Глава 23. Что случилось, то случилось.

«Говорят, тьма пожирает всё. Но посмотри на нас: мы стоим в самом центре пожара, и я не знаю, кто из нас — пламя, а кто — кислород. Давай догорим до конца, прежде чем мир рухнет». Лорд сидел в глубоком кресле, его фигура почти сливалась с тенями, отбрасываемыми догорающим камином. Он медленно коснулся Темной Метки на своем предплечье. Жест казался почти ленивым, но через секунду пространство разорвал глухой хлопок аппарации. Люциус Малфой возник посреди ковра, мгновенно склоняясь в глубоком поклоне. Его лицо было бледнее обычного, а руки едва заметно подрагивали. — Да, мой Лорд? Вы звали меня? — голос Люциуса звучал глухо, в нем сквозило плохо скрытое оцепенение. Риддл не шевелился. Он смотрел на пламя догорающей свечи.  — В последнее время ты меня очень разочаровываешь, Люциус, — спокойно произнес Лорд. — Дела в твоем штабе идут неважно. Ты стал медлительным. Неосторожным. Люциус нервно сглотнул, его кадык дернулся. — Но, мой Лорд, я делаю всё возможное, чтобы найти предателя… Вы же видели… Я… Том медленно, почти грациозно поднял руку, останавливая его поток оправданий. В этом жесте было столько властного холода, что Малфой застыл, боясь даже выдохнуть. — Я не намерен слушать твои жалкие оправдания. Мне нужны действия. Риддл наконец перевел взгляд на него. В глубине темных зрачков вспыхнул багровый отсвет. — У меня для тебя есть задание. Но если ты и в этот раз не справишься… — Том сделал паузу, и тишина в гостиной стала физически невыносимой. — Сначала я убью твою жену. Потом буду пытать у тебя на глазах Драко. И уж поверь, это будет не быстро. Лорд едва заметно усмехнулся, глядя на то, как лицо Люциуса превращается в серую маску ужаса. — Ты будешь молить о смерти, поверь мне. Ты сам захочешь подставить свою шею под мою палочку, лишь бы это прекратилось. — Да, мой Лорд… — прошептал Малфой, опускаясь на одно колено. Его голос сорвался. — Я сделаю всё, что нужно. Всё, что вы прикажете… Клянусь. — Тебе нужно напрячь всю свою фантазию. И лучше бы тебе поторопиться… … Горячие струи воды били по плечам стекая по позвоночнику, но Элиза всё равно не могла согреться. Она стояла, закрыв глаза, и перед внутренним взором, как заевшая кинопленка, прокручивался чертеж кулона. Змеи, пустая глазница, руны... что же он таит в себе? Почему это было спрятано вместе с ритуалом его воскрешения? Она вышла из ванной, окутанная облаком пара. Мягкое белое полотенце казалось слишком грубым для кожи, которая стала гиперчувствительной после его прикосновений. В воздухе плыл успокаивающий аромат лаванды и ванили, но он диссонировал с тем хаосом, что царил у неё внутри. Элиза подошла к зеркалу. Пар на стекле начал медленно оседать, открывая её отражение. Она замерла. Мурашки пробежали по спине, когда она увидела себя. Губы припухли, их контур был стерт его поцелуями. На бледной коже шеи отчетливо проступали темные пятна и следы от укусов — метки, которые он оставил с такой властностью, будто клеймил свою собственность. Но хуже всего были синяки. Багровые и черные, наливающиеся тяжелым цветом на запястьях, где он держал её руки, и на бедрах. Она осторожно коснулась пальцами пятна на бедре. Боли почти не было — лишь тупое, фантомное эхо его напора. Элиза закусила губу, чувствуя, как к горлу подступает комок. Как она могла не почувствовать этого там, на столе? Как страсть могла настолько выключить её инстинкт самосохранения, что она пропустила момент, когда удовольствие перешло в откровенную, физическую власть? Эта мысль пугала. В памяти всплыл их первый раз — ритуал слияния. Тогда Том был другим. Осторожным, почти хирургически точным, его движения были пропитаны странной, ледяной нежностью. Но сегодня… Там был зверь. Хищник, который сорвался с цепи. Его движения были грубыми, доминирующими, требующими не просто участия, а тотальной капитуляции. И самое страшное — она ответила ему тем же. Элиза резко отвернулась от зеркала, не в силах больше смотреть на следы своего предательства. Она быстро натянула шелковую черную сорочку, но ткань лишь напомнила ей о том, как легко он разорвал её платье в кабинете. Выйдя из ванной в облаке пара, Элиза вздрогнула: в центре комнаты, переминаясь с ноги на ногу, стоял Амброзиус. Домовик низко опустил свои огромные уши, стараясь не смотреть девушке в глаза. Элиза замерла, продолжая механически расчесывать мокрые волосы. Длинные пряди липли к плечам, а мысли всё еще были там, в тайнике за портретом Слизерина. — Амброзиус принес мисс зелье.. — Что? О чем ты? — спросила она, заметив в его тонких пальцах небольшой предмет. — Противозачаточное зелье, мисс. Его нужно выпить сейчас, — пропищал домовик, протягивая ей холодный стеклянный флакон. Элиза застыла. Подняв брови, она медленно взяла пузырек. Жидкость внутри тускло поблескивала, и девушке внезапно