Глава 19. Несломленная воля.

«Нельзя спасти того, кто уже стал частью пламени. Ты можешь только стоять рядом и смотреть, как искры превращают в пепел всё, что было тебе дорого». Десятки глаз были прикованы к двум фигурам на коврах. Парни выглядели жалко: один из них, совсем молодой, с рыжеватыми вихрами, покрытыми коркой запекшейся крови, тяжело дышал, пытаясь сфокусировать взгляд на Элизе. В его глазах не было мольбы — только застывший, ледяной ужас узнавания. Элиза почувствовала, как пальцы, сжимающие пустой бокал, онемели. Ярость, которая секунду назад жгла изнутри, вдруг сменилась тошнотворной пустотой. Риддл сидел в кресле, слегка откинувшись назад. Его поза была воплощением ленивого превосходства, но пальцы, покоящиеся на подлокотнике, едва заметно постукивали по дереву. Он наслаждался моментом. Он чувствовал, как Элизу колотит мелкая дрожь, и это, казалось, доставляло ему больше удовольствия, чем вид поверженных врагов. — Ну же, Антонин, — негромко произнес Том, — Ты обещал нам представление. Не заставляй дам скучать. Долохов хищно оскалился. Он подошел к рыжему парню и, грубо схватив его за волосы, заставил закинуть голову назад. — Этот особенно упрямый, мой Лорд, — пробасил Долохов, глядя на Риддла, но украдкой косясь на реакцию Элизы. — Твердит про какой-то свет, про то, что Орден не сломить... Может, мисс Элиза захочет вразумить своего бывшего товарища?  Расскажет ему, как сладко спится в шелках под вашим покровительством? По залу прокатился смешок. Эйвери, стоящий чуть поодаль, нагло рассматривал её, и в его взгляде читалось неприкрытое торжество. — Оставь его, Антонин, — холодно прервал его Риддл. Он медленно поднялся с кресла, и его мантия тяжелыми волнами легла на пол. — Мисс Хадсон сегодня лишь наблюдатель. Она учится видеть разницу между... иллюзиями и реальностью. Он подошел к краю возвышения, нависая над пленными. Запах мха и дерева, исходящий от него, смешался с запахом пота и железа, который принесли с собой орденовцы. Том взглянул на второго пленника — тот был старше, с разбитой губой и лихорадочно блестящими глазами. — Ты знаешь, кто я? — спросил Риддл почти ласково. Парень плюнул кровью на край изумрудного подола платья Элизы. — Ты... трус, скрывающийся за спинами своих псов, — прохрипел он. В зале ахнули. Долохов уже замахнулся для удара, но Риддл остановил его коротким жестом. Его глаза сверкнули, как у змеи перед броском. — Смелость — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить, — Том медленно вытащил палочку. Риддл не сводил глаз с пленного, и в этом взгляде не было ни капли человеческого — лишь холодный, исследовательский интерес. Он медленно, почти лениво очертил концом палочки круг в воздухе, и в ту же секунду пространство вокруг орденовца исказилось, вспыхнув грязно-бурым пламенем незримой агонии. То, что произошло дальше, заставило даже видавших виды Пожирателей невольно отшатнуться. Парень внезапно выгнулся дугой, его позвоночник хрустнул так громко, что звук разнесся по всему залу. Жуткий, раздирающий связки крик оглушил присутствующих — это был не просто вопль боли, а предсмертный хрип существа, которое заживо выворачивают наизнанку. Его кожа на глазах начала темнеть и трескаться, покрываясь волдырями, из-под неё повалил едкий, сизый дым, словно кровь в его жилах превратилась в расплавленный свинец. Элиза в ужасе зажала рот руками, но не могла отвести взгляд. Она видела, как из его глаз, носа и ушей тонкими струйками потекла густая, темная кровь, мгновенно закипая на раскаленной коже. Тело несчастного билось в конвульсиях, пальцы скребли по мрамору, оставляя кровавые борозды, а кожа покрывалась жуткими, вздувающимися ожогами, которые лопались, обнажая обугленную плоть. Зал наполнился запахом горелой плоти. Риддл стоял неподвижно, его лицо в отсветах этого адского пламени казалось маской из бледной кости. Он не отводил палочку, продолжая выжигать саму жизнь из человека, пока крики не перешли в булькающий хрип. Последний судорожный толчок — и парень затих навсегда, превратившись