Глава 6

      Очередное утро началось в Хастинапуре. Солнце, уже поднявшееся над восточными башнями дворца, щедро заливало светом внутренние дворы, сады и переходы; лёгкий ветерок доносил с кухни запах свежеиспечённых лепёшек. Пандавы только что позавтракали в своих гостевых покоях. Бхима, как обычно, съел за троих, Арджуна ограничился фруктами и водой, близнецы лениво перебрасывались шутками и виноградинами, а Юдхиштхира уже разложил на низком столике несколько свитков и строил планы на день, задумчиво что-то рассматривая. Арджуна что-то спросил у него, но старший брат только серьёзно кивнул, и небольшая морщинка между его бровей стала чуть глубже. До отъезда завтра утром ему хотелось успеть завершить все дела: подписать ещё кое-какие бумаги с Дурьодханой, который внезапно решил пойти на контакт, и нельзя было упускать такую возможность, навестить старого учителя Крипу, заглянуть в храм Шивы у южных ворот…       Именно в этот момент в дверь негромко, но настойчиво постучали. Дхармараджа почти незаметно напрягся, но братья, знавшие его с детства, конечно же, заметили это и тоже насторожились, не зная, чего ожидать от нового дня в Хастинапуре.       — Войдите! — отозвался Юдхиштхира, откладывая свиток и выпрямляясь. Честно говоря, он понемногу начинал уставать.       Дверь отворилась, и на пороге возникли, кто бы сомневался, Улука и Врика, но выглядели они… как-то иначе. Сегодня оба сияли, как начищенные медные тазы. Улука был одет в светло-зелёный дхоти с серебряной каймой, а у Врики было точно такое же, но кремовое с золотым шитьём. Их волосы были аккуратно и тщательно уложены, а на лицах красовались широкие и полные энтузиазма улыбки. Очевидно, пришли с новыми безумными идеями. Улука первым шагнул вперёд, низко и почтительно кланяясь, хотя доля артистизма заставляла задуматься, что это долго репетировалось перед зеркалом.       — О, великий царь Индрапрастхи! О, светоч справедливости и мудрости! — начал он так, словно обращался не к гостю, а к самому Индре, спустившемуся с небес. — Не окажете ли нам честь? Позвольте сопроводить вас по городу! Мы покажем вам живой и дышащий Хастинапур!       — Не парадный, каким его видят послы и чужеземные гости, — встрял Врика, чтобы вся слава не досталась брату. — Не тот Хастинапур, что показывают на официальных приёмах, а самый настоящий. С его тайными уголками, о которых даже не все знают.       Юдхиштхира, который только что размышлял о скучных бюрократических делах, стремительно изменился в лице, а на его губах появилась одна из самых тёплых улыбок. Лицо, в свою очередь, озарилось такой искренней радостью, что Улука и Врика на мгновение почувствовали укол совести, который, впрочем, тут же был подавлен мыслью о грядущем успехе.       — Благородные сыновья Шакуни, — Юдхиштхира поднялся со своего места и отложил свитки в сторону. — Надо же, вы снова думаете о нас и вновь заботитесь о нашем досуге. Вы не перестаёте нас удивлять! Конечно, мы с радостью примем ваше предложение. Какие тут могут быть сомнения?       Он повернулся в глубину комнаты, где остальные Пандавы как раз неспешно допивали утренний чай, и крикнул:       — Братья! Собирайтесь! Улука и Врика покажут нам город! Мы идём смотреть настоящий Хастинапур!       Из глубины покоев донеслось недовольное ворчание. Кажется, это был Бхима, который только-только устроился поудобнее после плотного завтрака и совершенно не горел желанием куда-то идти. Затем послышался тяжёлый вздох Арджуны и приглушённый смех близнецов, но вслух возражать никто не стал: за эти дни братья привыкли к тому, что Юдхиштхира принимал приглашения Улуки и Врики с энтузиазмом, совершенно не соответствующим их истинным намерениям. Зато Пандавы догадались, что и это, вероятно, приведёт к чему-нибудь такому же интересному, как и всё, что сыновья Шакуни придумывали до этого. И никто не стал говорить им, что сыновья Панду знали Хастинапур так же хорошо, как и Индрапрастху, так как, вопреки их заблуждениям, никогда не сидели с утра до ночи во дворце.       