Глава 33. Изнанка твоих секретов.

«Тот, кто любит тебя вопреки твоей воле, страшнее любого врага. Ибо он не ищет твоей гибели — он желает твоего бессмертия в оковах своей страсти». Последние пару дней, пока Риддла не было в поместье, слились для Элизы в одно бесконечное, вязкое марево. Пространство сузилось до размеров спальни, а время потеряло всякий смысл, разделившись лишь на вспышки изнуряющей боли и редкие, беспамятные провалы в тяжелый сон. Ей казалось, что она медленно, по капле, врастает в постель, и у неё больше нет сил даже на то, чтобы повернуть голову к окну. Физическое истощение настигло её внезапно и беспощадно. Жизненные силы покидали тело с каждым выдохом, и целебные зелья, которые раньше дарили хотя бы временное облегчение, теперь казались бесполезной, горькой водой. На смену пришла глухая, выматывающая слабость. Стоило Элизе попытаться просто приподняться на локтях, как комната начинала стремительно вращаться, к горлу подступала удушливая тошнота, а перед глазами рассыпались липкие черные пятна. Но мучительнее всего была боль. Накатывая волнами, она охватывала всё тело — от кончиков пальцев до корней волос.  Элизе казалось, будто её мышцы и кости изнутри методично, сантиметр за сантиметром, разрывают на части. Всё её существо было отравлено. Тьма Лорда, которая в первые месяцы их связи казалась упоительно мощной, дарила обманчивое чувство силы и странного, порочного комфорта, теперь обратилась против неё.  Невидимый яд циркулировал по венам, выжигая живые ткани. Каждая клеточка организма бунтовала, не в силах сдержать чужеродную, разрушительную магию. Амброзиус почти не отходил от постели девушки. Маленький домовик выглядел напуганным и потерянным, но действовал с отчаянной, трогательной преданностью. Его огромные глаза испуганно поблескивали в полумраке спальни, когда он своими крошечными ручками настойчиво протягивал Элизе очередной флакон с мутным отваром.  — Пожалуйста, мисс, еще глоточек, Амброзиус умоляет вас, — тихо пищал он, заставляя её глотать бесчисленные лекарства. Когда девушку начинал бить крупный, неудержимый озноб, от которого зубы стучали друг о друга, эльф суетливо подтыкал под неё тяжелые шерстяные одеяла, пытаясь согреть ледяное тело. А после очередного изнурительного приступа тошноты, оставлявшего Элизу совершенно опустошенной, он беззвучно появлялся рядом с прохладной водой, бережно смачивая её пересохшие, потрескавшиеся губы. На фоне этой чудовищной лихорадки, которая отпускала её лишь на ничтожно короткие, редкие мгновения, сознание Элизы начало сдаваться. Ей стало абсолютно, ровным счётом наплевать на то, какие обстоятельства ждут её впереди. Страх перед неизвестностью, перед будущим, перед самим Тёмным Лордом — всё это отступило, померкло перед единственным, выжженным в мыслях желанием: лишь бы это быстрее закончилось. Любой финал, даже самый мрачный, казался избавлением от этой непрекращающейся пытки. Но сквозь пелену недомогания, глубоко в душе, крепла горькая, удушающая обида. Элизе было невыносимо больно от мысли, что Том прекрасно знал, через что она проходит. Он видел её увядание, читал её слабость по шагам и взглядам, но сознательно уехал, оттягивая неизбежный ритуал. В её лихорадочном бреду это бездействие казалось изощренной жестокостью. Будто он, запершись в своей ледяной башне, мысленно наслаждался её мучениями, проверяя предел её выносливости. «Почему он просто не закончит то, что начал? — беззвучно кричала она в пустоту темной спальни. — Зачем заставлять меня проходить через этот ад, зная, что конец всё равно предопределен?» У неё не было ответов. Элиза слишком хорошо знала, что за человек Том Риддл. Она понимала, что жалость и милосердие — это чуждые ему слова, а чужая боль никогда не была для него препятствием. И всё же, где-то в самых потаенных, не поддавшихся тьме уголках сердца, ей отчаянно, до слез хотелось, чтобы хотя бы в этот раз, перед самым краем, он проявил к ней милость. Не мучал её так безжалостно… … В то утро Элиза провалилась в редкий, изнурительный сон, принёсший вместо желанного отдыха лишь новые, ещё более глубокие мучения. Вязкое лихорадочное марево уступило место картинам старого, погружённого во тьму Лондона. Бессвязные, хаотичные образы кошмара в один миг обрели пугающую, острую чёткость — ощущение реальности происходящего было настолько осязаемым, что грани между сновидением и явью стёрлись без остатка. Вокруг неё простирался город, охваченный огнём и разрушением. Элиза видела истерзанные, изуродованные бомбёжкой улицы, где вместо ровных мостовых чернели глубокие, развороченные воронки. Там, где ещё недавно текла привычная городская жизнь, теперь виднелись лишь обгоревшие остовы полыхающих зданий, чьи кирпичные стены рушились от малейшего дуновения ветра. Воздух был плотным, горячим и ядовитым; едкий, удушливый дым, пахнущий гарью, порохом и тлеющим камнем, поднимался от пепелищ, застилая серое небо плотной пеленой. От этого смрада першило в горле, а лёгкие обжигало при каждом судорожном вдохе. Пространство пронзал протяжный, леденящий душу звук сирены противовоздушной обороны. Этот воющий, волнообразный гул казался живым