Глава 18. Потанцуй со мной.

«Не бойся его рыка — бойся его молчания. Когда зверь затихает, он не сдается и не засыпает. В этой тишине нет покоя — лишь секунда до того, как мир разлетится вдребезги. Немая пауза перед броском, от которого невозможно уклониться». Элиза открыла глаза, чувствуя, как реальность смыкается вокруг нее подобно челюстям капкана. Тело казалось чужим, тяжелым, словно за ночь оно превратилось в свинец. В голове набатом стучала одна и та же мысль: я всё еще здесь. Каждый вдох давался с трудом, напоминая о том, что ее попытка обмануть судьбу и найти покой среди острых камней поместья с треском провалилась. Она поднялась с постели, пошатываясь, как человек после долгой болезни. В комнате стояла та самая «вежливая» тишина темного поместья, которая была страшнее любых криков. Элиза медленно подошла к окну. Туман внизу скрывал очертания сада, превращая мир в белое ничто. Она протянула руку, едва касаясь кончиками пальцев холодного стекла. Реакция последовала мгновенно: воздух перед окном пошел мелкой, едва заметной рябью, а ладонь обожгло сухим, покалывающим холодом защитных чар. Обычная охранная магия, стандартная и безупречная, как и всё, что делал Риддл. Она отошла к столу, бессильно опускаясь на стул. И тут её взгляд упал на предмет, которого здесь не было вчера. Рядом с нетронутым серебряным подносом, на котором остывал завтрак, лежало старое издание Данте. Та самая книга, о которой они спорили неделю назад, когда мир еще казался ей просто клеткой, а не личным адом. Он заходил. Пока она спала, пока была беззащитна в своем тяжелом, изнуряющем забытьи, он стоял здесь. Смотрел на неё. И оставил этот знак своего присутствия — молчаливый приказ вернуться к «порядку». Прошло несколько часов. Время в комнате тянулось, как густая патока. Элиза не притрагивалась к еде, она просто сидела, глядя на книгу, боясь к ней прикоснуться. В этом жесте было что-то пугающее: он игнорировал её попытку самоубийства, он игнорировал её крики и слёзы. Он просто стер бурю, возвращая их к исходной точке — к дискуссиям о литературе и ритуалам крови. Дверь отворилась без стука именно тогда, когда тени от деревьев в саду начали удлиняться. Том вошел бесшумно. На нем была простая черная мантия из дорогого сукна, воротник которой подчеркивал мертвенную бледность его лица. В его движениях не было и тени вчерашней ярости. Он выглядел безупречно — холодный, собранный, аристократичный. Он не взглянул на неё сразу. Вместо этого он подошел к камину и коротким взмахом палочки заставил поленья вспыхнуть ровным, золотистым пламенем. — Ты не притронулась к завтраку, — произнес он. Голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций, словно они обсуждали погоду. — И к обеду тоже. Элиза подняла голову. Её глаза, опухшие от слез, встретились с его непроницаемым взглядом. — Ты запер окна, — её голос сорвался, прозвучав тихим хрипом. — Я обеспечил твою безопасность, — Том подошел к столу и коснулся пальцами корешка принесенной книги. — Мы не закончили наш спор о девятом круге ада. Мне показалось, что вчерашние события дали тебе... новую перспективу для понимания Данте. Элиза вздрогнула. Это было жестоко. Он будто использовал её отчаяние как иллюстрацию к поэме. — Почему ты просто не накажешь меня? — выкрикнула она, и новая волна боли захлестнула сердце. — Почему не Круциатус? Почему ты ведешь себя так, будто... будто ничего не случилось?! Том медленно сократил расстояние между ними. Он наклонился, опираясь руками на спинку её стула, заключая её в пространство между своих рук. Его лицо оказалось так близко, что она почувствовала холод, исходящий от его кожи. На его губах заиграла тонкая, надменная улыбка. — Ты же не думала, что всё будет так просто? — произнес он с едва уловимой издевкой в голосе. — Одно движение — и финал? Нет, Элиза. Ты слишком плохо меня знаешь, если надеялась на такое легкое избавление. Он смотрел ей прямо в глаза, наслаждаясь её замешательством. — Чего