Глава 17. Реквием по свободе.

«Тот, кто нашел тебя в тумане небытия, не вернет тебя свету. Он сделает тебя своей тенью, своим проклятием и своим единственным миром, из которого нет выхода, даже если дверь распахнута настежь». Прошло две недели. Две странных, тягучих недели, за которые время в поместье Риддла словно утратило свою остроту. Каждый вечер Том неизменно появлялся в её комнате. Ритуал стал привычным, почти медитативным: блеск черного кинжала, горячее тепло кубка в ладонях и тихий шепот заклятий, от которого по стенам ползли тени. Но самым удивительным было то, что происходило после. Он не спешил уходить. Опустившись в кресло напротив, Том заводил разговоры, которые никак не вязались с образом темного тирана. Они спорили о Мильтоне, о Гёте, о трагедиях Шекспира. Элиза видела, как в его глазах вспыхивает искреннее, почти человеческое удивление её манере отстаивать свою точку зрения о видении очередного произведения. Он смаковал её мнение, как редкое вино, и в эти минуты Элиза ловила себя на пугающей мысли: она забывала, кто он. Забывала о крови на его руках, о клетке, в которой заперта. Она видела в его взгляде холодное удовлетворение — он верил, что она смирилась. Что его присутствие и его магия окончательно покорили её. Одним из таких спокойных утр Элиза спустилась в малую столовую. С разрешения Тома она теперь иногда завтракала с ним, продолжая их вечерние дискуссии. Солнечный луч падал на дубовый стол, подсвечивая пылинки в воздухе. Том сидел во главе, погруженный в чтение увесистого тома в кожаном переплете. Рядом дымился кофе, а на краю стола небрежно лежал свежий выпуск «Ежедневного пророка». — Доброе утро, Элиза, — произнес он, не поднимая глаз, но в его голосе слышалось странное расположение. — Я как раз размышлял над твоими словами о Фаусте. Твоя трактовка сделки кажется мне... излишне сентиментальной, но любопытной. Элиза мягко улыбнулась, присаживаясь напротив. Она потянулась за чашкой, и её взгляд случайно упал на газету. Мир замер. С первой полосы на неё смотрело знакомое лицо. Усталые глаза, добрая, чуть грустная улыбка и вечно растрепанные волосы, тронутые сединой. Римус. Фотография была обведена черной рамкой, а заголовок кричал: «ТРИУМФ ТЕМНОГО ЛОРДА: ОДИН ИЗ ГЛАВАРЕЙ ОРДЕНА ФЕНИКСА ПАЛ В БОЮ». Чашка со звоном выпала из её рук, заливая скатерть коричневым пятном. Элиза смотрела на буквы, которые расплывались перед глазами. «Римус Люпин... убит лично Лордом Волан-де-Мортом проявив неповиновение...». — Что это? — её голос прозвучал как чужой, надтреснутый шепот. Том медленно закрыл книгу, заложив страницу длинным пальцем. Он посмотрел на неё с тем же спокойствием, с каким обсуждал поэзию минуту назад. — Это новости, Элиза. Неизбежные последствия войны. Твой друг проявил неосторожность. Он был слишком привязан к своим идеалам, и это сделало его уязвимым. Я лично завершил его страдания. — Завершил страдания? — ярость, холодная и обжигающая, начала подниматься из самых глубин её существа. Она вспомнила, как Римус учил её не бояться темноты. Вспомнила его теплый чай и мягкий голос. И этот человек, который только что рассуждал о Гёте, убил его. Хладнокровно. Как насекомое. — Ты... ты чудовище, — прошептала она. Первая слеза скатилась по щеке, оставляя горячий след. — Ты сидишь здесь, пьешь кофе и говоришь о литературе, пока твои руки в его крови! Элиза вскочила, не чувствуя под собой ног. Гнев прожигал её изнутри, стирая остатки страха. — Ты думал, я смирилась? Думал, я забуду, кто ты такой?! — закричала она, и голос её сорвался на рыдания. — Ты — убийца, Том! Жалкий, одинокий трус, который прячется за магией, потому что боится всего живого! Ты ненавидишь их за то, что они умеют любить, а ты — пустой! В тебе нет ничего, кроме этой черной, гнилой пустоты! Том медленно поднялся. Его лицо превратилось в неподвижную маску из белого мрамора, только глаза вспыхнули алым пламенем. Воздух в столовой мгновенно похолодел, а тени в углах начали удлиняться, повинуясь его немому гневу. — Замолчи, — его голос был тише шепота, но от него содрогнулись стекла в рамах. — Не замолчу! — Элиза шагнула к нему, захлебываясь слезами. — Убей и меня тоже! Давай! Сделай то, что у тебя получается лучше всего! Потому что я ненавижу тебя... Ненавижу