воплощением первобытного ужаса, он буквально прошивал Лондон насквозь, заставляя вибрировать саму землю под ногами. На смену сирене пришёл нарастающий, глухой рокот — над головой с невообразимым, давящим шумом проносились эскадрильи тяжёлых бомбардировщиков. Небо казалось расколотым их стальными крыльями. А затем начался ад. Визгливый, вспарывающий барабанные перепонки свист падающих авиабомб заставил Элизу сжаться. Спустя мгновение город содрогнулся от серии мощных, оглушительных хлопков и грохота. Земля уходила из-под ног, взрывные волны швыряли в лицо комья грязи, битое стекло и мелкое крошево. Где-то совсем рядом раздался особенно страшный, сокрушительный удар, разорвавший остатки видимости на куски. Из серого облака пыли вырвался столб багрового пламени. Поддавшись слепому животному инстинкту выживания, Элиза бросилась вперёд. Она бежала по задымлённой, заваленной обломками улице, задыхаясь и кашляя от плотной взвеси, зависшей в воздухе. Ей приходилось петлять между грудами искорёженного металла, кусками кирпичных кладок и глубокими провалами, на дне которых всё ещё теплился огонь. Сердце бешено колотилось в груди, перекрывая даже грохот продолжающейся канонады. Наконец, сквозь серую пелену дыма впереди проступили контуры монументального, мрачного строения. Тяжело дыша, Элиза практически упёрлась в высокое, безжизненное здание из серого камня, чьи узкие окна походили на пустые глазницы. Над ней, отрезая путь назад и словно приковывая к месту, возвышались массивные, кованые ворота. Сквозь туман и гарь на них отчётливо проступила резкая, угловатая надпись, от которой повеяло могильным холодом:  «Приют Вула». Не помня себя от наваждения, девушка дёрнула за массивную кованую ручку, и ворота поддались, открывшись с протяжным, надрывным скрипом. Перед ней во всём своём убожестве предстало основное здание приюта — обшарпанное, выложенное из грубого серого камня, который казался навечно впитавшим в себя лондонскую сырость. Настоящий ужас крылся в том, что правое крыло строения было полностью обрушено прямым попаданием снаряда; среди искорёженных балок и каменных обломков всё ещё клубился чёрный, едкий дым, уходящий в пасмурное небо.  Ведомая каким-то необъяснимым, иррациональным притяжением, Элиза преодолела каменные ступени крыльца и шагнула внутрь. Она очутилась в просторном, но давящем холле. По серым облупленным стенам, змеясь, уходили вверх длинные глубокие трещины, словно здание едва держалось из последних сил. Из разбитых оконных проёмов тянуло ледяными сквозняками, от которых по коже пробегал озноб. В самом центре этой мрачной залы, на колченогом деревянном столе, тускло горело несколько одиноких свечей, чьё неровное пламя отбрасывало на стены длинные, уродливые тени. В нос тут же ударил застоявшийся запах плесени, намертво перемешанный с удушливой гарью снаружи. На холодном полу, выстроившись ровными рядами и покорно опустившись на колени, замерло около трёх десятков мальчишек самых разных возрастов. Все они выглядели пугающе одинаково, словно безликие тени: на каждом была надета серая, застиранная практически до дыр форменная одежда — мешковатые рубахи с длинными рукавами и поношенные штаны. Их худые плечи дрожали, а взгляды были устремлены строго в пол. В самом тёмном углу холла, развалившись на стуле и откинувшись на его спинку, сидел грузный мужчина лет пятидесяти. Его засаленные тёмные волосы слиплись грязными прядями, а тяжёлый, налитый кровью взгляд, пропитанный неприкрытой ненавистью, медленно скользил по склонённым головам сирот. Он равнодушно курил дешёвую сигарету, время от времени выпуская изо рта облака вонючего дыма прямо в сторону детей. Между безмолвными рядами мальчиков медленно, словно маятник, ходила высокая, худощавая женщина. Её фигура в тёмном длинном платье казалась неестественно прямой, а тронутые сединой волосы были затянуты на затылке в безупречный, тугой пучок, не позволявший ни одной пряди выбиться на свободу. В её руках была зажата старая Библия в потрескавшемся кожаном переплёте. Она чеканила каждый шаг, и стук её каблуков эхом разносился по затихшему залу под аккомпанемент далёких взрывов. Остановившись в самом центре, она обвела сирот ледяным, фанатичным взглядом и заговорила. Её голос, сухой и резкий, напоминал скрежет искорёженного металла: — Молитесь! — выплюнула она, этот звук заставил мальчишек вздрогнуть. — Склоните свои нечестивые головы ниже, ибо вы — порождение греха, и Господь сегодня карает этот город за ваши пороки! Думаете, эти бомбы падают просто так? Думаете, небо полыхает огнём без причины? Это гнев Божий ищет тех, кто оскверняет этот мир своим существованием! Она сделала резкий шаг вперёд, едва не наступив на пальцы одного из мальчиков, который тихо всхлипнул. — Тишина! — рявкнула женщина, наотмашь ударив святой книгой по столу. — Нытье не спасет ваши запятнанные души от геенны огненной! Только абсолютная покорность и боль способны искупить ту скверну, с которой вы явились в этот мир. Если дьявол сидит внутри вас, Господь выжжет его вместе с этим приютом. И если вам суждено сгореть под обломками прямо сейчас — значит, такова была Его святая воля, карающая