ты хотела добиться? Боли? Или надеялась таким образом искупить вину перед своими жалкими мертвыми друзьями? — Его тон стал вкрадчивым, бьющим в самое больное место. Его палец почти коснулся её подбородка, но он вовремя отстранился, сохраняя ту самую мучительную дистанцию. — Твоя попытка голодать тоже не принесет плодов. Смерть от истощения — это скучно и долго, Элиза. И я не позволю тебе тратить мои ресурсы на такие капризы. Ешь. Сейчас же. Это приказ, а не просьба. Элиза хотела выплюнуть ему в лицо всё свое презрение, но Риддл уже выпрямился, мгновенно восстанавливая свою аристократическую осанку. Он прошелся по комнате, поправляя манжеты, словно они были на светском рауте, а не в её тюрьме. — И будь готова сегодня, — добавил он, не оборачиваясь. — Вечером в поместье состоится большой прием. Мои верные соратники соберутся в главном зале. Я решил, что ты будешь присутствовать. — Что?! — Элиза вскинула голову, её голос сорвался на крик. — Нет! Я не выйду к этим убийцам! Риддл остановился у двери. Его взгляд, брошенный через плечо, был холодным и тяжелым, как могильная плита. — Это не обсуждается. Ты наденешь то, что тебе дадут, и будешь стоять там, где я укажу. Тебе нужно просто быть рядом. Моим молчаливым напоминанием о том, что Орден проиграл. Он взялся за ручку двери, но помедлил. — Вечером придет Амброзиус. Он подготовит тебя. Постарайся выглядеть достойно. Слезы и истерики плохо сочетаются с тем платьем, которое для тебя выбрано. Когда он ушел Элиза осталась сидеть у стола, глядя на нетронутую еду. Риддл снова переиграл её: он собирался выставить её напоказ, растоптав остатки её гордости перед теми, кто убивал её близких. Несмотря на бушующий внутри шторм, здравый смысл взял верх: Элиза заставила себя поесть. Мысль о том, чтобы умереть от истощения, теперь казалась ей жалкой манипуляцией. Ей нужны были силы — хотя бы для того, чтобы продолжать ненавидеть его. — Чертов Риддл... — прошептала она, сжимая в руке вилку так крепко, что побелели костяшки. Её душила ярость. Больше всего в нем бесила эта невыносимая, ледяная манера сохранять безупречное спокойствие, произнося слова, которые должны были выжигать саму душу. Он не кричал, не терял самообладания — он просто констатировал факты, превращая её жизнь в шахматную партию, где все фигуры уже были им расставлены.  Она бросила мимолетный взгляд на книгу, оставленную на краю стола. Данте. «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Как же это было в его духе — быть настолько заносчивым в своем интеллектуальном превосходстве. … Вечер подкрался незаметно, наполняя углы комнаты густыми, чернильными тенями. Тихий хлопок аппарации заставил Элизу вздрогнуть. Посреди спальни возник Амброзиус. Глядя на его огромные, полные преданности глаза и трепещущие уши, Элиза почувствовала, как её гнев на мгновение отступил. Домовик был, пожалуй, единственным существом в этом проклятом доме, чье присутствие не вызывало у неё желания немедленно сбежать. — Амброзиус приготовит мисс для сегодняшнего вечера! — пропищал он, низко кланяясь. — Хозяин подобрал для мисс очень красивое платье... Мисс и так красавица, а в этом наряде будет просто неотразима! Элиза лишь тяжело вздохнула, прислонившись к холодной спинке кровати. Наряды, приемы, светские условности — всё это было бесконечно далеко от неё. В прежней жизни она превыше всего ценила комфорт: растянутые свитера, удобные джинсы, обувь, в которой можно пройти мили по лесам Британии. Мысль о том, что ей придется «сиять» перед Пожирателями Смерти, вызывала физическую тошноту. Домовик щелкнул пальцами, и на столе материализовалась тяжелая картонная коробка, перевязанная атласной лентой цвета лесной зелени. Элиза подошла к ней медленно, словно внутри лежала бомба. Она потянула за край ленты, и крышка соскользнула, обнажая водопад темно-зеленого шелка. Она прикоснулась к ткани. Прохладная, невероятно качественная, она текла сквозь пальцы, как жидкий