стало невыносимо, до жгучих щек, неловко перед этим маленьким существом. Тот факт, что даже домовик был в курсе того, что произошло в кабинете, делал её унижение каким-то бытовым и окончательным. — Эмм... спасибо, Амброзиус, — выдавила она, чувствуя, как ледяное стекло холодит ладонь. — Хозяин приказал, чтобы мисс сегодня пришла в его спальню, — добавил эльф, всё так же не поднимая взгляда. — Что?! Зачем?! — Элиза едва не выронила зелье, её глаза расширились от охватившего её недоумения и новой вспышки страха. — Это приказ Хозяина, мисс. Это единственное, что знает Амброзиус, — эльф наконец поднял на неё свои большие глаза. — Амброзиусу велено проводить мисс. — Я никуда не пойду! — воскликнула Элиза, чувствуя, как внутри закипает бессильный протест. — Но мисс... Амброзиус должен выполнить приказ Хозяина, — рассеяно повторил домовик, и в его голосе послышалась та обреченность, которая была знакома каждому, кто жил под властью Риддла. — О боже, это немыслимо! — Элиза с силой откупорила пробку. Зелье пахло горькими травами. Она выпила его в несколько глотков, морщась от неприятного послевкусия, и с силой поставила пустой флакон на столик. Она схватила свой длинный халат, нырнула в него и с каким-то ожесточением затянула пояс на талии, завязывая тугой узел. Они вышли из комнаты. Поместье встретило их своей обычной гнетущей тишиной и бесконечными темными коридорами, где тени от редких факелов плясали на каменных стенах, напоминая извивающихся змей. Элиза шла за домовиком, и внезапная мысль промелькнула в её голове: она прожила здесь столько времени, но до сих пор не знала, где находится спальня Лорда. В какой части этого каменного лабиринта он спит? Где он снимает свою маску безупречного монстра? И она тут же одернула себя, чувствуя новую волну раздражения. Почему её вообще должно это волновать? Какое ей дело до его личного пространства, если он так бесцеремонно вторгся в её собственное? Каждый шаг по холодным плитам отдавался эхом в груди. Она чувствовала себя ведомой на эшафот, хотя это была всего лишь дверь в конце очередного поворота. — Мы пришли, мисс, — прошептал Амброзиус, останавливаясь перед массивными дверьми. … Элиза стояла в пустом коридоре, прижав ладони к бедрам. Глухой хлопок аппарации Амброзиуса всё еще вибрировал в воздухе, оставляя её один на один с этой массивной дверью. Мысли закружились в безумном вихре, сменяя одна другую. Зачем она здесь? Горло всё еще помнило хватку его пальцев, а тело — сокрушительный напор. Может быть, страсть в кабинете была лишь прелюдией к настоящей расправе? Возможно, теперь, когда он полностью подчинил её физически, он хочет наказать её за дерзость чем-то более весомым? Образ кончика Бузинной палочки и вспышка Круциатуса заставили её внутренности сжаться. Она тяжело сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло от страха. Промедлив еще мгновение, Элиза решилась. Она протянула дрожащую руку к металлической ручке. Та оказалась мертвецки холодной, но поддалась сразу — дверь отворилась с тихим, едва уловимым скрипом, который в ночной тишине показался ей грохотом. Элиза медленно шагнула внутрь, почти не дыша. Первое, что она почувствовала — это тепло. Свет камина мягко заливал просторную комнату, танцуя на стенах причудливыми тенями. На мгновение ей показалось, что она попала в зеркальное отражение своей собственной спальни, но это ощущение быстро исчезло. Здесь всё было пропитано им. Комната была значительно мрачнее и строже. Тяжелые изумрудно-зеленые шторы плотно закрывали окна, а массивная дубовая кровать под таким же темным балдахином выглядела как монумент его одиночеству. Вдоль стен тянулись огромные стеллажи, до отказа забитые книгами — сотни корешков тускло поблескивали золотым тиснением в свете камина. Возле самого очага, где мирно и уютно потрескивали поленья, стояло массивное мягкое кресло с высокой спинкой. Темные стены поглощали свет, делая пространство вокруг глубоким и вязким. В углу притаилась небольшая ниша, уставленная склянками и флаконами — личная лаборатория или просто склад редких ингредиентов, которые он предпочитал держать под рукой.  Большой дубовый шкаф, такой же безупречный и холодный, как и всё в этом доме, стоял в тени. В комнате царил идеальный, почти болезненный порядок. Ни одной брошенной вещи, ни единого лишнего предмета на столе. Всё было выверено до миллиметра. Элиза сделала еще шаг, оглядываясь. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Риддла нигде не было. Спальня казалась ловушкой. Она чувствовала себя незваным гостем в самом сердце зверя, в месте, куда не допускали никого. Запах озона и дерева здесь был гораздо сильнее, он пропитал даже тяжелую ткань балдахина, заставляя её голову снова слегка кружиться. Она замерла посреди комнаты, плотнее запахивая халат и не зная, что делать дальше: ждать его или попытаться бежать, пока не поздно? Девушка, пытаясь унять дрожь в руках, медленно подошла к книжным стеллажам. Любопытство исследователя на мгновение пересилило страх: здесь, в личном святилище Риддла, корешки книг манили запретными названиями. Древние гримуары, магия крови, секреты, за которые многие волшебники отдали бы жизнь. Она провела кончиками пальцев по тисненой коже, представляя, какую силу таят в себе эти страницы. «Эх, вот бы прочесть их все...» — пронеслось в голове. — Нашла что-нибудь интересное? Голос Риддла, раздавшийся совсем рядом, заставил её буквально подпрыгнуть на месте. Элиза резко обернулась, едва не задев полку плечом, и замерла, не в силах отвести взгляда. Том вышел из двери, которая в закрытом состоянии сливалась со стеной, превращаясь в часть декора. Он был без своей привычной глухой мантии. На нем были лишь свободные темные штаны для сна, низко сидящие на бедрах. Его обнаженный торс, бледный и идеально атлетичный, всё еще поблескивал от капель воды, которые медленно скатывались по рельефным мышцам живота. Черные волосы, влажные и небрежно зачесанные назад, открывали его высокий лоб и острые скулы. В руках он всё еще держал полотенце. В свете камина его кожа казалась фарфоровой, а капли воды сияли, как россыпь мелких алмазов. Элиза почувствовала, как щеки обдает жаром. Контраст между этим домашним, почти уязвимым видом и той ледяной силой, которую он источал, дезориентировал. — Эээм… да… тут много интересного… — запнулась она, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я имею в виду… книг. Она судорожно сжала края своего халата, стараясь смотреть куда угодно — на камин, на книги, на ковер — только не на его обнаженную грудь, которая так явно напоминала ей о силе его объятий в кабинете. Риддл сделал шаг вперед, и запах озона, смешанный с ароматом мыла и свежей воды, заполнил всё пространство между ними. — Книги подождут, Элиза, — тихо произнес он, и в его голосе проскользнула та самая бархатистая нотка, от которой у неё потянуло внизу живота. Том прошел мимо нее к небольшому столику у камина с той хищной, уверенной грацией, которая пугала и притягивала одновременно. Он закинул влажное полотенце на спинку кресла с несвойственной ему, почти домашней небрежностью. Видеть Лорда в такой интимной, человеческой обстановке было сродни созерцанию обнаженного лезвия, которое на мгновение убрали в бархатные ножны. — Вино или что-то покрепче? — усмехнулся он, оборачиваясь. Его пальцы привычным, собственническим жестом коснулись каминной полки и взяли Бузинную палочку. Элиза даже не заметила, что он оставил ее там, совершенно не опасаясь свою гостью. — Эээ... что? — растерялась девушка, окончательно сбитая с толку этой сменой декораций. Вместо пыток и допроса он предлагал ей выпивку, стоя перед ней полуобнаженным в мягком свете догорающих поленьев. — Ты выглядишь так, будто ждешь удара лопатой, — Риддл слегка наклонил голову набок, и прядь мокрых волос упала ему на лоб. — Расслабься. На сегодня с тебя хватит потрясений. Он взмахнул палочкой, и на столике из воздуха материализовались два хрустальных бокала и высокий графин с темной, почти черной жидкостью. По комнате поплыл густой, терпкий аромат дорогого выдержанного вина. — Садись, — он указал на мягкое кресло у огня, а сам остался стоять, подперев плечом каминную полку и не сводя с нее внимательного, изучающего взгляда своих темных глаз. — Нам нужно поговорить. Элиза медленно, словно во сне, подошла к креслу. Ее пальцы все еще судорожно сжимали пояс халата. — О чем... о чем говорить, Том? — голос подвел ее, сорвавшись на шепот. Она опустилась в кресло, чувствуя, как тепло камина касается ее ног. Элиза вздрогнула, когда прохладная ножка бокала коснулась её, приземляясь в руку. Вино в хрустале казалось густым, как венозная кровь, отражая пляшущие языки пламени из камина. — Например, о твоем парселтанге, — произнес Риддл с той же ленивой интонацией, с какой он наливал вино. Он сделал небольшой глоток, не сводя с неё глаз. В полумраке спальни он выглядел почти как человек, если бы не этот взгляд — хищный и препарирующий. — Откуда... —Элиза замялась — Я не знала. Я просто... я услышала шипение. Оно само вырвалось. Том сделал шаг к креслу, сокращая дистанцию. Свет от камина подчеркнул рельеф его мышц и тусклый блеск капель воды, которые еще не успели высохнуть на его коже. — Само вырвалось — повторил он, и в его голосе проскользнула опасная усмешка. — Парселтанг — это не привычка, которой можно заразиться. Это дар крови. Наследие Салазара. Он наклонился чуть ниже, упираясь свободной рукой в подлокотник её кресла, заставляя её вжаться в мягкую ткань. Запах вина смешался с его личным ароматом. — Моя кровь в твоих жилах меняет тебя. Она выжигает в твоем разуме мои знания. Ты понимаешь змей, потому что теперь ты носишь