вас за тайные грехи и непослушание! Молитесь громче, просите Его о пощаде, которой вы не заслуживаете! Ошеломлённо хмыкнув на фанатичную речь надзирательницы, Элиза уловила едва заметное копошение в правом дальнем углу холла. Медленно ступая, она прошла чуть дальше между рядами коленопреклонённых детей и замерла, когда её взгляд выхватил до боли узнаваемые черты. Среди остальных сирот на коленях стоял мальчик лет тринадцати. Из-под беспорядочных, едва вьющихся чёрных волос проступали прямые, ещё по-детски угловатые черты лица. На его бледной, почти прозрачной коже были небрежно размазаны пятна сажи и въевшейся уличной грязи, а под правым глазом темнел свежий синяк. Склонив голову и послушно сложив ладони у груди, он тихо, едва шевеля губами, бормотал слова молитвы в такт общему хору. Том Риддл выглядел точно так же, как и остальные — в такой же серой, застиранной форме, бесправный и беззащитный перед лицом бушующей снаружи войны. Позади него, чуть ближе к стене, сидели трое мальчишек постарше. Один из них, коренастый, с рыжеватыми сальными волосами и злым, крысиным лицом, наклонился вперёд и толкнул Тома в плечо костлявым кулаком. — Это всё из-за таких, как ты, Риддл, — ехидно прошептал он, склонившись к самому уху мальчика. — Мерзкий грязный кусок дерьма… Ты сдохнешь, как те в подвале. Жилка на лице Тома дёрнулась. Он не поднял взгляда. Только пальцы чуть сильнее сжались, продолжая шептать слова молитвы — тихо, почти беззвучно. Но рыжий не унимался. Его голос стал ниже. — Ты ведь даже не такой, как мы, ублюдок. У нас хоть матери были. А у тебя? Шлюха из борделя, которая подохла, как собака, родив тебя. Может, ты и не человек вовсе. Может, в тебе сидит сам дьявол. Поэтому бомбы и падают. Из-за тебя, Риддл. Твоя мать, наверное, даже не знала, от кого ты, — просто очередной клиент оставил подарочек в её брюхе. А ты теперь здесь… сидишь, молишься, будто это поможет. Никому ты не нужен. Даже Богу. Особенно Богу! Двое других мальчишек за его спиной тихо, злорадно захихикали, прикрывая рты ладонями. Том продолжал смотреть в пол. Губы его шевелились всё медленнее, а пальцы побелели. А потом что-то внутри него лопнуло. С резким, почти неуловимым движением он развернулся на коленях и с размаху врезал кулаком прямо в лицо рыжему. Удар вышел жёстким — костяшки пальцев глухо врезались в нос. Раздался противный хруст, и рыжий мальчишка с воем откинулся назад, хватаясь за лицо. Между его пальцев сразу же потекла тёмная струйка крови.  — Заткнись! — выдохнул Том низким, дрожащим от ярости голосом. — Заткни свою поганую пасть! В ту же секунду надзирательница, словно почуявшая кровь хищница, резко развернулась. Её каблуки громко простучали по деревянному полу. Она подлетела к ним, схватила Тома за тонкое запястье и рванула вверх с такой силой, что плечо мальчика едва не вылетело. — Ах ты, маленький выродок! — прошипела она, брызжа слюной. Свободной рукой она размахнулась и ударила его наотмашь по лицу. Ладонь с костяшками пальцев врезалась в скулу Тома с отвратительным шлепком. Мальчика швырнуло в сторону, он потерял равновесие и тяжело рухнул на холодный пол, ударившись головой о стену. Надзирательница нависла над ним, высокая, прямая, как клинок. Её глаза горели праведным, безумным огнём. Она ткнула в него пальцем, словно указывая на дьявола. — Вот оно! Вот он — истинный лик зла! — голос её взлетел до визга. — Даже здесь, в час Божьего гнева, ты поднимаешь руку на ближнего! Ты — порождение греха, Риддл! Твоя мать была блудницей, а отец — наверняка пьяным подонком, и ты несёшь в себе всю их скверну! Господь уже отметил тебя! Посмотри вокруг — бомбы падают из-за таких, как ты! Из-за твоего непокорного, дьявольского сердца! Она наклонилась ближе, и Элиза увидела, как исказилось её лицо — смесь отвращения и какого-то болезненного восторга. — Молись громче, ублюдок. Молись, пока тебя не раздавило вместе с этим приютом. Может, тогда твоя проклятая душа хоть немного очистится. А если нет — сгоришь заживо, как и полагается таким нечестивцам как ты! — Дейв! — резко выкрикнула женщина, и её голос эхом перекрыл монотонный гул сиротских голосов. Грузный мужчина в углу тут же подскочил со своего места, торопливо туша сигарету о подоконник. Когда он тяжёлой, переваливающейся походкой подошёл ближе, Элиза почувствовала, как от него повеяло удушливой смесью застарелого пота и резкого перегара. — Нужно преподать этому поганцу урок! Он совсем отбился от рук! Для него ничто слово Божье, — выплюнула надзирательница, указывая костлявым пальцем на Тома. — Запри его в подвале, пусть посидит, подумает. Помолится за души ушедших. Она медленно повернулась к замершему на полу мальчику и окинула его взглядом, полным глубокого отвращения. — Может, хоть тогда ты поймёшь, что смирение — это твой единственный путь к спасению, — процедила она, наклоняясь к нему так близко, что её пучок едва не коснулся его лица. — Господь не терпит гордецов. Я научу тебя уважать Его волю и тех, кто пытается очистить твою порочную душу от скверны. Дейв, не тратя времени на разговоры, шагнул к мальчику. Короткие, толстые пальцы мёртвой хваткой вцепились в худые плечи Тома. Резким, грубым рывком он дёрнул подростка на себя, заставляя его подняться на ноги, и с силой поволок по холодному полу в сторону тёмного коридора, ведущего к подвальным ступеням. — Нет! Нет… не надо, прошу! — внезапно взмолился Том, в его голосе впервые прорезался чистый, неконтролируемый детский ужас. Он отчаянно завыл, пытаясь упереться стоптанными ботинками о пол, его пальцы судорожно цеплялись за воздух, словно он пытался найти хоть какую-то опору.  