изумруд. Платье было длинным, в пол, на тонких, почти невидимых бретельках. — Ну конечно, — Элиза закатила глаза, чувствуя, как горечь снова подступает к горлу. — Зеленый. Цвет его факультета, его амбиций и власти. … Спустя час она вышла из ванной комнаты. Воздух вокруг неё был пропитан ароматами ванили и лаванды — запахами, которые должны были успокаивать, но сейчас казались лишь маскировкой для её страха. Амброзиус работал быстро и аккуратно. Его тонкие пальцы порхали над её головой, сооружая сложную, но при этом естественную прическу: легкие локоны каскадом спускались по спине, подчеркивая белизну кожи. На дне коробки Элиза обнаружила небольшой бархатный футляр. Внутри лежало ожерелье — изящная, гибкая змея, чье тело было усыпано мелкими изумрудами. Камни хищно переливались в свете свечей, словно живые глаза. — Мисс очень красива... — залепетал Амброзиус, застегивая на её щиколотках тонкие ремешки сверкающих босоножек на небольшом каблуке. — Мисс очень идет наряд, который подобрал хозяин! — Не начинай, Амброзиус, — фыркнула она, наконец решившись взглянуть на себя в зеркало. Она замерла. Из зеркальной глади на неё смотрела незнакомка. Шелк струился по фигуре, облегая грудь и бедра, выгодно подчеркивая хрупкость её силуэта и делая её образ пугающе аристократичным. «И правда, красиво», — против воли признала она про себя, и эта мысль разозлила её еще сильнее. Ей не хотелось быть красивой для него. Ей не хотелось быть частью этого замысла. — Амброзиус проводит мисс до главного зала, — домовик робко протянул ей свою маленькую ручку. Элиза сделала глубокий вдох, стараясь придать лицу выражение ледяного безразличия. Она шла по темным, бесконечным коридорам поместья, и стук её каблуков по мрамору звучал как обратный отсчет. Снаружи она была воплощением грации и спокойствия, но внутри бушевала буря из негодования и ярости. … Домовик семенил впереди, освещая путь крошечным огоньком на кончике пальца. Чем ближе они подходили к западному крылу, тем отчетливее становился гул голосов: низкий, рокочущий шепот десятков людей, звон хрусталя и далекие, тягучие звуки скрипки. У самых дверей в Большой зал эльф внезапно остановился и низко поклонился, почти касаясь ушами пола. — Амброзиус привел мисс, — пропищал он и тут же исчез в легком облачке дыма. Элиза осталась одна перед тяжелыми дубовыми створками, украшенными резьбой в виде переплетенных змей. Сердце предательски забилось где-то в горле. Она поправила тонкую бретельку платья, чувствуя, как изумрудная змея на её шее холодит кожу. Ей хотелось развернуться и бежать, но в этот момент одна из створок бесшумно отворилась. Том Риддл стоял в проеме, и его фигура буквально поглощала свет. На нем была длинная черная мантия из тяжелой, глухой ткани, которая при каждом движении мягко шуршала по полу, черная рубашка, идеально сидевшая по фигуре и черные брюки. Никаких лишних деталей, — только абсолютная, присущая ему сдержанность. Элиза невольно замерла, рассматривая его. Темные волосы Риддла были уложены с безупречной небрежностью, пара прядей едва касалась лба, подчеркивая бледность его кожи. Но больше всего её всегда поражали его глаза — глубокие, затягивающие, как ночное небо перед грозой. В них не было тепла, но была такая пугающая острота, что казалось, он видит её насквозь, до самых сокровенных мыслей. Он шагнул навстречу, и Элизу окутал его аромат. Это был запах сырого мха, благородного старого дерева и едва уловимой свежести ночного леса. Этот густой, природный аромат пьянил её, проникая в легкие и заставляя мысли путаться. На мгновение её ярость отступила перед этим животным, почти мистическим притяжением. Он медленно окинул её взглядом. Его глаза скользнули по открытым плечам, задержались на изгибе талии, подчеркнутом зеленым шелком, и вернулись к её лицу. На мгновение его надменная маска дрогнула: в глубине зрачков вспыхнул странный, лихорадочный блеск, который он тут же скрыл за привычным холодом. — Ты готова? — негромко спросил он. Его голос, вибрирующий и низкий, прозвучал совсем рядом с её ухом. — У меня есть выбор? — Элиза постаралась, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри всё дрожало от его близости. На его губах промелькнула тень усмешки. Он не стал отвечать на её колкость. Вместо этого он просто согнул руку в локте, предлагая ей опереться на него.  — Не бойся, — его голос стал едва слышным шепотом, предназначенным только для неё.  —Сегодня ты — часть меня. Элиза помедлила секунду, чувствуя, как внутри всё сжимается от негодования. Его «забота» была лишь другой формой цепей. Но смотреть в глаза толпе убийц в одиночку было выше её сил. Она медленно положила ладонь на его предплечье. Сквозь плотную ткань мантии она почувствовала жар его тела и ту колоссальную, подавляющую силу, которую он даже не пытался скрывать. Риддл выпрямился, его подбородок горделиво взметнулся вверх. Двери распахнулись настежь, являя им огромный зал, залитый светом тысяч свечей. … Шум в зале мгновенно стих. Десятки голов повернулись в их сторону. Пожиратели Смерти, их жены, представители древних родов — все замерли в низком, почтительном поклоне, расступаясь перед своим господином. Элиза чувствовала их взгляды: липкие, полные любопытства, зависти и скрытой ненависти. Но Риддл шел сквозь толпу так, словно этих людей не существовало. Он вел её к возвышению в конце зала, и каждое его движение было пропитано такой властью, что у Элизы перехватило дыхание. Его присутствие рядом было единственным, что удерживало её от того, чтобы развернуться и убежать. Она ненавидела его каждой клеткой тела, но в этом зале, среди убийц и лицемеров, его рука под её ладонью была единственной реальностью, за которую она могла ухватиться. … Огромный зал поместья Риддла казался бесконечным. Высокие сводчатые потолки тонули в густой тени, которую не могли разогнать даже тысячи парящих в воздухе черных свечей. Их пламя было необычным — оно не давало яркого желтого света, а лишь мягко подсвечивало пространство холодным, серебристым ореолом. По стенам скользили живые тени, превращая гобелены с изображением великих магических династий в подобие зловещего театра. Атмосфера была пропитана магией и роскошью. В воздухе, повинуясь беззвучным командам, медленно дрейфовали серебряные подносы, уставленные бокалами с искрящимся шампанским и тяжелым, янтарным огневиски. Музыка — тягучая, минорная мелодия невидимого струнного квартета — заполняла зал, создавая ощущение нереальности происходящего. Это был бал в самом сердце бездны. Риддл шел уверенно, не сбавляя шага, и Элиза невольно подстраивалась под его ритм. Его рука под её ладонью была твердой, а запах мха и старого дерева, исходивший от его мантии, снова начал затуманивать её разум, сплетаясь с ароматом воска и дорогих духов гостей. Когда они поравнялись с одним из пролетающих мимо подносов, Риддл едва заметным движением пальцев заставил его остановиться. Не глядя, он взял высокий бокал, в котором играли пузырьки ледяного шампанского, и протянул его Элизе. — Тебе нужно расслабиться. Твоё напряжение слишком ощутимо, оно вибрирует в воздухе. Для себя он взял бокал с огневиски. Темная жидкость едва колыхнулась на дне хрусталя. Элиза приняла шампанское, чувствуя, как холод стекла немного остужает её горящие ладони. Она сделала небольшой глоток — колючие пузырьки и тонкий вкус винограда на мгновение отвлекли её от липких взглядов Пожирателей, которые расступались перед ними, склоняясь в низких, почтительных поклонах. Они приблизились к дальнему концу зала, где на небольшом возвышении стояло массивное кресло из черного дерева с высокой резной спинкой. Оно напоминало трон — величественный и пугающий, как и его хозяин. Риддл не сел сразу. Он дождался, пока Элиза встанет рядом, и только тогда медленно опустился в кресло, изящно откинувшись на спинку. С бокалом огневиски в руке, в своей черной мантии, сливающейся с тенями зала, он выглядел