в изуродованный, дымящийся кусок мяса у подножия возвышения. В наступившей мертвой тишине звук упавшего бокала Элизы прозвучал как выстрел. Она смотрела на то, что осталось от человека, который еще минуту назад дышал, и чувствовала, как её мир окончательно превращается в пепел. Риддл медленно опустил палочку. — Антонин, убери это, — небрежно бросил он через плечо садясь обратно в кресло. — Мы продолжаем вечер. Гул собственного сердца стоял в ушах Элизы, перекрывая шепот Пожирателей и вкрадчивый голос Риддла. Запах гари, смешанный с тошнотворным металлическим привкусом крови, заполнил легкие.  Она смотрела на обугленное, скрюченное тело у своих ног — на то, что еще мгновение назад было человеком, — и чувствовала, как внутри что-то окончательно обрывается. Мир качнулся. Лица гостей расплылись в белесые маски, а изумрудный шелк платья вдруг показался ей липким и тяжелым, словно она сама была измазана в этой крови. — Элиза? — Риддл едва заметно склонил голову, его рука потянулась к ней, но это движение стало последней каплей. Она резко отпрянула, едва не споткнувшись о подол. Горло сдавил спазм, к горлу подступила невыносимая, горькая тошнота. Не разбирая дороги, не глядя на ошеломленных гостей и застывшего в кресле Лорда, Элиза бросилась прочь. Она бежала через расступающуюся толпу, мимо Долохова, чей оскал застыл в недоумении, мимо застывших в воздухе подносов. Массивные двери Большого зала распахнулись перед ней и она вылетела в холодный полумрак коридоров. Стук каблуков по мрамору звучал как удары молота. Элиза бежала, не чувствуя ног, задыхаясь от рыданий, которые рвались наружу. Коридоры поместья, обычно величественные и строгие, превратились в бесконечный лабиринт из теней. … В голове пульсировала только одна картина: обугленное, скрюченное тело у подножия возвышения. Запах горелой плоти казалось, въелся в её кожу, в её волосы, пропитал саму её суть. Она бежала от этого запаха, от этого взгляда, от этого человека, зная, что бежать некуда. Впереди показалась массивная, обитая железом дверь. Не раздумывая, Элиза толкнула её и влетела внутрь, оказываясь в огромной, темной комнате. Здесь царил полумрак, нарушаемый лишь тусклым лунным светом, пробивающимся сквозь высокие окна. Воздух был затхлым, пахнущим старой пылью и заброшенностью. Элиза прижалась спиной к холодной каменной стене, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Силы покинули её. Ноги подкосились, и она медленно соскользнула вниз, на грязный пол. Обхватив колени руками, она уткнулась в них лицом, и безудержные рыдания наконец прорвались наружу. Красивая прическа рассыпалась, локоны закрыли лицо, скрывая её от этого мира, полного чудовищ. Сколько она так просидела — минуту или вечность — она не знала. Но вдруг темнота в дальнем углу комнаты начала сгущаться. Сначала это было лишь пятно, более плотное, чем окружающий мрак, но постепенно оно начало принимать очертания высокой мужской фигуры. Элиза замерла, её рыдания оборвались, сменившись ледяным ужасом. Том Риддл медленно, бесшумно вошел в комнату. Его шаги были едва слышны на пыльном полу. На нем всё еще была та самая черная мантия, и вид его был совершенно, чудовищно спокоен. Казалось, не он несколько минут назад хладнокровно выжигал жизнь из человека на глазах у десятков гостей. На его лице не было ни тени раскаяния, ни капли усталости — только та самая надменная, ледяная невозмутимость, которая пугала её больше любого гнева. Увидев его, Элиза вскочила на ноги, отпрянув к стене так сильно, что камни больно впились в спину. — Не подходи! — закричала она, её голос сорвался на хрип. — Не подходи ко мне! Его глаза, в Большом зале казавшиеся темными колодцами, теперь впились в неё, горя ярким, хищным алым цветом. Этот свет был единственным, что освещало его лицо в этом полумраке, делая его похожим на древнего, голодного демона. — Не подходи... — прошептала она, захлебываясь слезами, которые снова хлынули из глаз. — Ты... ты жестокий. Ты убийца! Как ты можешь... как ты можешь просто стоять здесь