Глубоко вдохнув едкий, пропитанный гарью воздух, Элиза устремилась следом. Сердце колотилось где-то в горле, ноги сами несли её вперёд, хотя разум кричал, что это всего лишь сон, всего лишь лихорадочный бред. Но всё вокруг было слишком настоящим. Она чувствовала запахи — тяжёлую сырость, смешанную с кровью, дымом и чем-то сладковато-гнилостным. Слышала каждый всхлип, каждый шорох одежды мальчишек, каждый тяжёлый удар собственного сердца. Детский страх и отчаяние висели в воздухе почти осязаемо, как густой туман. Дверь со скрипом распахнулась, открыв крутую лестницу, ведущую вниз, в чёрное чрево подвала. Элиза поспешила за ними, спускаясь по шатким ступеням, которые предательски стонали под ногами. Внизу царил полумрак. Лишь тусклый свет одной-единственной керосиновой лампы, подвешенной к низкому потолку, выхватывал из темноты страшную картину. В сыром, холодном помещении, на грязном каменном полу, были выложены ровные ряды маленьких тел. Десяток детей — самых разных возрастов, от семи до пятнадцати лет. Некоторые ещё сохраняли подобие человеческих очертаний, другие были чудовищно покорёжены. Разорванные взрывом конечности, размозжённые головы, неестественно вывернутые шеи. Кровь — уже подсохшая — заливала всё вокруг, смешиваясь с землёй, штукатуркой и обломками. Смрад стоял невыносимый: железистый, тяжёлый запах свежей крови, смешанный с вонью обугленной плоти. Мужчина без церемоний швырнул Тома прямо в центр этого кошмара. Тонкое тело мальчика упало среди мёртвых сокурсников, руки и колени окунулись в липкую кровь. Том инстинктивно дёрнулся, пытаясь подняться, но мужчина поставил тяжёлый ботинок ему на спину и с силой придавил обратно вниз. — Помолись как следует, Том, — басисто пробормотал он, демонстративно вытирая руки о свой пыльный, засаленный свитер. — Возможно, в скором времени смерть заберёт и тебя. Ведь таких нечестивых поганцев кара Божья настигает очень быстро. Он громко расхохотался и смех эхом отразился от сырых стен подвала. Мужчина развернулся и тяжело затопал вверх по деревянным ступенькам. Каждая доска протестующе скрипела под его весом. Дойдя до верха, он с грохотом захлопнул дверь. Раздался скрипучий, ржавый поворот ключа в замке — один оборот, второй, третий. Затем — удаляющиеся тяжёлые шаги, которые постепенно растворились в хаосе, доносившемся сверху. Тишина в подвале стала оглушительной. Том медленно поднялся на колени. Его руки и форма были перепачканы чужой кровью. Чёрные волосы прилипли ко лбу. Он смотрел на мёртвых детей вокруг — спокойно, слишком спокойно для подростка. Ни слёз, ни крика. Только в глубине тёмных глаз медленно разгоралось что-то холодное, острое и беспощадное. Пальцы его сжались в кулаки, а костяшки побелели. Элиза стояла в нескольких шагах, не в силах пошевелиться. Ужас сковал её тело. Она чувствовала, как липкий холод поднимается от пола по ногам, как в горле першит от густого, сладковатого запаха смерти. Ей хотелось закричать, броситься к Тому, вытащить его отсюда — но она знала, что не может. Это было не её время. Не её место. Она была лишь призраком в его прошлом. А где-то высоко над головой снова завыла сирена, и земля едва ощутимо дрогнула от очередного далёкого взрыва. Элиза, едва дыша от переполнявшего её ужаса, отвела взгляд от двери, в которой скрылся Дейв. Сердце глухо и надрывно стучало в груди. Пытаясь зацепиться за реальность этого пугающе достоверного сна, девушка осмотрелась по сторонам. В углу подвала стоял массивный деревянный стол. Элиза зыбкой тенью скользнула к нему. На забрызганной воском поверхности лежала толстая Библия в потрескавшемся переплёте, какой-то раскрытый журнал с пожелтевшими страницами приютского учёта и маленький, потрёпанный настольный календарь. Девушка наклонилась ближе, всматриваясь в чёткие типографские цифры, отпечатанные на верхнем листке. «29 декабря 1940 года». Внутри у неё всё похолодело. Элиза судорожно начала перебирать в памяти обрывки школьных уроков истории, и эта дата обожгла её сознание. Она знала, что происходило в этот день. Это была одна из самых страшных, разрушительных частей Блица — масштабной и беспощадной воздушной бомбардировки Лондона во время Второй мировой войны. День, который вошёл в хроники как «Второе великое лондонское пожарище». Память услужливо подбрасывала сухие, леденящие кровь исторические факты: именно в эту ночь 136 немецких бомбардировщиков сбросили на беззащитный город около ста тысяч зажигательных бомб. Они целились в самое сердце Лондона, вызвав невиданный, колоссальный огненный смерч, который уничтожал целые кварталы и заживо сжигал сотни людей, стирая с лица земли саму жизнь. Девушка судорожно вздохнула, прижимая ладонь