каждую секунду, проведенную с тобой в этом доме! В следующее мгновение он оказался рядом. Сверхчеловеческая скорость. Его рука мертвой хваткой вцепилась в её шею, с силой вжимая её в холодную стену. Элиза охнула, задыхаясь, её ноги едва касались пола. Он прижался к ней всем телом, тяжелым, властным, подавляя её своей мощью. — Ты забываешься, — прошипел он ей в самые губы. В его взгляде металось безумие. — Я позволил тебе слишком много. Простая грязная магла, с жалкой бесцветной жизнью! Как ты смеешь бросать мне в лицо свою мораль? Он сжимал её горло, глядя в её полные слез и ярости глаза. Но вдруг его взгляд изменился. Ярость не исчезла, но она смешалась с чем-то темным, голодным и абсолютно неконтролируемым. Он смотрел на её дрожащие губы, и его вековая выдержка рухнула. Том рванулся вперед, накрывая её рот своим. Это не было похоже на поцелуй — это была попытка уничтожить, присвоить, заклеймить. Жадный, грубый, пропитанный вкусом соли и яда, этот поцелуй выбил из неё остатки воздуха. Он целовал её так, будто хотел выпить саму её жизнь, наказывая за каждое сказанное слово. Элиза замерла, её руки бессильно уперлись в его грудь, пытаясь оттолкнуть, а сознание поплыло от этого безумного столкновения ненависти и страсти. А затем он так же резко отстранился. Его дыхание было рваным, на бледных щеках горел лихорадочный румянец. Он посмотрел на неё с таким ужасом и омерзением к самому себе, что Элизе показалось, будто её ударили. — Убирайся, — выдохнул он, отворачиваясь. Его голос дрожал. — Пошла вон! И не смей приближаться ко мне, пока я не прикажу. Элиза, пошатываясь и судорожно хватая ртом воздух, выбежала из столовой. Она не видела, как Том с силой ударил кулаком по дубовому столу, и как на его лице на мгновение отразилась такая мука, какую не смог бы причинить ни один враг. … Элиза не помнила, как добежала до своей комнаты. Она захлопнула тяжелую дверь и, не в силах стоять, сползла по ней на пол. Дрожь била тело так сильно, что зубы стучали. Она обхватила колени руками, пытаясь сжаться в комок, стать невидимой, исчезнуть из этого проклятого дома. — Римус... — прошептала она в пустоту, и это имя отозвалось физической болью в груди. Перед глазами стояло его лицо. Не то застывшее, посмертное с газетной полосы, а живое. Она помнила, как он поправлял старый кардиган, как заваривал чай с мелиссой, когда ей было страшно, как мягко говорил: «Тьма всегда кажется гуще перед рассветом, Элиза». Теперь его рассвет никогда не наступит. Он умер один, в холодном лесу, от руки человека, с которым она вчера обсуждала Шекспира. Эта мысль была невыносимой. Она чувствовала себя предательницей. Каждая минута, которую она провела, наслаждаясь их интеллектуальными дуэлями, теперь казалась осквернением памяти погибших. Она улыбалась ему, она слушала его голос, она... позволила себе на мгновение забыть, кто он. — Тварь, — выдохнула она, и не было понятно, кого она ненавидит больше: Тома или саму себя. Элиза коснулась своих губ. Они всё еще горели, припухшие и саднившие после его нападения. Она закрыла глаза, и её снова подбросило от воспоминания. Это было логично — он должен был ее пытать. За такие слова, за этот вызов любой другой уже давно бы корчился на полу под действием Круциатуса. Она ждала боли. Она была готова к ней. Но вместо этого... эта яростная, сокрушительная страсть. Что это было? Психоз? Способ заткнуть ей рот самым унизительным образом? Или в этой черной бездне, которую он называл своей душой, действительно что-то шевельнулось? «У него нет души», — твердила она себе, кусая губы до крови. — «Он монстр. Он убил Кингсли, Римуса. Он убил тысячи таких, как они». Но память тела была предательской. Она помнила не только боль от его хватки на шее, но и то, как его сердце на долю секунды забилось о её грудную клетку — бешено, неровно. Как его дыхание сбилось. Это пугало больше всего. Если бы он её пытал, всё было бы просто. Она бы ненавидела его еще сильнее, она бы закалилась в этой боли. Но этот поцелуй... он внес хаос. Он сделал его человечнее в самом страшном смысле этого слова. Элиза поднялась и подошла к окну. Поместье Реддла выглядело безмолвным храмом смерти. Где-то там, за несколькими стенами, сейчас находился он. Возможно, он сейчас тоже в ярости. Возможно, он