как абсолютный властелин этого мира. Он слегка повернул голову к ней, и в полумраке его глаза блеснули холодным серебром. — Посмотри на них, — небрежно бросил он, обводя взглядом зал, полный самых могущественных и опасных магов Британии. — Каждый из них готов отдать жизнь за один мой кивок. Элиза сжала ножку бокала. Она чувствовала себя так, словно её выставили на аукцион. — Они смотрят на меня как на твою новую игрушку, Том, — тихо ответила она, не глядя на него. — И они правы. Риддл издал короткий, сухой смешок, который не предвещал ничего хорошего. Он пригубил свой напиток, и его взгляд стал еще более тяжелым. — Игрушки не пытаются спрыгнуть с балкона в полночь, Элиза. Игрушки не спорят со мной о Данте. Ты — нечто гораздо более ценное. Ты путь к моему бессмертию. И они это знают. … Музыка в зале на мгновение притихла, уступая место мерному, властному перестуку. По широкому проходу, разделяя толпу Пожирателей, приближался высокий, статный мужчина. Его появление заставило даже самых шумных гостей понизить голос до благоговейного шепота. На нем был безупречно сшитый черный пиджак, украшенный тончайшей серебряной филигранью, которая вспыхивала при каждом движении под светом темных свечей. Длинные платиновые волосы, стянутые сзади, отливали холодным серебром, а серые глаза, острые и проницательные, на мгновение скользнули по Элизе, прежде чем сфокусироваться на хозяине поместья. В руках он сжимал изящную трость с набалдашником, который глухо и ритмично ударял по мраморным плитам. Мужчина остановился у самого подножия возвышения и почтительно склонился, коснувшись рукой сердца. — Приветствую, мой Лорд, — произнес он, и его голос, бархатистый и уверенный, разнесся по залу. — Рад, что вы почтили нас таким роскошным приемом. Поместье давно не видело подобного величия. Взгляд Риддла, до этого лениво скользивший по гостям, мгновенно сфокусировался на Пожирателе. Его глаза сверкнули холодным, хищным блеском, который Элиза уже научилась распознавать как признак особого, опасного интереса. — Люциус, — голос Лорда прозвучал как удар хлыста, заставив Малфоя выпрямиться. — Как обстоят дела на южном фронте? В зале повисла такая тишина, что было слышно, как потрескивают фитили свечей. Элиза замерла, боясь сделать даже вдох. — Мой Лорд, всё идет по плану, — Малфой слегка склонил голову, и в его тоне прорезалась гордость преданного слуги. — Как вы и приказывали, мы выследили большую группу сопротивления. Засада была безупречной. Оставшиеся в живых взяты в плен. Прямо сейчас их доставляют в темницы. Элиза почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Холодное шампанское в её бокале вдруг показалось горькой желчью. Группа сопротивления... пленные... Перед глазами всплыли лица друзей, тех, кто еще верил в победу. Сердце в груди забилось так часто и сильно, что, казалось, оно вот-вот проломит ребра. — Я лично займусь их допросом, мой Лорд, — продолжал Люциус, не замечая, как побледнела девушка по правую руку от его господина. — Будьте уверены: мы получим сведения о местонахождении оставшихся главарей и все ценные данные. Никто не уйдет от ответа. Риддл медленно поднес бокал с огневиски к губам, делая глоток. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине зрачков плясало торжество. — Молодец, Люциус, — произнес он холодным, режущим тоном. — Ты проделал хорошую работу. Надеюсь, ты и дальше не разочаруешь меня. Он слегка повернул голову к Элизе, и она почувствовала его взгляд — тяжелый, изучающий. Он знал. Он знал, что эта новость разобьет её, и он сделал так, чтобы она услышала это здесь, в окружении врагов. Риддл коротким, едва заметным кивком отпустил Малфоя. Музыка тут же сменила темп на чуть более живой, и гул светской беседы возобновился, словно и не было только что объявлено о смертном приговоре для целой группы людей. Эта непринужденность, с которой Пожиратели вернулись к своим бокалам и обсуждению последних сплетен, пугала девушку больше, чем