в себе часть меня. Буквально. Элиза судорожно сглотнула, глядя на темную жидкость в своем бокале. Мысль о том, что он проникает в неё глубже, чем просто физически, вызывала ужас и одновременно странный, пугающий трепет. — Это проклятие, а не дар, — выдохнула она, заставляя себя поднять на него взгляд. — Проклятие? — Риддл прищурился, и багровый отблеск в его глазах стал ярче. — Ты открыла дверь, которую не смог бы открыть ни один волшебник в этом мире, кроме меня. Ты вошла в мое святилище. И ты называешь это проклятием? Он выпрямился, делая еще один глоток вина, и его взгляд скользнул по её шее, где всё еще отчетливо виднелись следы его недавней ярости. — Расскажи мне, что ты чувствовала, когда змеи на двери ответили тебе?  Элиза крепче сжала ножку бокала, чувствуя, как холодный хрусталь впивается в ладонь. Она намеренно отвела взгляд от его обнаженной груди, фокусируясь на танцующем пламени в камине. Признать, что в тот момент она почувствовала не только ужас, но и дикое, пьянящее всемогущество, значило бы окончательно отдать ему ключи от своей души. — Я чувствовала только тошноту, Том, — ее голос прозвучал на удивление твердо, хотя внутри все дрожало. — Будто в мой разум засунули что-то склизкое и чужое. Это не мой голос. Это... насилие. Риддл не шевельнулся, но воздух вокруг него словно стал плотнее. Он продолжал стоять, подпирая плечом каминную полку, и свет огня рисовал на его бледной коже зловещие тени. — Да ладно? — он негромко рассмеялся. — Какая скучная, предсказуемая ложь. Ты лжешь мне так же отчаянно, как лгала себе на том столе в кабинете. Твое тело не умеет притворяться, Элиза. Оно дрожало не от отвращения, когда змеи склонились перед тобой, а от осознания силы. Он сделал медленный глоток вина, смакуя его, как и ее замешательство. — Ты вошла в мой кабинет не как вор. В тот момент змеи распознали тебя как полноправную хозяйку, потому что магия узнала в тебе — меня. Моя кровь, которую ты пьешь из кубка... Она слегка переписывает твое естество. Том отставил бокал на полку и сделал шаг к ней, нависая над креслом. Его близость и пьянящий запах, исходящий от его еще влажного тела, подавляли. — Ты боишься не того, что я делаю с тобой, — прошептал он, наклоняясь так низко, что его мокрые волосы почти коснулись ее лба. —А кем ты становишься рядом со мной. Тебе нравится эта тьма, Элиза. Тебе нравится понимать язык, который недоступен твоим... друзьям. При упоминании друзей Элиза вздрогнула. — Ты никогда не заставишь меня принимать это. — выдохнула она прямо ему в губы, пытаясь сохранить остатки дистанции. Риддл прищурился, и его палец, длинный и ледяной, медленно скользнул по ее шее, очерчивая контур самого яркого синяка. — Посмотрим, — коротко бросил он. — Твое упрямство имеет предел. И сегодня мы его нащупали. Он выпрямился, и его взгляд внезапно стал деловым, холодным, лишенным той искры страсти, что пугала ее мгновение назад. — Допивай вино. Ты останешься здесь на ночь. Я не хочу, чтобы ты бродила по коридорам. Глаза Элизы округлились, а внутри вспыхнула колючая смесь злости и полного непонимания. Она до боли сжала ножку бокала, чувствуя, как хмель отступает перед волной раздражения. — Ты мог бы перенести меня в мою комнату, как ты обычно делаешь! — произнесла она, подаваясь вперед в кресле. — Мог бы, — коротко обронил он, — Но я этого не сделаю. — Почему же? — девушка поставила бокал на стол со звонким стуком, вставая с кресла. — Ты боишься, Элиза? — На его губах заиграла та самая тонкая, едва уловимая усмешка, от которой по коже пробежал мороз. — После всего, что произошло в кабинете, тебя пугает перспектива просто провести ночь в одной комнате со мной? — Меня пугает твоё самовластие, — огрызнулась она, чувствуя, как пульс частит в самом горле. — Ты распоряжаешься мной, будто я… предмет интерьера. Я даже не могу выйти на улицу, на свежий воздух! Два месяца! Я сижу в этом поместье словно в клетке и жду своей смерти Том! Риддл лишь слегка приподнял бровь, в этом жесте было столько ледяного превосходства, что Элиза почувствовала, как её гнев натыкается на глухую стену. — Свежий воздух... Наслаждайся теплом камина, Элиза. Это максимум свободы, который ты заслужила своим сегодняшним визитом в мой кабинет. — Знаешь что, Том? Я вполне сама способна дойти до своей спальни! Спокойной ночи! — съязвила Элиза. Она резко развернулась, едва не задев полами халата столик с вином, и решительным шагом направилась к массивной двери. Внутри всё клокотало от желания оказаться как можно дальше от этого человека. Она уже протянула руку к ручке, когда Том легко, почти лениво взмахнул Бузинной палочкой. Громкий, сухой щелчок. Дверь захлопнулась прямо перед её носом, защелкиваясь на замок с таким звуком, будто в тюремной камере повернули ключ. Элиза замерла, её пальцы так и остались висеть в воздухе в паре