к груди. Осознание реальности происходящего давило на неё многотонным прессом. Но следом за исторической справкой в её мыслях всплыл другой факт, куда более личный и болезненный. Через пару дней, тридцать первого декабря, у маленького Тома должно было быть день рождения. Будучи в стенах дома на площади Гриммо, Элиза часами сидела за архивными записями, досконально и по крупицам изучая всю известную информацию о Тёмном Лорде, пытаясь понять истоки его характера. И теперь мозаика его прошлого складывалась перед ней в самую уродливую и трагичную картину. На душе стало неимоверно, до крика больно. В груди разлилась удушающая тоска, смешанная с глубоким состраданием к тому испуганному подростку. Как, интересно, в тот год Риддл провёл свой четырнадцатый день рождения? Неужели среди этого безумия, грохота рушащихся зданий и воя сирен он просто сидел запертым в темноте, в окружении детских тел? Один, всеми забытый, в холодном подвале приюта, задыхаясь от дыма и прислушиваясь к каждому шороху? Почему же Дамблдор допустил такое? Вся та ненависть и жестокость, которую взрослый Воландеморт позже обрушит на мир, сейчас, в этом видении, обретала свои жуткие, глубокие корни, заставляя Элизу содрогаться от жалости к мальчику, у которого отняли даже право на надежду. Элиза медленно повернулась к Тому. Мальчик уже свернулся калачиком на холодном каменном полу у самой стены, пытаясь защититься от пронизывающего холода. Девушка тихо опустилась рядом с ним, всматриваясь в его бледное, испачканное сажей лицо. Его глаза были открыты, но взгляд был устремлён куда-то сквозь пространство, в абсолютную пустоту. Элиза слишком хорошо знала это выражение лица — в такие моменты, отгораживаясь от внешнего мира, Том блуждал в глубинах собственных мыслей, лихорадочно обдумывая произошедшие события и выстраивая свои жестокие планы. Ей до безумия, до щемящей тоски в сердце хотелось обнять его, прижать к себе и попытаться успокоить, защитить от этого ужаса. Но она могла лишь сидеть рядом, обхватив собственные колени. Девушка отчётливо чувствовала, как ледяной подвальный сквозняк заставляет её тело крупно дрожать и лишь теплые дорожки собственных слез жгли щёки, скапливаясь где-то на подбородке. Вдруг сознание сна мягко колыхнулось. Кто-то осторожно прикоснулся к её плечу, едва ощутимо ведя тёплыми пальцами по холодной, покрытой мурашками коже. В то же мгновение мрачное видение приюта начало стремительно растворяться, превращаясь в смазанное, серое пятно. Элиза с огромным трудом открыла глаза. Расфокусированный, затуманенный взгляд сначала уловил лишь тёмную, массивную фигуру, склонившуюся над ней в полумраке. Пару раз судорожно моргнув, девушка начала узнавать очертания комнаты. Кошмар отступил. Она снова находилась в спальне поместья, в постели Лорда, но её тело всё ещё продолжало бить в жестокой, изнуряющей лихорадке, а крупные капли пота медленно стекали со лба на подушку. Том сидел рядом с ней на самом краю матраса. Его длинные, тёплые пальцы едва уловимыми, почти невесомыми движениями поглаживали её по плечу, пытаясь унять непрекращающуюся дрожь. Он молча всматривался в её осунувшееся лицо омутом своих непроницаемо-чёрных глаз, и в глубине этого взгляда отчётливо читалось тревожное выражение. — Том… — едва слышно, одними сухими губами прохрипела девушка, силясь сфокусировать на нём ускользающий взгляд.  Голос прозвучал чуждо, затерявшись в тишине спальни. — Ты плакала, — тихо прошептал Риддл. Его пальцы, непривычно тёплые по сравнению с её ледяной, охваченной лихорадкой кожей, аккуратно зачесали назад намокшую от пота прядь волос, убирая её с бледного лица девушки. — Когда ты вернулся? — Элиза судорожно вздохнула, пытаясь привстать на локтях, чтобы сбросить с себя это давящее чувство беспомощности, но мышцы мгновенно отозвались острой болью. Сил не оказалось даже на это ничтожно малое движение, и она тяжело опустилась обратно на подушки. — Только что, — коротко ответил он, не отводя от неё пристального, изучающего взгляда. — И что дальше? — прохрипела Элиза, чувствуя, как сердце гулко, испуганной птицей забилось в грудной клетке, отдавая пульсацией в висках. Она неотрывно всматривалась в его точёное, словно высеченное из мрамора бледное лицо, в его тёмные глаза, выражающие в это мгновение странную, пугающую смесь — мягкость и абсолютную, несокрушимую сталь одновременно. Находясь под впечатлением от только что пережитого кошмара, Элиза с кристальной, леденящей чёткостью понимала: от того беззащитного, загнанного в угол мальчика из приюта Вула в этом человеке не осталось ровным счётом ничего. Каждая крупица слабости была выжжена в нём десятилетиями осознанной жестокости. Теперь перед ней сидел взрослый, пугающе сильный мужчина. Тот, кто подчинил себе и поработил всю магическую Британию, заставив содрогаться от страха каждого, кто слышал его имя. Он поставил на колени всё волшебное сообщество — от нищих лавочников до величайших магов современности. Человек, который не раз обманул и победил саму смерть, переписав законы природы под себя. Том Риддл всегда досконально знал, чего хочет, и методично, без тени сомнения шёл к своим ориентирам. Он