Всего через полчаса небольшой отряд двинулся в путь. Они вышли из дворца через боковые ворота и направились в сторону города. Возглавляли шествие Улука и Врика, которые бодро шагали вперёд и по очереди размахивали руками, указывая на достопримечательности, и так известные Пандавам, продолжавшим тактично молчать. Сразу за ними шёл Юдхиштхира, который впитывал каждое слово с таким вниманием, словно получал откровения свыше, хотя, как и братья, вряд ли услышал для себя что-то по-настоящему новое. Он то и дело кивал, а иногда что-то тихо записывал на восковой табличке, которую прихватил с собой. Арджуна как-то попытался заглянуть ему через плечо, чтобы подглядеть, но брат мягко, хоть и настойчиво, отодвинул его локтем. Раз ничего не удалось, то теперь Партха просто лениво поглядывал по сторонам с лёгким интересом человека, видавшего дворцы богов и потому не склонного впечатляться обычной архитектурой, но всё же находящего в прогулке определённое удовольствие для поддержки физической формы и здоровья.       Следом за ними двигался Бхима. Ему, в отличие от старшего брата и Арджуны, было откровенно скучно, и он не понимал, зачем вообще нужно было тратить время, смотря на дома и храмы. Впрочем, Бхима очень быстро компенсировал это тем, что у первого же уличного торговца купил огромную лепёшку с пряной начинкой и теперь энергично жевал её, разбрасывая крошки по мостовой.       Замыкали царственную процессию Накула и Сахадева. Они периодически загадочно переглядывались, уже ожидая нового шоу, а Накула то и дело наклонялся к уху Сахадевы и что-то шептал, после чего оба закусывали губы и делали вид, что с огромным интересом рассматривают облака в чистом небе, хотя на самом деле больше следили за сыновьями Шакуни.       — А это, дорогие гости, — с гордостью сказал Улука, останавливаясь перед величественным зданием, — главный храм Хастинапура. Ему… пятьсот лет! Пять веков! Вы только вдумайтесь в эту цифру! Здесь молились ещё наши прадеды, прадеды наших прадедов, и даже прадеды тех, чьи имена уже стёрлись из памяти!       Он широким жестом обвёл фасад храма, где искусная каменная резьба изображала слонов, лотосы и танцующих апсар. В утреннем свете камень казался золотистым, и весь храм словно парил над площадью. Юдхиштхира буквально застыл, запрокинув голову и разглядывая монументальное сооружение. Его губы слегка шевелились, и он то ли молился, то ли пытался запомнить каждую деталь.       — Какая древность… — прошептал он благоговейно, и его голос дрогнул. — Подумать только — пятьсот лет! Сколько поколений приходило сюда со своими молитвами… Эти стены пропитаны историей и верой. Это здание — живой свидетель прошедших эпох.       Врика стоял чуть поодаль и нервно переминался с ноги на ногу: храмы его никогда не интересовали, а план требовал двигаться дальше, пока Юдхиштхира не решил, что им было необходимо зайти внутрь и потратить не меньше часа на молитву. Этого в программе вообще не было, поэтому он бесцеремонно перебил Дхармараджу, который собирался сказать что-то ещё, после чего гостеприимно улыбнулся, чтобы немного сгладить свою бестактность:       — Да-да, храм прекрасен, махараджа, — кивнул он, полностью соглашаясь, — но поверьте, это только начало, потому что теперь мы с братом покажем вам кое-что особенное. То, что никогда не показывают обычным гостям, но вы ведь наши дорогие родственники, поэтому обязаны удостоиться такой чести. Мы показываем это только тем, кого по-настоящему уважаем.       Он повёл Пандавов дальше и вскоре свернул в узкий проход между двумя высокими домами. Там было настолько мало пространства, что двоим взрослым мужчинам пришлось бы протискиваться боком. Улука, следуя за братом, довольно хмыкнул, чувствуя, что план работал точь-в-точь, как они и обсуждали. Они вчера полночи изучали карту города, выбирая самый грязный и позорный переулок во всём Хастинапуре. Все эти старания не могли пропасть даром.       