сантиметров от холодного металла. Тишина в комнате стала густой и опасной. Девушка обернулась. Риддл медленно и хищно опустился в то самое кресло, где минуту назад сидела она, и откинулся на спинку. В полумраке его обнаженный торс казался неестественно бледным, а глаза вспыхнули ярким, отчетливым алым светом, в котором не осталось ничего человеческого. — Ты хочешь поиграть, Элиза? — его голос прозвучал низко, с вибрирующей угрозой. — Ну что ж, я не против. Он положил палочку на подлокотник и переплёл пальцы, не сводя с неё этого жуткого, торжествующего взгляда. — Иди сюда. Сейчас же. Элиза прижалась спиной к запертой двери, чувствуя, как по позвоночнику стекает ледяной пот. Она знала что совершила ошибку, попытавшись показать характер там, где правил только его закон. Девушка смотрела в его глаза понимая: одно неверное слово, один лишний жест — и хрупкое равновесие, установившееся между ними после вина, рухнет окончательно. Её пальцы судорожно сжали ткань халата. Она знала, что у неё нет выбора. Противостоять ему здесь, когда дверь заперта его волей, было чистым безумием. Элиза сделала первый шаг. Ноги казались ватными, непослушными. Она медленно пошла по ковру, чувствуя на себе его тяжелый, препарирующий взгляд. Том не шевелился, он просто наблюдал за её приближением, как хищник наблюдает за добычей, которая сама идет к нему в пасть. Она остановилась в двух шагах от кресла, не смея подойти ближе. Свет камина снизу очерчивал его острые скулы делая его похожим на древнее, грозное божество. — Я здесь, — выдохнула она.  — Чего ты хочешь от меня, Том? Риддл медленно наклонился вперед, сокращая расстояние. Алый блеск в его глазах стал гуще, вбирая в себя отблески огня. — Твоей покорности, — прошептал он, и этот шепот пробрал её до костей. — Истинной, а не той, что ты изображаешь, сжимая зубы от злости. Он протянул руку и, не вставая с кресла, обхватил её за талию, рывком притягивая к себе. Элиза охнула, теряя равновесие и рухнула ему на колени, упираясь ладонями в его обнаженные плечи. Кожа под её пальцами была горячей. — Ты останешься здесь, — прошептал он прямо ей в лицо, и его дыхание коснулось её губ. Элиза замерла, запертая в кольце его рук, чувствуя, как её воля снова начинает плавиться под этим невыносимым, магнетическим давлением. Она смотрела в его лицо, такое близкое и такое прекрасное в своей жестокости. Риддл прищурился, и его взгляд скользнул вниз, по тяжелой ткани её халата, который теперь нелепыми складками лежал на его коленях. Усмешка, тонкая и жестокая, тронула его губы. — Сними это, — приказал он, и в его голосе прозвучало нетерпение. — Этот раздражающе длинный халат.  Ее губы разошлись, девушка моргнула раз, потом два.  «Ты уже занималась с ним сексом. Нет причин смущаться». Его глаза впились в ее, словно он мог прочитать ее мысли. Она поняла, что Том хотел, чтобы она почувствовала себя неловко. И это понимание прошлось током по всему телу девушки. Нет уж, если он таким образом задумал в очередной раз ее сломить, то у него нечего не выйдет. «Что ж, давай поиграем Том. Хочешь зрелищ? Ты их получишь». Вместо того чтобы суетливо тянуться к поясу, Элиза сделала резкое, почти дерзкое движение. Сидя на его бедрах, она перекинула ногу, оказываясь прямо напротив его лица — глаза в глаза. Она чувствовала, как напряглось его тело под ней, как он замер, не ожидая такой смены вектора. В её глазах не было мольбы — только вызов, от которого внутри всё выгорало дотла. Не отводя взгляд от его лица она медленно потянула за концы пояса. Тугой узел, завязанный в порыве стыда, легко сдался. Ткань халата зашуршала по шелку сорочки, сползая с плеч и оседая тяжелым ворохом на подлокотниках кресла. Элиза чувствовала, как холодный воздух спальни касается её кожи, но она даже не вздрогнула. Её руки поднялись выше, коснувшись тонких лямок на плечах. — Скажи мне, Том, — её голос прозвучал удивительно ровно. — Тебе действительно нужно запирать двери, чтобы удержать женщину? Или это единственный способ убедить себя, что ты контролируешь ситуацию?  Она видела, как в его зрачках промелькнуло хищное любопытство. Не дожидаясь ответа, она одним плавным движением сбросила лямки вниз. Шелк соскользнул по телу, обнажая её перед ним.  Его губы изогнулись в легчайшем намеке на ухмылку, а глаза стали медленно скользить вниз по ее телу. Риддл молчал бесконечно долго. Его пальцы, лежавшие на её талии, медленно сжались, сминая кожу. Он подался вперед, сокращая те жалкие сантиметры, что их разделяли. Когда их кожа соприкоснулась — Элизу прошило током такой силы, что она невольно вцепилась в его плечи, пытаясь не соскользнуть в эту бездну.  