смывает вкус её губ как самое позорное пятно в своей биографии. Она прижалась лбом к холодному стеклу. Помощи ждать было не от кого. Смерти близких людей следовали одна за другой, сужая круг вокруг неё. Она была одна в самом сердце тьмы. И теперь эта тьма не просто окружала её — она начала претендовать на её губы, на её мысли, на саму её сущность. Элиза знала одно: она не может просто сидеть и ждать ритуала. Ей нужно было что-то предпринять, пока этот дом и этот человек не поглотили её окончательно. … Весь день поместье Риддла казалось Элизе склепом, наполненным призраками. Она не выходила из комнаты, не притрагивалась к еде, которую приносил Амброзиус. Слезы давно высохли, оставив после себя лишь саднящее жжение в глазах и тяжелую, свинцовую усталость. Римус. Кингсли. Другие, чьи лица теперь всплывали в памяти размытыми пятнами. Смерть методично забирала тех, кто был ей дорог, оставляя её одну в этом роскошном аду. Она подошла к окну и прижалась лбом к стеклу. Высота была внушительной, но недостаточной — лишь переломанные кости и еще больше боли. Но поместье было огромным. Она знала, что парой этажей выше есть открытые террасы и узкие балконы, нависающие над острыми камнями фундамента. Ужасающая в своей простоте мысль пришла внезапно, укоренившись в сознании холодным ростком. Если её жизнь больше не принадлежит ей, если она — лишь «сосуд» для его триумфа, то единственный способ победить в этой войне — разбить этот сосуд. «Сделав шаг, я заберу у него то, чего он жаждет больше всего — его вечность», — подумала она, и на мгновение ей стало почти легко. Это была единственная польза, которую её «жалкая», как выразился Том, жизнь могла принести Ордену. Лишить монстра его главного козыря. Сделать его смертным. Элиза сидела в кресле, глядя в одну точку. В её взгляде не было безумия, только бесконечная, выжженная пустота. Она взвешивала «за» и «против», понимая, что страх высоты — ничто по сравнению со страхом остаться здесь, становясь частью его темного мира. Вечер наступил незаметно. Когда дверь отворилась, Элиза даже не шелохнулась. Она чувствовала его присутствие кожей — холодный фронт, вошедший в комнату вместе с ним. Волан-де-Морт молчал. Между ними всё еще висело эхо утреннего взрыва: тот яростный поцелуй у стены, его сбитое дыхание и её крики о трусости. Он подошел к ней, и в руках его тускло блеснул ритуальный кинжал. Движения Тома были отточенными, почти механическими. Он привычным жестом рассек ладонь, и звук капающей в кубок крови показался Элизе оглушительным в этой мертвой тишине. Низкий речитатив провибрировал в воздухе, заставляя пламя свечей на мгновение посинеть. Он протянул ей кубок. Элиза поднялась и взяла его, стараясь не касаться его пальцев. Она не смотрела ему в глаза — её взгляд был прикован к темной жидкости, которая теперь казалась ей ядом, продлевающим её мучения. Она осушила кубок залпом, чувствуя, как его магия послушно вливается в её вены, восстанавливая силы, которые она так отчаянно хотела растратить. Том забрал пустую чашу. Он не ушел сразу. На пороге он остановился и медленно обернулся. Его взгляд, обычно отрешенный и уравновешенный, на этот раз задержался на ней дольше обычного. В глубине его зрачков, за ледяной броней безупречного Лорда, на долю секунды сверкнуло нечто странное. Это не была ярость. Это было... беспокойство? Смутная тревога хищника, почуявшего, что его добыча затихла слишком странно. Он изучал её бледное лицо, её неподвижные руки, пытаясь разгадать, что скрывается за этой новой, пугающей покорностью. Он ничего не сказал. С тихим шелестом мантии Том вышел, и щелчок замка прозвучал как финальный аккорд. Элиза осталась одна. Она медленно поднялась и посмотрела на дверь. Пульс в её жилах бился ровно и сильно. Она знала, что должна сделать. … Ночь в поместье Риддла была густой и вязкой, как чернильное пятно. Элиза ждала долго, считая удары собственного сердца, которое теперь билось ровно, без паники. В душе не осталось ни страха, ни сомнений — только холодная, немая решимость, похожая на отточенное лезвие того самого ритуального кинжала. Она осторожно приоткрыла дверь. Петли не издали ни звука, будто сам дом затаил дыхание, наблюдая за своей пленницей. Коридоры встретили её ледяным сквозняком и