после всего? Ты сжег его заживо! На глазах у всех! Она кричала, выплескивая всю свою ярость, всю свою боль, весь свой страх. Слова путались, сменялись рыданиями, но она не могла остановиться. Риддл остановился в нескольких шагах от неё. На его губах заиграла тонкая, хищная улыбка — улыбка, которая говорила о том, что её страдания доставляют ему удовольствие. Он наслаждался каждым её словом, каждой её слезой и содроганием хрупкого тела. — Какая страсть, Элиза, — произнес он, и его голос в этой тишине прозвучал как шепот змеи. — Какое искреннее возмущение. Он сделал еще один шаг к ней, сокращая расстояние. Алый блеск в его глазах стал еще ярче. — А разве я давал тебе повод думать иначе? — спросил он с легкой издевкой. — Разве я когда-то обещал тебе быть... милосердным? Ты видела меня таким, какой я есть на Гриммо. Почему ты думала, что здесь, в моем доме, я стану другим? Элиза замерла, пораженная его словами. Правда, которую он произнес, была ледяной и беспощадной. Он никогда не притворялся хорошим. Он никогда не обещал спасения. — Но твое бессмертие... — она вытерла слезы дрожащей рукой, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Зачем оно тебе, если цена ему — вот это? Если цена — это выжженные души и горы трупов? Твое бессмертие не стоит ничего, Том. Ничего! Потому что у тебя нет сердца. Ты пуст внутри. Там, где у людей душа, у тебя — только холодная, черная бездна. Ты не живешь. Ты просто... существуешь. И это существование — твой самый страшный кошмар. Она смотрела на него, ожидая вспышки гнева, Круциатуса, чего угодно. Но Риддл лишь тихо хмыкнул. Этот звук, сухой и короткий, прозвучал страшнее любого крика. Он не разозлился. Он не обиделся. Ему просто было... всё равно. Её слова, её боль, её осуждение — всё это не имело для него никакого значения. Он стоял перед ней в этом темном, пыльном зале, окутанный запахом мха и дерева, с горящими алым цветом глазами, и был абсолютно, чудовищно одинок в своем бессмертии. И в этом одиночестве, в этой пустоте, Элиза вдруг увидела его самую большую слабость — слабость, которую он скрывал за своей властью и своей жестокостью. Слабость существа, которое никогда не знало, что такое любовь, и которое отчаянно нуждалось в том, чтобы кто-то, хоть кто-то, посмотрел на него и увидел... не монстра, а человека. Элиза видела это спокойствие — это проклятое, монолитное безразличие, с которым он взирал на её слёзы, и внутри неё что-то с оглушительным треском лопнуло. Страх, который сковывал её всё это время, испарился, выжженный чистой, концентрированной ненавистью. Ей стало плевать на палочку в его руке, плевать на пленных в подвалах, плевать на собственную жизнь. Ей хотелось только одного: содрать с него эту маску божества и заставить его почувствовать хотя бы крохотную долю той боли, которую он причинял другим. Она сделала шаг к нему, почти вплотную, не обращая внимания на алое пламя в его глазах. — Ты думаешь, что ты великий?! Думаешь, что ты выше всех?! — её голос сорвался на крик, переходящий в хриплый смех. — Нет, Том. Ты всего лишь тот самый брошенный, никому не нужный мальчик из приюта. Одинокий ребенок, который так сильно боится смерти, что готов превратить весь мир в пепелище, лишь бы не остаться один в своей пустоте. Она видела, как он слегка сузил глаза, но не остановилась. Ярость вела её вперед, заставляя бить по самым сокровенным ранам. — Ты жалкий тиран, который пытается заглушить свой детский страх абсолютной властью. Ты обложил себя стенами и слугами, но внутри ты всё тот же сирота, которого никто никогда не любил. И знаешь что? Орден всё равно победит. Всегда побеждал! Тебя уже победил мальчик... Гарри. Обычный ребенок сокрушил твое величие один раз, и на этот раз ты тоже проиграешь. Орден найдет выход, а ты останешься гнить в своем бессмертии, абсолютно один! Тишина, воцарившаяся после её слов, была страшнее криков пленного. Выражение лица Риддла изменилось мгновенно. Спокойствие не просто ушло — оно расплавилось под напором первобытной, бешеной ярости. Его черты