Она кожей чувствовала это едва уловимое, почти призрачное замешательство, которое рябью прошло по лицу Риддла. Мысль о том, что она — запертая, обезоруженная, клейменная его укусами — смогла на мгновение выбить почву из-под ног величайшего темного мага столетия, отозвалась в животе тягучим, темным возбуждением. Пусть эта власть была мнимой, пусть это была лишь иллюзия, позволенная им самим, — сейчас ей хотелось испить её до дна. Ей до дрожи в пальцах нужно было увидеть в этих бездонных глазах хотя бы тень человеческой слабости. Не разрывая зрительного контакта, Элиза опустила руку ниже. Том не шевелился. Он наблюдал за каждым её движением с каким-то исследовательским, почти одержимым интересом, но когда она уверенно провела рукой по его животу вниз и качнула бедрами, чувствуя его жесткое, пульсирующее возбуждение через ткань, по его лицу полоснула тень подлинного удивления. Жар его тела пьянил сильнее вина. Элиза подалась вперед, мазнув губами по его скуле, и запечатлела влажный, медленный поцелуй на пульсирующей жилке у него на шее. Том едва заметно вздрогнул — этот короткий импульс прошел через него, как электрический разряд. Его ладони, тяжелые и горячие, с кошачьей резкостью переместились на её бедра, сминая кожу до белых пятен. — Блять… — выдохнул Том, и этот сорванный, нехарактерный для него звук стал для Элизы лучшей наградой. Он закрыл глаза, на мгновение теряя свою ледяную маску. «Вот так, Риддл. Покажи мне, что ты тоже из плоти и крови. Покажи мне свою изнанку», — торжествующе пронеслось в её мыслях. Она прикусила мочку его уха, дразня кончиком языка, в то время как её ладонь скользнула под ткань штанов, обхватывая разгоряченную, твердую плоть. Элиза знала, кто он. Понимала, что этот человек не заслуживает ничего, кроме смерти, но в этот момент дикая, иррациональная тяга перечеркивала все доводы рассудка. Ей доставляло колоссальное, почти болезненное удовольствие слышать его прерывистое, тяжелое дыхание и чувствовать, как его воля плавится под её пальцами. Чуть приподнявшись, она одним уверенным движением отодвинула мешающее белье и опустилась на него, принимая его в себя полностью. Риддл издал короткий, сухой стон, который больше походил на рык раненого хищника. Его пальцы впились в её бедра, притягивая, вжимая её в себя, словно он пытался срастись с ней костями. Одна его рука рваным движением скользнула вверх по её спине, замирая между обнаженными лопатками. Элиза отстранилась от его шеи заставив его открыть глаза. То, что она увидела, лишило её остатков самообладания: его зрачки затопили радужку, превратив глаза в две черные, затянутые туманом бездны, в которых плескалось одержимое, неконтролируемое желание. Она прильнула к нему, накрывая его губы своими в требовательном, горячем поцелуе. Том ответил с яростью человека, изголодавшегося по кислороду. Его язык по-хозяйски ворвался в её рот, а движения бедер стали встречными — жадными и сокрушительными. Элиза двигалась на нем, растворяясь в этом блаженном чувстве доминации, чувствуя, как его сердце колотит в её грудную клетку сквозь кожу. В этом огне, пожиравшем их обоих, больше не было Лорда и пленницы — остались только два оголенных нерва, сгорающих в общей, темной страсти посреди безмолвного поместья. Элиза еще несколько раз рвано качнула бедрами, до боли впиваясь ногтями в его плечи, выжимая из этого момента всё до последней капли. Она чувствовала, как под ней каменеют мышцы Риддла, как его самообладание окончательно рассыпается в прах. Он прерывисто, почти болезненно выдохнул ей в губы, и в следующую секунду горячая волна его разряженного напряжения затопила её изнутри. Она обессиленно уткнулась в его шею, ловя ртом воздух, пока сердце в груди совершало безумные кульбиты. Кожа Тома пылала, от него исходил почти ощутимый жар, а дыхание было тяжелым и хриплым. Элиза не успела даже прийти в себя, как он, не разрывая контакта, подхватил её за ягодицы. Одним мощным движением он поднялся из кресла, выходя из неё, и понес к кровати, словно она весила не больше пуха. Она опустилась на мягкие простыни, утопая в прохладном шелке, но Том тут же навис сверху, не давая опомниться. Его пальцы ловко, с хищной точностью стянули с неё спущенную сорочку и белье. Он прильнул к её разгоряченной груди, захватывая губами набухший сосок, и Элиза выгнулась навстречу, зарываясь пальцами в его темные волосы. Его рука скользнула вниз, по животу, к самой сути её возбуждения. Когда его пальцы коснулись влажной, пылающей плоти, Элиза всхлипнула. Он дразнил её, обводя клитор, медленно прижимаясь к самому входу. — Том… — выдохнула она, теряя связь с реальностью. Он медленно ввел указательный палец, следом — средний, терзая её изнутри глубокими, выверенными толчками. Всё, что делал с ней этот мужчина, всегда превращалось в сокрушительный коктейль из ярости, страха и запредельного блаженства. Риддл знал, как разжечь в ней пожар; его собственная одержимость была заразной, она проникала под кожу, отравляя кровь тем же темным восторгом. Его