двигался вперёд, хладнокровно перешагивая через горы трупов, через сломанные судьбы и чужие жизни. Его взор видел лишь конечную цель, и ради неё он был готов уничтожить всё на своём пути. Его когда-то израненное, а теперь окончательно закоченевшее сердце было попросту не способно на жалость или милосердие. И сейчас, глядя в эту тёмную бездну его глаз, Элиза понимала, что её судьба целиком и полностью находится в руках этого человека, и ритуал, который её ждёт, уже неизбежен. — О чём ты думаешь? — слегка прищурив глаза и склонив голову набок, тихо произнес Том. Его голос прозвучал мягко, но в этой мягкости крылась опасная, кошачья внимательность. — Что?.. — опешила Элиза, насилу вынырнув из вязкого омута собственных гнетущих размышлений. Мысли путались, тяжелая лихорадка мешала соображать, и внезапный вопрос застал её врасплох. Уголки губ Риддла хищно поползли вверх, обозначая холодную, торжествующую усмешку. Не разрывая зрительного контакта, он медленно подался вперёд и опустил ладони на подушку по обе стороны от лица девушки, фактически отрезая ей любой путь к отступлению, замыкая в пространстве между своим телом и матрасом. — Боишься меня? — прошептал он, склоняясь к самому её лицу так близко, что она могла разглядеть каждую идеальную черту его бледной кожи. Его чёрные, как грозовое небо, глаза немигающим, гипнотическим взглядом впились в её широко распахнутые синие. Элиза судорожно, тяжело вздохнула от этой внезапной, удушающей близости. Всё её ослабевшее тело в один миг напряглось, словно натянутая до предела струна, готовая вот-вот лопнуть. Сердце совершило бешеный кувырок и замерло где-то в горле — она не могла выдавить из себя ни единого слова, заворожённая этой опасной силой. — Знаю, что боишься, — шепотом выдохнул Том в самые её губы, ловя её рваное, горячее дыхание. Он плавно перевёл движение, наклоняясь к её уху, жадно, глубоко вдыхая тонкий запах её волос. — И знаешь, что я тебе скажу? — его голос стал ещё тише, превращаясь в едва различимый, вибрирующий рокот. — Это чувство пьянит сильнее, чем самое крепкое огневиски… Твой страх передо мной — лучшее из всех признаний. Щекотка от его слов, опаляющих чувствительную кожу шеи, мгновенно разлилась колючими, ледяными мурашками по всему телу девушки. Его запах — сложный, глубокий аромат озона после сильной грозы, влажного лесного мха и дорогой древесины — окутал её невидимым, плотным облаком, действуя словно гипноз. Разум окончательно капитулировал перед этой осязаемой близостью. — А когда всё закончится, и ты станешь окончательно моей… я покажу тебе, что такое настоящая тьма, — выдохнул он, едва ощутимо касаясь носом её щеки и медленно, мучительно неторопливо спускаясь ниже, к беззащитно открытой шее девушки. — Ты почувствуешь, чего тебе стоило бояться на самом деле... И как финальный аккорд этого обещания, Элиза почувствовала легкий, невесомый, но обжигающий поцелуй на своей шее — прямо там, где под тонкой кожей испуганно и часто билась пульсирующая венка.  Том медленно поднялся с постели и, сцепив руки за спиной, неторопливым, размеренным шагом подошёл к высокому окну. Он застыл на месте, по-прежнему сохраняя безупречную осанку, и принялся безмолвно всматриваться в угасающий за горизонтом закат. Багровые лучи уходящего солнца лениво скользили по стеклу, а темнеющие верхушки деревьев едва заметно, словно в такт какому-то мрачному ритму, покачивались от порывов вечернего ветра. Элиза непонимающе и тяжело переваривала услышанное. Её воспалённый лихорадкой мозг, изнурённый часами бреда и кошмаров, наотрез отказывался работать и выстраивать логические цепочки. — Том… я не понимаю, что ты… — растерянно начала было она, силясь удержать ускользающую мысль. — Тебе придётся вместить в себя куда больше силы и стать подобной мне, — ровным, леденящим тоном произнёс Риддл, плавно оборачиваясь к ней. В его негромких словах сквозила такая железная, абсолютная решимость, которая не допускала даже мысли о возражениях. — Прости, что? — в ошеломлении воскликнула Элиза. Отголосок внезапного страха и шока подействовал как мощный укол адреналина. На мгновение преодолев сковавшую конечности слабость, девушка рванулась из последних сил вверх. Ей чудом удалось принять вертикальное положение и тяжело опереться спиной о деревянное изголовье кровати. Грудь высоко и рвано вздымалась от этого резкого движения. — Это единственный способ, — хладнокровно ответил Риддл, продолжая буравить её своим тёмным, немигающим взглядом. — Иначе ты просто умрёшь. Твоё человеческое тело истощено и не справляется. Но мы бы не хотели этого, ведь так? — Мы?! По-моему, всё это время ты только этого и хотел! — в исступлении пробормотала девушка, вцепляясь пальцами в складки одеяла. Том бросил на неё короткий, снисходительный взгляд, каким взрослые обычно одаривают лепет неразумного, капризного ребёнка. — Побереги силы для сегодняшней ночи, а не трать их на пустые препирательства, Элиза, — сухо оборвал он. — И что же сегодня ночью со мной будет? — потерянно и тихо пробормотала девушка, чувствуя, как адреналиновая вспышка угасает, вновь уступая место давящей слабости. — Я отдам тебе часть себя. Своей