заострились, став похожими на лезвие, а глаза вспыхнули таким ярким алым светом, что на мгновение осветили всю пыльную комнату. Риддл резко подался вперед, хватая её за горло, чтобы зафиксировать, лишить возможности отвернуться. Его пальцы, ледяные и сильные, впились в её кожу. Он прижал её к стене с такой силой, что из её легких выбило весь воздух. Его лицо оказалось в сантиметре от её лица, и она почувствовала его прерывистое, горячее дыхание. — Никогда... — прошипел он, и этот звук был полон такой ненависти, что у Элизы заложило уши. — Никогда больше не смей произносить это имя в моем присутствии! Его магия взметнулась вокруг них черным вихрем, снося старую мебель и разбивая стекла в окнах. Вся его напускная аристократичность слетела, обнажая темную, необузданную сущность. — Ты думаешь, что знаешь меня? — его голос стал низким, вибрирующим от ярости. — Думаешь, что твои жалкие слова о приюте могут меня задеть? Тот мальчик давно мертв, Элиза. Я убил его сам. А что касается твоего «героя»... Гарри Поттер — мертв. Его нет. И твоего Ордена нет. Есть только я. И ты, которая будет молить о смерти за каждое свое слово, но не получит её. Он сжал руку на её шее сильнее, заставляя её приподняться на цыпочки. В его взгляде теперь не было интереса — там была жажда уничтожить её дух, раздавить её волю так же легко, как он раздавил того парня в зале. Она смотрела прямо в этот алый, полыхающий ад, который заменял ему глаза. Пальцы Риддла ледяными тисками сжимали её горло, перекрывая кислород, но ярость, бурлящая в её венах, была сильнее любого удушья. Она видела, как дёрнулась жилка у него на виске, как безупречная маска аристократа треснула, обнажая первобытного, раненого зверя. И это доставляло ей дикое, самоубийственное наслаждение. Элиза хрипло, прерывисто рассмеялась, и этот звук в тишине пыльной комнаты прозвучал как выстрел. — Как же ты... боишься этого... — выдохнула она, игнорируя боль в горле. — Именно этого имени. Гарри. Обычный мальчик с шрамом... Ты впадаешь в бешенство от одной мысли о нём, потому что знаешь правду, Том. Он был сильнее тебя. Сильнее, чем вся твоя магия и твоё фальшивое бессмертие. Потому что у него было то, чего у тебя никогда не будет. А ты... ты просто жалок! Она видела, как в его глазах вспыхнуло нечто, выходящее за пределы обычной ярости. Риддл не произнес ни слова. Он резко отпрянул, разрывая контакт, и в ту же секунду его палочка, казавшаяся продолжением его руки, метнулась к ней. — Круцио! — этот крик был полон такой ненависти, что, казалось, сам воздух вокруг них завибрировал, резонируя с безумной магией. Элиза даже не успела вдохнуть. Мир вокруг неё мгновенно перестал существовать, взорвавшись невыносимой, запредельной болью. Это не было похоже на обычный удар или ожог. То было ощущение, будто каждая клеточка её тела, каждый нерв, каждая кость одновременно превратились в расплавленный свинец и начали плавиться изнутри. Боль сковала её мышцы мгновенно, превращая тело в каменный, вибрирующий монолит агонии. Она хотела закричать, но спазм перехватил горло, лишая возможности даже издать звук. Лёгкие отказались работать, застыв в судорожном выдохе. В голове будто взорвалась бомба, выжигая мысли, память, саму её личность, оставляя только одну, бесконечную пульсацию чистой боли. Её ноги подкосились, и она рухнула на грязный пол, словно тряпичная кукла, не в силах даже выставить руки, чтобы смягчить падение. Тело билось в жестоких конвульсиях, пальцы скребли по пыльным доскам, сдирая ногти в кровь, но она этого не чувствовала. Всё затмила эта нереальная, чудовищная боль, которая, казалось, длилась вечность. Она чувствовала, как её сознание начинает уплывать, тонуть в этом океане страдания. В голове пульсировала только одна мысль, заменяющая всё остальное: «Пожалуйста, пусть это закончится. Пусть я умру. Пожалуйста...». Риддл стоял над ней окутанный черной магией, его лицо было маской ярости и торжества. Он наслаждался её болью, её унижением, каждым её беззвучным криком, каждым содроганием её тела. Он