открытая жестокость. Люциус, чеканя шаг, растворился в толпе, оставив после себя лишь холодное эхо своего доклада. Элиза чувствовала, как бокал в её руке мелко дрожит. Каждая клеточка её тела кричала о том, что нужно бежать, что нужно что-то сделать, но она была заперта — в этом платье, в этом зале, в его удушающих объятиях. — Твое сердце бьется слишком громко, Элиза, — прошипел Риддл, пригубив огневиски. Он сидел абсолютно расслабленно, одна его рука лениво покоилась на подлокотнике кресла, едва касаясь её локтя. В этом полумраке его глаза казались бесконечными колодцами, в которых тонули остатки её воли. — Непринужденная обстановка, не правда ли? — продолжил он, обводя зал ленивым взглядом. — Они пьют, смеются, обсуждают искусство и политику. И никого из них не волнует судьба тех, кто сейчас томится в темницах. Тебе стоит поучиться у них этой легкости. — Ты чудовище, — выдохнула она, чувствуя, как слезы ярости жгут глаза. — Пей, — скомандовал он, указывая взглядом на её бокал. — И улыбайся. Сегодня ты не пленница. Сегодня ты — символ моего грядущего триумфа. Элиза сделала глоток шампанского, но оно больше не казалось ей холодным — оно обжигало горло горечью. Она смотрела на мерцание черных свечей, на то, как багровые отблески играют в изумрудах её ожерелья. В зале действительно воцарилась атмосфера изысканного вечера. Дамы в дорогих мантиях обменивались колкостями, лорды обсуждали поставки редких ингредиентов для зелий. Музыка сменила темп, становясь более тягучей и обволакивающей. По залу пронесся едва слышный шелест мантий — гости парами выходили на середину мраморного круга. Черные свечи в воздухе синхронно качнулись, их пламя вытянулось, отбрасывая на стены длинные, танцующие тени. Это было зрелище завораживающей, пугающей красоты: лучшие представители магической аристократии плавно кружились под минорные звуки скрипок, и в каждом их движении сквозила холодная выправка. Риддл сидел неподвижно, наблюдая за этим действом с выражением легкой, почти снисходительной скуки. Его пальцы задумчиво перебирали бокал с огневиски, а взгляд был устремлен куда-то сквозь толпу. К возвышению, мягко ступая по коврам, приблизился  Нотт старший — старик с острым лицом и глазами, в которых застыл ледяной расчет. Он склонился перед  Лордом, но его взгляд, полный нескрываемого, почти плотоядного любопытства, замер на Элизе. — Мой Лорд, — голос Нотта был сухим, как пергамент. — Позвольте выразить восхищение вашим вкусом. Прекрасный вечер. Он повернулся к Элизе, и его губы растянулись в подобии улыбки. — Мисс, должно быть, чувствует себя здесь как в сказке? Это поместье умеет очаровывать. Скажите, вам не слишком тесно в этих стенах? Элиза почувствовала, как внутри всё сжимается. Вопрос звучал как завуалированное издевательство над её положением пленницы. Она открыла рот, чтобы ответить что-то резкое, но ладонь Тома, всё еще лежащая на подлокотнике рядом с ней, едва заметно шевельнулась. Она ощутила волну его магии — предупреждающую и тяжелую. — Мисс Хадсон находит мои стены весьма... вдохновляющими, Нотт, — холодно вставил Риддл, не давая ей сказать ни слова. — И я бы не советовал тебе интересоваться её чувствами больше, чем это необходимо для простого приветствия. Нотт мгновенно побледнел и снова склонился, бормоча извинения. Он ретировался так быстро, как только позволяли приличия, оставив после себя лишь шлейф тяжелого табака и страха. Элиза сжала зубы. Её бесила эта манера Риддла говорить за неё, решать за неё, дышать за неё. Она поставила пустой бокал на пролетающий мимо поднос, когда Том внезапно поднялся. Он стоял перед ней — высокий, властный, в своей черной мантии, которая, казалось, впитывала в себя свет свечей. Музыка в этот момент стала громче, переходя в торжественный, но мрачный вальс. Риддл медленно протянул ей руку. Его длинные пальцы были расслаблены, но в самом жесте чувствовалась стальная воля. — Потанцуй со мной, — произнес он. И это не было вопросом. Она замерла. Вокруг них кружились десятки пар, но как только Риддл сделал этот жест, пространство вокруг возвышения начало пустеть, словно люди инстинктивно освобождали место для своего господина. — Я не хочу, — прошептала она, глядя в его темные, непроницаемые глаза. — Ты хочешь, чтобы я заставил тебя на глазах у всех? — его голос был тихим, вкрадчивым, но от него по спине пробежал холод.  