силы. А дальше я научу тебя, как с ней взаимодействовать и как её контролировать, — абсолютно ровным, будничным голосом произнёс Риддл. Он неспешно отошёл от окна, пересёк комнату и опустился в глубокое кресло у камина. Его поза была подчёркнуто расслабленной, словно он обсуждал не кощунственный тёмный ритуал, а рядовой отчёт Пожирателей смерти. — С чего бы вдруг? И вообще… какого хрена, Том? Ты так пошутить со мной решил перед концом? Если это твоя очередная издевка, то… — Элиза, — негромко фыркнул в короткой усмешке Том, слегка подавшись вперёд и на мгновение обнажая ровный, белоснежный ряд зубов. В его глазах вспыхнул опасный, насмешливый огонёк. — Если бы я действительно хотел пошутить или поиздеваться над тобой, я бы выбрал куда более изощрённый и бесконтактный метод. И уж поверь, он бы точно не касался напрямую меня, моей собственной магии и моих личных ресурсов. Он замолчал, и эта звенящая, тяжёлая тишина в спальне поместья стала осязаемым подтверждением того, что грядущая ночь изменит абсолютно всё. — А если я не хочу?! — вспыхнула девушка, в её осипшем голосе впервые за долгое время прорезался прежний, отчаянный протест. — А чего ты хочешь? — тут же впился в неё немигающим взглядом Том. Его глаза опасно сузились, фиксируя каждое мимолётное изменение на её лице. — Честно тебе ответить? Хочу домой! — на одном дыхании, почти захлебываясь словами, выпалила Элиза, нервным жестом убирая выбившуюся мокрую прядь волос со лба. — В свою прежнюю, нормальную жизнь! Хочу, чтобы всё это оказалось обычным, затянувшимся кошмаром, про который я вскоре забуду, как только проснусь! — Это невозможно, — ледяным, отрезвляющим тоном отчеканил Риддл, даже не шелохнувшись. — Это стало невозможным в тот самый момент, когда ты стала сосудом. И здесь у тебя нет выбора, Элиза. Перед тобой только два пути: смерть или сила. Но этот выбор я радушно сделал за тебя. Он неторопливо налил в тяжёлый стакан порцию янтарного огневиски. — Теперь ты возомнил себя моим спасителем и считаешь, что я горю желанием стать подобной тебе?! Ни черта подобного, Том! — её голос сорвался на надрывный шёпот. — Ты месяцами держал меня здесь в заперти, готовя к смерти! Я даже уже свыклась с этой мыслью, я ждала её как избавления! Но теперь ты заявляешь, что я должна стать волшебницей и делать то, что тебе удобно?! Я ещё раз спрашиваю: какого хрена?! — Удобно? — Риддл лёгким, ленивым движением руки покрутил бокал. Кубики льда с едва уловимым, чистым звуком звякнули о хрустальные стенки. — Интересные у тебя понятия об удобстве. А главное — твои мотивы… которые в данный момент строятся не на том, что действительно важно для твоего выживания, а на глупых, неуместных обидах. — Что?! Вот так ты, значит, считаешь? Что мне не на что обижаться, и всё это — просто глупая истерия?! Гнев Элизы был практически осязаем в пространстве спальни, несмотря на сковавшую её тело физическую слабость. Щёки лихорадочно полыхали, а пальцы до белых суставов впились в ткань одеяла. — Лучше бы ты в таком случае вообще меня не спасал от Эйвери! Лучше бы просто сейчас закончил этот чёртов ритуал так, как и планировал изначально! Элиза сама толком не понимала, зачем кричала ему всё это в лицо. Ей было до безумия, до дрожи страшно, но ещё сильнее внутри жгла удушающая, ядовитая обида. За то, что Риддл раз за разом, безжалостно и эгоистично, перекраивал её реальность. Каждый раз он единолично выставлял новые условия на её жизнь, ломал её через колено, и каждый раз ей приходилось ломать себя, чтобы подстроиться под его правила. В сущности, в этом не было ничего удивительного или выходящего за рамки, когда речь шла о самом Тёмном Лорде. Этот человек одним едва заметным движением пальцев мог оборвать её жизнь, даже не заметив этого. Кому, как не ему, диктовать условия? В конце концов, она была здесь всего лишь бесправной пленницей. Логика кричала об этом, но сердце, которое уже слишком давно отказывалось воспринимать этого человека просто как бездушное воплощение тьмы, сердце, которое видело в нём сложного, пугающего, но глубокого мужчину — оно не хотело покорно гнуться. Её природные упрямство и вспыльчивость каждый раз вставали на дыбы, стоило делу коснуться Риддла. Чисто женская, нерациональная обида кипела внутри, затмевая инстинкт самосохранения. К тому же её до паники ужасало то, что он уготовил ей на этот раз. Возможно, любая другая магла на её месте прыгала бы от восторга и задыхалась от счастья, если бы сам Воландеморт предложил ей стать частью магического мира и обрести силу. Но Элизу это пугало до оцепенения. Ей было невероятно интересно читать древние учебники, изучать теорию, наблюдать за чудесами со стороны — но обладать этим самой? Нести в себе дикую, тёмную силу, которую ещё нужно было научиться подчинять и контролировать, чтобы не сойти с ума?  