бесконечными тенями, которые плясали на гобеленах. Элиза шла босиком. Холод камня обжигал ступни, но это помогало ей чувствовать реальность. Каждый шаг отдалял её от комнаты, ставшей её золоченой клеткой, и приближал к финалу. «Как же всё к этому пришло?» — пронеслась мысль, горькая и острая, как осколок стекла. Она вспоминала свою жизнь до того, как магия ворвалась в неё, разрушая всё на своем пути. Вспоминала уютные вечера с книгами, смех ее подружек-коллег и те светлые надежды, которые теперь казались сказками из другой вселенной. Горечь разрывала сердце, но Элиза лишь сильнее сцепила зубы. У неё не было палочки, не было великой силы, не было армий за спиной. У неё было только её тело и её жизнь, которую Темный Лорд превратил в залог своего бессмертия. Она думала о Роне — его преданность и тепло были её опорой в самые темные дни. О Гарри Поттере — мальчике, которого она никогда не встречала лично, но чье имя шептали в Ордене с придыханием. Его воля к победе, его готовность стоять до конца восхищали её. Гарри сражался на поле боя, а она... она будет сражаться здесь, в сердце тьмы. «Если я упаду, он проиграет», — твердила она себе как заклинание. — «Ради них. Ради памяти Римуса. Ради всех усилий Гарри. Ради того, чтобы у Рона был шанс». Возможно, в этом и заключалось её истинное предназначение. Не быть пассивным Сосудом, не ждать, пока её опустошат, а самой выбрать момент финала. Стать той самой непредвиденной ценой, которую Том Риддл не удосужился просчитать. Она начала подниматься по узкой винтовой лестнице в западном крыле. Стены здесь были сухими и пыльными, воздух — застоявшимся. Элиза миновала третий этаж, затем четвертый. Ноги наливались свинцом, но она не останавливалась. Наконец, в конце длинного галерейного перехода показалась тяжелая дубовая дверь с коваными ручками. Она вела на один из самых высоких балконов поместья — узкую каменную платформу, нависающую над пропастью, внизу которой белели острые камни фундамента. Элиза толкнула дверь. Ночной воздух ворвался в легкие, пахнущий дождем и свободой. Она вышла на край. Ветер трепал подол её ночной сорочки, путаясь в волосах. Внизу была бездна, поглотившая все звуки. Она встала на самый край, чувствуя, как начинает кружится голова. Мир казался огромным и равнодушным. Элиза закрыла глаза, представляя лица тех, кого любила. Она не чувствовала себя жертвой. В этот момент, на краю этой бездны, она впервые за долгое время чувствовала себя абсолютно свободной. — Прости меня, Рон, — прошептала она едва слышно. Она сделала глубокий вдох, готовясь перенести вес тела вперед, навстречу пустоте, которая должна была стать её спасением. … Холодный ветер рванул подол сорочки, когда Элиза перенесла вес тела на носки. Она уже чувствовала, как гравитация манит её вниз, в спасительную пустоту, где не будет ни боли, ни Тома, ни чувства вины. Она закрыла глаза, готовясь к последнему шагу... Но в следующую секунду мир перевернулся. Сильная, стальная хватка обхватила её за талию, буквально вырывая из объятий бездны. Элиза вскрикнула, когда её с силой оттащили от парапета и впечатали в холодную каменную стену поместья. — Какого хера ты творишь?! — прорычал он. Голос Тома, обычно безупречно ровный, сейчас вибрировал от нескрываемой ярости и чего-то еще, похожего на дикий, первобытный испуг. Он тяжело дышал, прижимая её плечи к камням, его пальцы впивались в её кожу. Элиза подняла на него огромные, залитые слезами глаза. В лунном свете его лицо казалось мертвенно-бледным, а зрачки были расширены так сильно, что радужки почти не было видно. — Я делаю то, что должна была сделать давно, — выдохнула она, всхлипывая. — Лучше я стану жертвой этой пропасти, чем позволю тебе и дальше убивать. Лучше я разобьюсь об эти камни, чем буду смотреть, как ты мучаешь ни в чем не повинных людей! — Прекрати! — он тряхнул её, но хватка стала чуть менее болезненной. — Почему ты боишься?! — закричала она ему в лицо, и слезы жгли кожу. — Боишься, что твой путь к бессмертию оборвется? Или боишься, что некому будет читать тебе Мильтона по вечерам? Я не могу так больше... Каждая капля твоей крови во мне — это предательство. Каждый твой взгляд — это пытка. Ты убил Римуса! Ты убиваешь во мне всё живое, а потом удивляешься, почему я хочу