Проход был узким настолько, что небо над головой превращалось в тонкую голубую полоску, а под расшитыми сандалиями здесь хлюпала какая-то жижа неопределённого цвета, в которой плавали огрызки, тряпки и что-то такое, о чём лучше было не задумываться. Воздух тут был настолько плотным и насыщенным ароматами гниющих отходов, что дышать иногда становилось до тошноты неприятно. И место также считалось частью Хастинапура, находясь совсем рядом с его знаменитым рынком. Сюда, само собой, торговцы никогда не заходили, а проживающие тут едва ли могли позволить себе выйти в более богатые районы города.       Стены домов, сложенные из грубого камня, повсюду покрывала плесень, чёрная и зеленоватая. Накула, видя это, заметно передёрнул плечами, стараясь держаться подальше от самых заросших участков, чтобы случайно не коснуться их своей дорогой одеждой того самого небесно-голубого цвета, какой оттенок сыновья Шакуни видели вчера в одной из лавок. Арджуна, шагавший прямо перед ним, презрительно скривился и переглянулся с Бхимой, которого, разумеется, вид плесени не особо отпугнул от еды, но довольным такими видами тот всё равно явно не был. Да и беспокоились они скорее за старшего брата, царя, который не должен был находиться в таких злачных и небезопасных для него местах. Юдхиштхира настоял на отсутствии оружия, поэтому четыре младших брата настороженно смотрели по сторонам, понимая, что в таких районах люди часто очень недружелюбно относились к представителям высшей власти. Маловероятно, что и Дурьодхана, проживая в Хастинапуре постоянно, был тут завсегдатаем, как и Карна, который хоть и вырос на улице, но был из семьи сут, которым полагались районы и дома куда чище. Тем более, Адиратха, его отец, был возницей самого Бхишмы. Здесь же, по большей части, проживали те, кого сильно потрепала жизнь, и среди них было куда больше разорившихся торговцев и ремесленников, чем тех неприкасаемых, которым даже тут не всегда находился угол.       В какой-то момент где-то впереди уже послышалось низкое утробное рычание, обещавшее крупные неприятности тем, кто встанет на пути и не предложит взамен ничего, кроме себя. Врика остановился посреди переулка, широко развёл руки, словно радушный хозяин, приглашающий гостей в пиршественный зал, и произнёс с той особой интонацией, которую обычно приберегают для самых торжественных моментов:       — Вот она — изнанка столицы! Здесь живут простые люди, здесь кипит настоящая жизнь, не приукрашенная дворцовым этикетом. Мы хотели, чтобы вы увидели всё без знаменитой позолоты, ведь таким Хастинапур не видят ни послы, ни цари. Сейчас это только для вас!       Юдхиштхира остановился. Он, махараджа хоть и молодого, но уже безмерно богатого царства, стоял посреди грязи переулка, в окружении плесени и мусора, медленно оглядывая грязные стены, мутные лужи, облезлых кошек, жавшихся по углам, и бельё, развешенное прямо над головой. Дхармараджа осматривался так, словно перед ним была не помойка, а величайшее произведение искусства. Впрочем, Юдхиштхира был научен опытом видеть ценность в чём угодно, так как никогда нельзя было предсказать, куда заведёт и что сделает с тобой жизнь. На его лице появилось выражение, которого Улука с Врикой никак не ожидали. Это было не отвращение, не брезгливость и уж точно не желание поскорее убраться отсюда. Это был… практически восторг.       — Какая красота… — выдохнул Юдхиштхира.       — Что? — переспросил Улука, поперхнувшись воздухом, и ему показалось, что он ослышался.       — Это же в самом деле настоящая жизнь, — продолжал Юдхиштхира, уже привычно воодушевлённо повышая голос с каждым словом. — Посмотрите вокруг: эти не носят масок и не притворяются теми, кем не являются. Они просто живут в заботах и ежедневной борьбе за существование. Грязь под ногами — это свидетельство их тяжёлого ежедневного труда. Вы понимаете, что сделали, благородные сыновья Шакуни? Вы подарили нам не просто экскурсию или прогулку по городу, а прозрение!       — Про… прозрение? — моргнул Врика, ничего не понимая, но ощущая, что земля уже готовилась уйти из-под ног.       — Именно оно! — Юдхиштхира обвёл переулок глазами. — Мы живём в роскоши во дворцах и почти никогда не видим, как живёт простой народ. Мы подписываем указы, не понимая, кого они касаются, мы едим с золотых тарелок и не знаем, что где-то здесь, в двух шагах от дворца, люди голодают. А вы показали нам жизнь такой, какая она есть, и это самый ценный подарок из всех, что мы получали за эти дни! Дороже коней, дороже кровати — дороже всего!       Улука открыл рот, чтобы что-то возразить, хотя это было бы бесполезно, но из подворотни стремительно выскочила огромная серая крыса. Она была размером с небольшую кошку, к тому же, весьма упитанная, так как хорошо жирела на помойных отбросах. Крыса деловито пробежала прямо по ноге Улуки, оставив на его светлом дхоти и сандалии грязный след, перепрыгнула через лужу и скрылась в груде мусора у противоположной стены.       — Ай! Крыса! — взвизгнул Улука, тут же брезгливо отряхивая штанину. — Какая мерзость! Она пробежала по мне, как будто я дорога!       — Вы вообще видели эту крысу?! — Юдхиштхира проследил за ней взглядом, полным искреннего интереса. — Какая крупная и упитанная! Да ещё и с такой гладкой шерстью. Это значит, что в этом переулке есть чем питаться, что экосистема здорова, и что пищевая цепочка функционирует исправно. В Индрапрастхе мы такую здоровую крысу охраняли бы государственным указом, чтобы никто не посмел сделать ей ничего плохого.       Дхармараджа повернулся к братьям, а Бхима, который до этого момента всё ещё уныло жевал лепёшку и разглядывал стены с откровенной скукой, вдруг оживился. Его глаза внезапно загорелись гастрономическим интересом, а растерянные взгляды Улуки и Врики только подлили масла в огонь.       — А крысу можно съесть? — спросил он, переставая жевать и с наслаждением наблюдая за побледневшими лицами сыновей Шакуни. — Я всё ещё голодный. Лепёшка была маленькая.       — Брат! Что ты говоришь? — Юдхиштхира посмотрел на него с мягким укором, как будто был отцом, объясняющим ребёнку, почему нельзя есть песок. — Это же почти священное животное! Эта крыса такой же обитатель Хастинапура, как и все мы, поэтому она имеет право на существование не меньше, чем любой местный житель.       — Если он сейчас скажет, что эта крыса посланник богов, то я немедленно уйду в аскеты, — тихо шепнул Арджуна близнецам, хотя всё время до этого старался сохранять невозмутимость. — Брошу Гандиву, надену оранжевые одежды и уйду в Гималаи на тринадцать лет минимум.       — Поздно, дорогой брат, — ответил Накула, весело хмыкнув. — Ты разве не видишь? Он уже в раю грязи, крыс и плесени. Как и мы, хотя ещё не осознали этого.       Улука и Врика, которые уже начали подозревать, что и этот день благополучно пережить всё-таки не смогут, двинулись дальше по переулку. Грязь всё так же отвратительно хлюпала под ногами, а земля здесь, судя по всему, вообще никогда не просыхала, даже несмотря на жаркий климат. Запах тоже становился всё насыщеннее: к аромату гниющих отходов добавилась вонь застоявшейся воды, кошачьей мочи и чего-то такого, от чего даже у Бхимы на мгновение перехватило дыхание.       И тут, словно специально дождавшись самого подходящего момента, из-за угла вывернула свора собак. Их было штук шесть или семь. Все, как на подбор, были грязными, тощими, с рёбрами, проступающими сквозь шкуру, и глазами, злобно горящими голодным огнём. Они в одно мгновение окружили процессию, перегородив переулок со всех сторон, то есть спереди и сзади. Вожак, огромный серый пёс с рваным ухом и шрамами на морде, выступил вперёд и издал утробное рычание, от которого у любого нормального человека кровь стыла в жилах. Остальные псы подхватили, также залаяв и оскалив жёлтые клыки.       