Да, ей было страшно… в этот момент особенно. Но слова уже сорвались с её губ. Упоминание Эйвери — всего лишь отчаянная, глупая попытка уколоть его в ответ, — повисло в воздухе тяжёлым грузом. Глаза Риддла вспыхнули алым пламенем. Хищным багрянцем, который Элиза видела лишь в моменты, когда его тьма вырывалась наружу без остатка. Он со стуком опустил стакан с огневиски на низкий столик — так резко, что хрустальное стекло жалобно зазвенело, едва не разлетевшись вдребезги. Жидкость внутри плеснулась, несколько капель упали на полированное дерево, оставив тёмные следы. В следующее мгновение он уже стоял перед ней. Движение было настолько быстрым, что Элиза не успела даже отшатнуться. Том возник прямо перед её лицом — высокий, напряжённый, окутанный холодной, удушающей аурой. Его пальцы железной хваткой сомкнулись вокруг её запястий, и с резкой силой он прижал её к спинке кровати. Лопатки девушки больно ударились о твёрдую поверхность, воздух вырвался из лёгких коротким, прерывистым выдохом. — Этого ты, значит, хотела?! — голос его был стальным, режущим, словно скальпель, которым он привык вскрывать чужие души. Каждое слово впивалось в неё остро и безжалостно. — Чтобы этот мерзкий выродок Эйвери трахнул тебя словно дешёвую шлюху?! Тебе бы это понравилось?! Он наклонился ещё ближе, так что она чувствовала жар его дыхания на своей коже. Алые глаза горели прямо перед её лицом, зрачки сузились в тонкие, хищные щели. — Возможно, рациональнее было бы отдать тебя моим Пожирателям, — продолжал он низким, рычащим тоном, в котором клокотала ярость и презрение. — Чтобы они пустили тебя по кругу, как последнюю подстилку. А потом изрезать тебя клинком, завершая ритуал. До тех пор, пока твоё тело не истечёт кровью на холодном камне. Тебе бы этого хотелось?! С этими словами Том резко встряхнул её за запястья — так сильно, что голова Элизы мотнулась из стороны в сторону, а зубы клацнули. Его лицо исказилось от отвращения, будто перед ним действительно стоял не человек, а мерзкий, ползучий тролль, покрытый слизью. Губы скривились, обнажая зубы в хищном оскале. Элиза замерла в исступлении. Горло сжалось так, что она не могла выдавить из себя ни звука. Сердце бешено колотилось, кровь шумела в ушах. Она мысленно корила себя за нелепый, отчаянный выпад. Упоминание Эйвери в таком ключе действительно было лишним. Она знала, насколько Том ревнив к своей власти над ней, насколько он презирает даже намёк на то, что кто-то другой может прикоснуться к тому, что он считает своим. Том смотрел на неё ещё несколько долгих, тяжёлых секунд, будто решая, стоит ли разорвать её прямо здесь и сейчас. Потом с резким, презрительным рывком отпустил её руки и оттолкнул от себя. Элиза пошатнулась, инстинктивно обхватывая запястья ладонями — на коже уже проступали красные следы от его пальцев. Он отступил на шаг назад, грудь его рвано вздымалась. Сделав глубокий вдох и не отрывая от замершей на постели девушки своего тяжёлого взгляда, он произнёс леденящим стальным тоном: — К полуночи будь готова. Тебе помогут собраться и прийти в себя. На этих словах Риддл резко развернулся, его мантия взметнулась черным крылом, и он стремительно покинул спальню. Дверь за ним захлопнулась с такой оглушительной силой, что хрустальные подвески на люстре испуганно зазвенели, а Элизе показалось, будто потолок вот-вот рухнет ей на голову. В комнате воцарилась звенящая тишина,нарушаемая лишь её собственным прерывистым дыханием.  Что ж, выводить Тёмного Лорда из себя ей удавалось прекрасно — можно сказать, она отточила этот навык до искусного автоматизма, сама каждый раз поражаясь собственной вспыльчивости и безрассудству. Элиза нервно прикусила губу, чувствуя, как внутри всё сжимается от осознания того, по какому тонкому льду она только что прошла.  Мысли хаотично сменяли друг друга, заставляя заново перебирать в памяти последние события, а щемящее, удушливое чувство в груди заклокотало в безумном, тягучем ритме. Она до сих пор не могла до конца расшифровать его реакцию. Был ли этот яростный взрыв признаком того, что он действительно способен на такую жестокость по отношению к ней, или же это был безумный, собственнический и ревностный выпад мужчины, чьё эго задели за живое? Элизе до тошноты не хотелось даже на секунду допускать мысли о том, что мог сделать с ней Эйвери. В самой глубине души, запрятав обиду поглубже, она была бесконечно благодарна Тому за то, что он вырвал её из того ада и защитил от омерзительного кошмара, который едва не воплотился в реальность. Но новые реалии, которые как снег на голову свалились на неё прямо сейчас, пугали не меньше. Её снова, без её согласия, швырнули в неизвестность. Что со всем этим делать и как реагировать на заявление Риддла, в голове просто не укладывалось. Да и что, в сущности, ей оставалось? В этом доме её желания никогда не имели веса. К тому же, перед ней вставал чисто логический, пугающий вопрос: как такое вообще возможно? Сделать из магла волшебника, пробудить магическое ядро там, где его никогда не было… Возможно, Элиза прочла недостаточно сложной литературы из библиотеки, чтобы познать тонкости столь древних ритуалов. Но внутреннее чутьё, обострившееся до предела, настойчиво подсказывало: то, что задумал Том, было чем-то из ряда вон выходящим, запретным и противоестественным даже для этого, наполненного чудесами мира. И главный вопрос, который тяжёлым камнем осел на сердце, не давал ей покоя: чего эта безумная прихоть будет стоить самому Риддлу?