хотел показать ей, кто здесь настоящий повелитель, кто имеет власть над жизнью и смертью. И в этот момент, в этой пыльной комнате, этой адской пытке, он был богом. Жестоким, безумным, мстительным богом, который не знал пощады. Агония прекратилась так же внезапно, как и началась, оставив после себя лишь фантомные вспышки боли в каждом нерве. Элиза лежала на холодном полу, не в силах пошевелить даже пальцем. Легкие судорожно втягивали пыльный воздух, а перед глазами плыли багровые пятна. Тихий, мерный шорох мантии возвестил о том, что он подошел ближе. Том опустился перед ней на корточки. Он не коснулся её — просто навис сверху, блокируя собой весь мир. Его лицо было мертвенно-бледным, а алый блеск в глазах стал еще гуще. — Ты думала, что твоя дерзость дает тебе право на легкий исход? — его голос был тихим, лишенным эмоций, и от этого он звучал еще более жестоко. — Ты — ничто, Элиза. Просто грязная магла. Всего лишь мгновение в моём бессмертии. Я могу ломать тебя до бесконечности... и никто не придет тебе на помощь. Элиза с трудом сфокусировала взгляд на его лице. Каждое слово давалось ей с нечеловеческим трудом, голос был хриплый, но в нем все еще горел тот самый огонь, который он так отчаянно пытался потушить. — Тебе принадлежит мое тело... — прохрипела она, глядя ему прямо в глаза. — Моя свобода... и моя смерть. Ты можешь делать с ними всё, что захочешь. Но не моя душа. Я никогда не склонюсь перед тобой, Том. Я молча приму смерть от твоих рук, когда придет время... Но знай: придет момент твоей гибели, и он неизбежен. Никто не может жить вечно. Даже ты. И не сомневайся — это произойдет. Риддл замер. Он молча смотрел на неё, и в этом взгляде на мгновение промелькнуло нечто пугающее — не ярость, не скука, а истинное, глубокое ошеломление. Он всматривался в её лицо, словно пытался прочесть код, который никак не поддавался его логике. Он искал в глубине её естества страх, мольбу, сломленную волю, но находил лишь эту тихую, фатальную уверенность в его конце. Ту силу и упертость, которую никак не мог сопоставить с этой хрупкой девчонкой. Секунда. Еще одна. Тишина в комнате стала звенящей.  Вдруг он резко, почти грубо подхватил её за талию, прижимая к себе. Воздух вокруг них свернулся в тугой узел, и мир исчез в бешеном вихре аппарации. В следующее мгновение они оказались в её комнате. Элиза пошатнулась, её ноги всё еще мелко дрожали после пытки, но Риддл не дал ей упасть. Он молча достал палочку и одним резким взмахом произнес лечащее заклинание. По телу разлилось искусственное тепло, стирая следы судорог и тупую боль в мышцах, возвращая ей способность дышать ровно. Но прежде чем она успела осознать это облегчение, Том снова сократил расстояние. Он схватил её за талию, вжимая в себя с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Его губы накрыли её губы в жадном, животном поцелуе. Это было неожиданно, как удар — в этом жесте не было нежности, только яростная страсть и попытка присвоить себе то, что она только что отказалась ему отдать. Поцелуй обжигал, он был требовательным и сокрушительным. Элиза растерялась, её руки бессильно уперлись в его грудь, чувствуя, как под пальцами бешено колотится его сердце.  Он оторвался от её губ так же резко, как и начал, но не выпустил из тесных, почти болезненных объятий. Его лицо было в миллиметрах от её лица, а алое пламя в глазах теперь смешалось с чем-то темным и неразгаданным. — Ты повинуешься мне, — прошептал он ей прямо в губы, и его голос вибрировал от сдерживаемой силы. — Ты будешь принадлежать мне целиком, Элиза. Вся. До последнего вздоха. — в его тоне слышалась фатальная, почти неконтролируемая одержимость тем, что никак не поддавалось ему.  С этими словами раздался резкий хлопок аппарации. Том исчез, оставив после себя лишь запах мха, озона и звенящую, оглушительную тишину в пустой комнате. Элиза осталась стоять посреди ковра, прижимая пальцы к искусанным, горящим губам, не в силах прийти в себя от осознания того, что эта война только что перешла на совершенно другой уровень.