшей ученицы Фишерчайлда, грубо, но методично расталкивая комковатые огрызки недопонимания, вопля к дезертировавшему компасу, пробивало себе дорогу. Несуществующая выправка, или же материализуемые неуязвимой идейностью следы переключили Клодетт. — Должно быть, в некрополь? А нас только в Дельту берут. И плевать высокоуважаемому профессору Трульогану, что подземные воды, недостаток камня не оставляют шанса найти хоть один текст. Археология археологией, но ведь мы в первую очередь будущие лингвисты и филологи! — Чушь! Дура, по-твоему, когда Арист вела наши предметы, было лучше? Да она с потрохами сжирает за малейшую неточность! Да она заставляет учить год и город издания исследовательской литературы! Приключений захотелось? — Луна сорвалась, встретившись с непредугаданной реакцией. Клодетт раскрыла рот. Не остановись велосипед Юджина неподалёку, вышла бы драматичная сценка. — Ашиль, не найдётся у тебя wrench 1-5/8''? — Обратился тот к курящему у столба. Лысый студент успел приобрести пресквернейшую репутацию не только у «токсика» Дилана. Но Ашиль не питал предрассудков и, ещё раз затянувшись, молча кивнул. Словно стараясь искупить зло, причинённое парню в квадратном монокле, Клодетт по-лисьи принялась обвиваться вокруг Юджина: — А мне помнится, ты уже брал гаечный ключ у Брэндона. Но, — Ахнула в этом месте Клодетт, — может, я ошибаюсь, и даже скорее всего всё так. Просто, не пойми меня неправильно, боюсь, Брэнди не починит свою тачку. — И не разобьётся. — Цинично вставила Луна. — Как тебе не стыдно? А если с ним будет девушка? — Тогда так ей и… кхм… кхм… Неловкий разговор прервал трёхкратный звонок. Присутствующие забыли о споре и повернулись в сторону Университета. Точно заворожённые они шли на зов учереждения. Сзади доносились голоса, сообщавшие о намечавшейся потасовке: этим двоим только б найти повод. Луна и Клодетт невольно обернулись. — Что читаешь? — А тебе какое дело. Лихой манёвр — Бертран валяется на земле, глаза Мориса победоносно впиваются в белую надпись на охристом фоне фрагмента изображения из гробницы: «Ancient Egyptian Phonology». Женщина в зелёном. Не иероглиф. Притянуть как смесь 13000 и 13020 зеркально обращённую и переведённую в группу Б по Гардинеру? Дудки. В её ногах имя: «James P. Allen» Крылышкуя, подбирала под себя яички в крапинку взъерошенная перепёлка. Резиновая подошва кроссовок соскабливала дряхлую сырую от гнили кору. Азарт и страх точат время, переоборудуют грозный фасад бронепоезда под изящную фигурку балерины в джинсах. Носок кеда удачно пришвартовался в углубление древесной морщины. Руку протянет. — Подумал, я слепая и без очков не увижу?! — Метла в руках двурыжехвостой студентки обрушилась на шею и затылок Армана. Тёрки корней полоснули по спине, локтям, но ту боль заслонял рёв Дженны. Бегут. Весело ли? Исчезают, оставляя парк минуту пустым. Хмурая особа, пользуясь особым правом не присутствовать на общем мероприятии, скользящими по светлой тропинке шажками проплыла к своей любимой яблоне, её собственными руками спасённой от казни отчаявшейся глухой старухой с флорентийской ярмарки. Тень и воспоминания не в силах нарушить негодования, чувства оскорблённой справедливости: — Они все против меня. Улыбаются, строят глазки. А за спиной всё шепчутся. Раз Рэйчел не уследила за Отправлением, то виновата, конечно, я! Кому как не ректору отвечать за всё, что бы не произошло в заведении или за его пределами! Мол, самопроизвольные дезинтеграции превысили порог. Так ли трудно понять, что мы не можем спасти всех? Ну, этим тугодумам, видно, совсем непросто. Что ж, хорошо, только пусть потом, когда уйду и станёт ещё хуже, не жалуются, не умоляют вернуться. Подобного отношения к себе я не потерплю. Проклиная молодость, седину и могилу, запуская кисти в волосы, натягивая их, опираясь локтями о колени, прижимая голову с обеих сторон предплечьями, словно заключая себя в клетку, тесную, но безопасную, Джоди Арист не просто неохотно расставалась со своим делом, она нащупывала среди извилин какую-нибудь думу, отблеск чего-то, что бы её захватило и не дало пасть, опустить руки, что бы она так же пламенно выкраивала, только на этот раз исключительно в той области, где никто, ни один подонок или прохвост, головотяп или приспособленец не сможет ей помешать, возразить и уничтожить взлелеяное ею, где будут покой и уверенность, полнота власти над своим делом. — Да! — Крикнула она, рывком распрямившись. Через ограду парка для них запретного двухсотлетние акации свесили пушистые снежные башни и шелестели звонким шёпотом, будто гадая: «Может и правда небо беременно будущим?»