покончить с этим? Том замер. Его острый, гневный взгляд, который должен был испепелить её на месте, вдруг дрогнул. Он всматривался в её лицо, в эти соленые дорожки на щеках, в её дрожащие губы, и его ярость начала стремительно осыпаться, обнажая нечто пугающе человеческое — растерянность. Он медленно ослабил хватку на её плечах, но не отошел ни на сантиметр. Его рука поднялась, и он почти невесомо, одними кончиками пальцев, коснулся её щеки, стирая слезу. — Элиза... — прошептал он, и в этом шепоте было столько боли, сколько она не слышала ни в одном его крике. — Что ты делаешь со мной? Эти слова повисли в холодном ночном воздухе. Элиза замерла, её сердце пропустило удар. В этом коротком вопросе было всё: его бессонные ночи, его минутное беспокойство в столовой, его неспособность просто использовать её и забыть. — Я просто хотела быть свободной, — тихо ответила она, глядя ему в глаза. — Но ты не даешь мне даже права на смерть. Зачем я тебе, Том? Для ритуала хватило бы и половины того, что ты делаешь. Зачем ты остаешься? Зачем споришь со мной о книгах? Том закрыл глаза на мгновение, прислонившись лбом к её лбу. Она чувствовала, как его магия окутывает их коконом, отсекая весь остальной мир. — Мир может рухнуть, — заговорил он, и его голос снова обрел ту пугающую, роковую силу, от которой по коже шел мороз. — Орден может захлебнуться своей праведностью, надеясь на чудо...  Но запомни: пока в твоем теле течет хотя бы капля моей крови — я найду тебя в любом из миров. Ты не принадлежишь смерти. Ты принадлежишь мне. Он посмотрел на неё так, будто клеймил этим взглядом её самую суть. В этой фразе была и угроза, и признание в самой больной форме привязанности, на которую был способен этот человек. Элиза смотрела на него, понимая, что её прыжок не состоялся, но она упала в бездну,  гораздо более глубокую… … Воздух вокруг них внезапно схлопнулся с резким, болезненным хлопком. Элиза не успела даже вскрикнуть, как ледяной ветер балкона сменился душным теплом её спальни. Риддл не выпускал её талию, пока они не оказались в самом центре комнаты, залитой неверным светом догорающих свечей. Он отстранился так резко, будто прикосновение к ней причиняло ему физическую боль. Его лицо, еще мгновение назад отражавшее тень человеческого смятения, снова превратилось в непроницаемую маску из бледного фарфора. Только бешеная пульсация жилки на шее выдавала бурю, бушующую внутри. — Видимо, мне придется поставить более сильную защиту на окна и двери в этом доме, — произнес он голосом, в котором звенела опасная, режущая сталь. — Чтобы ты впредь не совершала подобных глупостей. Элиза стояла посреди комнаты, обхватив плечи руками, чувствуя, как по ногам ползет холод. — Ты не можешь держать меня здесь, просто, в ожидании собственной смерти, — прошептала она, но голос звучал слабо и неубедительно. — Я могу всё, что посчитаю нужным, Элиза, — отрезал он. — Ты не распоряжаешься своей жизнью. Больше — нет. Он развернулся, и полы его мантии взметнулись, как крылья огромной ночной птицы. Громкий, оглушительный хлопок двери заставил её вздрогнуть всем телом. Щелчок магического замка прозвучал как приговор. Элиза осталась одна в звенящей пустоте своих покоев. Она медленно опустилась на кровать, чувствуя, как тяжелая, непроглядная безнадежность накрывает её с головой. План спасения через смерть провалился. Единственный выход, который казался ей честным, был заблокирован его волей. Она прижала ладонь к груди, чувствуя, как под кожей ровно и мощно пульсирует его кровь. Это осознание было невыносимым: она не просто пленница в его доме, она пленница в собственном теле. Каждая клетка её существа теперь была помечена его присутствием. «Я найду тебя в любом из миров». Эти слова продолжали звучать в её сознании, лишая последнего кислорода. Она действительно принадлежала ему. Не как женщина, не как союзник, а как часть его самого, которую он никогда не отпустит. И эта связь, сотканная из боли, крови и прочитанных вслух стихов, была крепче любых цепей. Элиза легла на подушки, глядя в темноту потолка. В душе не осталось слез, только серое пепелище. Она проиграла этот бой, и теперь ей предстояло самое страшное — продолжать жить под его взглядом, зная, что даже смерть больше не является её союзником.