рука двигалась всё быстрее, выбивая из неё стоны, заставляя прогибаться в спине и подаваться бедрами ближе к нему. Ей было жизненно необходимо чувствовать его власть в этот момент. Она знала, что он разрушает её по кусочкам, знала, что она лишь сосуд, обязанный умереть ради его бессмертия, отдать всю жизненную силу до капли… Но в эти мгновения он был невероятным, единственным миром, который имел значение. Сделав еще несколько резких, влажных движений, Риддл вытащил пальцы и замер прямо над её лицом. Его глаза — две черные бездны, в которых не осталось места для милосердия, — смотрели в самую глубину её существа. — Открой рот, — прошептал он голосом, ставшим от возбуждения неузнаваемо хриплым. Элиза послушалась, не в силах сопротивляться этому магнетизму. Когда он просунул мокрые пальцы ей в рот, она обхватила их губами, чувствуя на языке собственный вкус, смешанный с его запахом. Том издал прерывистый стон, наваливаясь на неё всем весом. Не вынимая пальцев из её рта, он другой рукой быстро избавился от мешающих штанов и вошел в неё одним мощным, горячим импульсом. Элиза судорожно вздохнула. Ощущение полной наполненности и концентрированного удовольствия тяжелым свинцом разлилось внизу живота. Риддл резко выдернул пальцы, но лишь для того, чтобы освободившейся рукой обхватить её шею, фиксируя голову на подушке, и впиться в её губы безумным, исступленным поцелуем, превращая их близость в акт абсолютного, неоспоримого обладания. Зрение Элизы окончательно затуманилось от густого, пьянящего наслаждения, которое лишало способности мыслить. Ей хотелось не просто чувствовать — ей хотелось утонуть в этом ощущении, раствориться в нем до последнего атома. Том входил в нее в медленном, почти торжественном и страстном ритме, намеренно растягивая каждое движение, заставляя ее прочувствовать всю глубину его присутствия внутри. Она судорожно обхватила его спину, пальцы впились в напряженные мышцы, оставляя на бледной коже яркие красные борозды от ногтей. Это было чистое, концентрированное безумие, рожденное в тишине проклятой спальни. Ритм плавно, неумолимо нарастал, превращаясь в сокрушительный шторм. Риддл жадно впивался в ее губы, почти до крови покусывая их, словно пытался выпить ее дыхание. Толчок… еще один, более глубокий и властный… и внезапная волна запредельного наслаждения, подобная разряду тока, прошила всё ее естество. Элиза вскрикнула ему в рот, теряя связь с реальностью. Риддл кончил следом, содрогаясь всем телом и выдыхая хриплый, ломаный стон ей в губы. Его лоб был влажным, дыхание — оборванным. В ту же секунду из глаз Элизы брызнули слезы. Это были не слезы боли или разочарования, а слезы абсолютного, уничтожающего бессилия перед ним. Она плакала от того, что в его руках ее гордость превращалась в пепел, а контроль, который она так отчаянно пыталась сохранить, рассыпался в пыль каждый раз, когда он касался ее кожи. Переводя тяжелое дыхание, Том поднял голову. Он замер, всматриваясь в ее лицо, и в его глазах на краткое, почти неуловимое мгновение вспыхнуло нечто несвойственное ему — тень растерянности и странного, холодного непонимания. Он медленно провел ладонью по ее щеке, большим пальцем осторожно стирая соленую дорожку. — Почему ты плачешь? — прошептал он, и в его голосе, обычно таком уверенном, просквозила странная тревога. — Тебе было больно? — Нет, Том… — Элиза резко отвернула голову, пряча лицо в подушке, не в силах вынести этот изучающий, препарирующий взгляд. Риддл ничего не ответил. Он медленно перевернулся на спину, выходя из нее, и в комнате снова воцарилась тяжелая, вязкая тишина. Элиза тут же отвернулась на бок, спиной к нему, до боли в пальцах натягивая на себя простыню. Она зарылась щекой в прохладную ткань, пытаясь скрыть дрожь, которая всё еще сотрясала ее плечи. Но Том не позволил ей отгородиться. Он придвинулся вплотную, его горячее тело прижалось к ее спине, уничтожая любую дистанцию. Его рука властно обхватила ее за талию, притягивая назад, в кольцо его рук. Он молчал, и в этой тишине было слышно только его мерное, постепенно выравнивающееся дыхание, которое обжигало ее затылок. Элиза лежала неподвижно, глядя в непроглядную тьму балдахина, но перед её глазами разворачивались совсем другие картины. Она думала о том, в какой именно момент этот человек, обладающий почти божественным потенциалом, окончательно свернул во тьму. Почему он, наделенный силой, способной перекроить мироздание, выбрал путь ненависти и тотального разрушения? В памяти всплыл обрывок видения: маленький мальчик в сером приютском пиджаке, сидевший в обшарпанной, пахнущей сыростью комнате. За дверью слышались издевательские выкрики и тяжелые шаги мальчишек, жаждущих расправы над «странным» сиротой. Элиза почти физически ощутила ту ледяную, колючую злобу, которая пропитывала стены приюта Вула, и ту