Она посмотрела на его открытую ладонь. Элиза ненавидела этот жест, ненавидела этот зал и этого человека. Но когда она вложила свои пальцы в его руку, её снова прошила странная, пугающая дрожь. Его кожа была горячей, а хватка — уверенной. Его ладонь легла ей на талию, когда он потянул её на себя, сокращая расстояние до минимума. И девушка почувствовала, как её собственное тело предательски откликается на этот контакт. Они вышли в центр зала. Музыка подхватила их, и мир вокруг начал вращаться. Риддл вел её властно, безупречно, заставляя следовать за каждым своим движением. Элиза подняла голову, встречаясь с его непроницаемым взглядом. В полумраке зала его зрачки казались расширенными, поглощающими свет редких свечей. — Что будет с пленниками? — тихо спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Том слегка усмехнулся, — Какое очаровательное беспокойство. — Я серьезно, — она упрямо вскинула подбородок, заставляя его смотреть себе в глаза. — Среди них есть те, кто был со мной на Гриммо, когда ты пришел? Риддл ответил с тем самым ледяным равнодушием, которое всегда пугало её больше, чем его гнев: — Откуда мне знать? Разве это имеет значение? Сейчас важно лишь то, какую информацию они смогут нам предоставить... после небольшой «вечеринки» с Люциусом. Элиза вздрогнула, и это движение не укрылось от него. — Вы убьете их? — Кто-то из них умрет, когда станет бесполезен, — просто ответил Том, ведя её в очередном па вальса. — А кто-то... кто-то проживет достаточно долго, чтобы увидеть, как окончательно падет Орден. Сердце Элизы забилось с неистовой силой. В голове роились тысячи мыслей, но ярость выжигала всё остальное. Она чувствовала себя беспомощной. Риддл заметил вспышку в её глазах и лишь крепче сжал её талию, прижимая к себе так близко, что она ощущала жар его тела сквозь слои ткани. Его глаза сверкали в свете свечей, как у хищника, который загнал добычу и теперь просто наслаждается моментом. Когда музыка стихла, к ним тут же подлетели серебряные подносы. Не дожидаясь приглашения, Элиза схватила бокал шампанского и осушила его почти залпом, пытаясь заглушить нарастающий гул в ушах. Риддл взял свой огневиски и лишь коротко усмехнулся, наблюдая за её попыткой сбежать от реальности в алкоголь. К ним сразу же подошли несколько Пожирателей. Элиза мгновенно узнала Долохова и Эйвери. Последний выглядел куда лучше, чем в их прошлую встречу, но его взгляд... Он буквально пожирал её фигуру, украдкой скользя по открытым плечам и изгибам платья с такой жадностью, что Элиза поежилась, чувствуя себя грязной под этим прицелом. — Мой Лорд, — Долохов склонил голову, но в его голосе слышалось предвкушение. — Несколько пленных уже здесь. Мы могли бы устроить маленькое представление для гостей? Риддл хищно ухмыльнулся, давая немое согласие. Они прошли к концу зала, где он снова опустился в свое массивное кресло. Элиза встала рядом, чувствуя, как воздух вокруг становится тяжелым и липким. Обстановка накалялась. Музыка стала тише, превратившись в едва слышный, тревожный гул. Гости расступились, образуя живой коридор. Пожиратели вели двоих. Это были два молодых орденовца — Элиза не знала их имен, но видела их лица на собраниях. Они были избиты, в разорванной одежде, измазанной дорожной пылью и кровью. Долохов с силой толкнул их в спины, и парни один за другим рухнули на колени на холодный мрамор — прямо перед Риддлом и застывшей рядом Элизой. В зале воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием пленных и звоном бокалов в руках скучающих аристократов…