оглушительную тишину одиночества, в которой ковался характер Риддла. Ей стало невыносимо горько. Каких высот он мог бы достичь, выбери он созидание вместо разрушения? Он мог стать величайшим магом, превзойти Дамблдора, изменить законы волшебного мира к лучшему. Судьба даровала ему всё: интеллект, харизму, безграничный магический резерв. Но всё это он бросил к ногам своего непомерного эго, превратив дар в проклятие для целого магического мира. Холодные мурашки пробежали по её коже от осознания того, какую трагическую ошибку совершила сама история в лице этого человека. — Том… — её голос, тихий и надтреснутый, разрезал вязкую тишину спальни, как лезвие. — Да? — отозвался он. Голос Риддла был ровным, но в нем еще вибрировало эхо недавней страсти, смешанное с привычной настороженностью хищника. — Расскажи мне… о приюте, — почти шепотом попросила она. Элиза кожей почувствовала, как всё его тело мгновенно превратилось в натянутую струну. Властная рука на её талии не дрогнула, но мышцы под её спиной окаменели, будто он снова выстраивал вокруг себя ментальные щиты, которые она так неосторожно попыталась задеть. — Что именно ты хочешь узнать? — вопрос прозвучал глухо и опасно. В этом коротком предложении слышался лязг запирающихся ворот. Том ненавидел свое прошлое. Он презирал ту часть себя, которая когда-то была слабой, зависимой и смертной. Для него приют был не местом взросления, а камерой пыток, где он каждый день доказывал себе, что он — выше всех остальных. Элиза чуть сильнее прижалась к нему, пытаясь через это тепло нащупать ту крупицу человечности, которая, возможно, еще тлела под завалами его темного величия. Она знала, что ступает на зыбучие пески, но ей жизненно важно было понять: этот монстр родился из боли, или боль была лишь оправданием для монстра? — Что же там случилось с тобой? — выдохнула она, и этот вопрос, лишенный привычного страха, прозвучал почти нежно. — Почему ты стал таким? — Я всегда был таким, Элиза… — его голос был ровным и холодным.   — Приют лишь огранил меня. Он дал мне четкое понимание того, кто такие маглы и чего они заслуживают на самом деле. Элиза медленно, тяжело вздохнула, чувствуя, как его сердце мерно стучит в её спину. — Над тобой там издевались. Я видела… Это было в одном из видений… В темноте раздался его сухой, короткий смешок — звук, в котором не было ни капли веселья. — То, что ты видела, — лишь жалкий обрывок, вырванный из контекста. Жизнь в приюте… это то, что я ненавидел больше всего на свете. Грязь, скудоумие, вечный запах дешевой еды и страха. — Но ты ведь стал волшебником, Том, — она попыталась повернуться, но его рука на её талии удержала её. — Ты поступил в Хогвартс. Ты мог бы оставить всё это позади, больше никогда не возвращаться в этот ад. Прошло несколько долгих секунд молчания. Элиза слышала, как за окном свистит ветер, прежде чем Риддл заговорил снова. — Это было невозможно, — в этих словах она отчетливо уловила едва заметную, но горькую ноту, которую он так тщательно прятал годами. — Но почему? Зачем ты возвращался туда каждое лето? — У меня не было выбора, Элиза. Дамблдор запретил мне проводить каникулы в замке. Он… — Том горько усмехнулся, и эта усмешка ощущалась кожей. — Он считал меня опасным уже тогда. И старик, как видишь, не ошибся. Элиза замерла, парализованная этой новой, пугающей правдой. Она лихорадочно анализировала его слова. Великий Альбус Дамблдор, поборник света и любви, зная о нечеловеческих условиях приюта, о войне, о голоде и о том, как там ломают маленького Тома, всё равно из года в год отправлял его обратно в ту клетку. Она невольно задалась вопросом: прояви Дамблдор к этому озлобленному, одинокому мальчишке хоть каплю истинной мягкости и сочувствия — стал бы Риддл тем монстром, который лежит сейчас рядом с ней? Но ответа не было. История не знает сослагательного наклонения. Что случилось, то случилось, и тьма уже давно выжгла в его душе всё, что могло когда-то ожить. Элиза молчала несколько минут, впитывая тяжесть этого осознания. — Мне очень жаль, что тебе пришлось пережить всё это в детстве, — почти неслышно прошептала она, обращаясь скорее к тому мальчику из приюта, чем к Темному Лорду. Рука Тома на её талии ощутимо сжалась, кости пальцев напряглись под кожей, но он ничего не ответил. Элиза не стала отстраняться; напротив, она прижалась к нему ближе, отдавая свое тепло тому, кто привык жить в вечном холоде одиночества. — Спи, Элиза. Уже почти утро, — прошептал он ей на самое ухо. Его дыхание коснулось её волос. Утопая в его горячих объятиях, запутавшись в собственной веренице мыслей о свете и тьме, девушка почувствовала, как сознание медленно ускользает. Она провалилась в глубокий, тяжелый сон под мерный ритм сердца человека, который разрушил её жизнь, но сегодня ночью позволил ей увидеть свою собственную погибель.