Сердце Улуки от страха сначала ушло в пятки от неожиданности, но потом подпрыгнуло до горла от радости. Он повернулся к Пандавам, стараясь скрыть восторг за маской лёгкого испуга, и произнёс с чуть снисходительной интонацией:       — А вот и местные обитатели! Не пугайтесь, они очень дружелюбные, если знать к ним подход! Просто нужно… э-э-э… не делать резких движений…       Собаки, точно никогда не слышавшие таких рекомендаций в свой адрес, продолжали рычать, подбираясь ближе. Какая-то особо ретивая и вовсе подбежала к Бхиме, цапнув его за край дхоти, но Бхима уже машинально засучил рукава, готовясь к созданию крупных разрушений. Арджуна потянулся к спрятанному кинжалу, который, по счастью, всегда носил с собой, а экскурсия и приказ брата вынудили его только Гандиву оставить под замком. Накула инстинктивно спрятался за Сахадеву, хотя спокойно мог дать отпор любому врагу не хуже старших братьев, а Сахадева вздохнул и приготовился к худшему.       Пока все инстинктивно попытались отойти подальше от злых псов, Юдхиштхира шагнул вперёд, и никто не успел ни окликнуть его, ни остановить. Он просто вышел из-за спин братьев, которые были готовы защищать его до последней капли крови, и спокойно подошёл к тому самому вожаку с рваным ухом. Царь Индрапрастхи выглядел так, словно шёл на очередной дипломатический совет, а не навстречу своре голодных собак. Он остановился перед вожаком и опустился перед ним на корточки, не обращая внимания на грязь и свою испачканную самую лучшую одежду. Юдхиштхира без страха заглянул ему в глаза, и все псы дружно замерли, их рычание стихло. Обычно всегда говорили, что нельзя смотреть собаке в глаза, чтобы не спровоцировать её, но тут что-то явно работало вообще не так.       — Здравствуй, брат, — мягко и тепло произнёс Юдхиштхира, будто встретил старого друга после долгой разлуки. — Ты охраняешь этот переулок? Ты заботишься о своей стае и следишь, чтобы никто не причинил им зла?       Пёс замер. Он смотрел на человека, который сидел перед ним в грязи и говорил, как с равным, а не как с животным или угрозой. Его уши, прижатые к голове, медленно поднялись. Хвост, опущенный и напряжённый, дёрнулся.       — Не бойся, — продолжил Юдхиштхира и медленно протянул к собаке руку раскрытой ладонью вверх. — Мы не враги. Мы просто гости, которые пришли с миром. Клянусь, мы не причиним вреда ни тебе, ни твоим родным.       Немного поразмыслив, пёс наклонил голову, осторожно сделал шаг вперёд и понюхал протянутую руку. Юдхиштхира не шевелился, позволяя зверю изучать себя, пока братья и сыновья Шакуни позади него затаили дыхание. Пёс долго принюхивался, а потом неуверенно лизнул его пальцы. И после этого его хвост внезапно завилял. Сначала это было почти робко, потом всё быстрее, пока он не превратился в размытое пятно. Движение, которое зверь за годы жизни на улице успел забыть.       Остальные собаки, глядя на своего вожака, тоже успокоились. Рычание сменилось поскуливанием, оскаленные клыки спрятались. Через минуту вся свора уже не рычала, а крутилась вокруг Юдхиштхиры, подставляя спины для почёсывания, тыкаясь мокрыми носами в его ладони и явно выпрашивая ласку.       — Какие замечательные псы, — Юдхиштхира гладил одну собаку, потом другую, потом третью, даже не замечая грязь, которая уже насквозь пропитала его дхоти. — Преданные, смелые. Посмотрите, какие они сильные, хоть и живут здесь. Они не сломались и не одичали окончательно, а сохранили способность доверять. Они поняли, что мы пришли с добром и не станем причинять им боль, как это часто делают другие люди.       Улука и Врика стояли в стороне, вжавшись спинами в покрытую плесенью стену, и их рты были открыты. Они ожидали, что собаки разорвут Пандавов на части. Ну, или хотя бы покусают. Ну, или хотя бы сильно напугают, чтобы опозорить их на весь город. Вместо этого собаки виляли хвостами, как щенки, и выпрашивали ласку у человека, который пять минут назад был для них чужаком.       — Он их загипнотизировал, — прошептал Врика, не в силах оторвать глаз от этого зрелища. - Это единственное объяснение. Он владеет либо гипнозом, либо магией, либо…       — Он с ними разговаривал, — таким же шёпотом ответил Улука, чьи глаза напоминали две монеты. — Как… Как с людьми.       — Но собаки не понимают человеческий язык, — возразил Врика, хотя в его голосе уже не было уверенности после того, что они только что увидели своими глазами.       — Эти поняли, — буркнул Улука, и в его голосе прозвучала обречённость. — Они все понимают. Кабан, кошки, даже та проклятая крыса. Не они не понимают, а мы.       Они переглянулись, осознавая, что законы мироздания работали против них и как-то неправильно. В этот момент одна из собак внезапно отделилась от стаи и осторожно подошла к Улуке, вроде как, не проявляя агрессии, а затем ткнулась мокрым носом ему в ногу. Теперь в том же месте, где по-прежнему красовался грязный след от крысы, было ещё и мокрое пятно. Улука замер, боясь пошевелиться.       — Кажется, она и вас признала, — заметил Юдхиштхира, улыбаясь ещё ярче, чем до этого, чтобы все окончательно ослепли. — Теперь вы для неё свои, а это много значит для животных.              Улука медленно и крайне неуверенно, словно имея дело с ядовитой змеёй, протянул руку и погладил собаку по голове, пока Врика рядом с ним, кажется, вообще перестал дышать от напряжения и ожидания, что сейчас его брат останется без пальцев. Шерсть пса была жёсткой и грязной, но тёплой. Собака, к его полному изумлению, быстро лизнула его ладонь, как будто пробуя на вкус, и отошла обратно к стае.       Практически сразу после этого из ближайшего окна высунулась старуха, которой было лет сто, не меньше: у неё было некрасивое морщинистое лицо, отразившее на себе все тяготы бедной жизни, почти полностью беззубый рот и седые космы, выбившиеся из-под гунгхата. Она прищурилась, вглядываясь в происходящее напротив, и вдруг закричала своим скрипучим голосом:       — Эй вы! Чего собак мучаете?! Чего пристали к животине?! Я сейчас стражу позову!       Юдхиштхира, который всё ещё сидел на корточках посреди собачьей стаи, с достоинством поднялся, сложил ладони и поклонился старухе с таким уважением, словно перед ним была не беззубая обитательница трущоб, а сама мать и царица Кунти.       — Простите, бабушка, — произнёс махараджа с полной искренностью, без малейшей тени насмешки. — Мы не мучаем, а знакомимся. Ваши собаки прекрасны. Это лучшие псы, которых я видел за многие годы. Даже при жизни на улице они сильные, здоровые и преданные. Должно быть, это всё ваша заслуга и других местных жителей.       Старуха опешила, её рот слегка приоткрылся, а выцветшие от возраста глаза удивлённо расширились. Она явно ожидала либо привычной ругани в ответ, либо угроз, либо банального бегства, как часто делали местные нахальные мальчишки, но только не этого. Потом её лицо также резко сморщилось и расплылось в широчайшей улыбке, которая странным образом сделала её почти красивой. По крайней мере, стало возможно предположить, что в молодости она и правда была хороша собой.       — Великие боги, — прошамкала она, качая головой. — Надо же, а ты вежливый! Ты кто такой будешь, добрый человек? По осанке — не из простых. По разговору — не из здешних. По одежде — не из брахманов. Неужто ты кшатрий?       — Я Юдхиштхира, — просто ответил он. — Сын Панду, царь Индрапрастхи. Приехал в гости к своему двоюродному брату Дурьодхане, наследному принцу Хастинапура, и его семье.       В переулке повисла такая тишина, что стало слышно, как где-то вдалеке, на рыночной площади, кричал какой-то зазывала, чтобы купили его пряности из самой Дварки. Старуха выронила глиняную кружку, которую держала в руке, и та, описав короткую дугу, разбилась о землю с глухим стуком.       — Царь? — выдохнула старуха. — Царь?! В нашем переулке?! Люди! Люди добрые! Тут самый настоящий царь! Живой!       И тут началось то, чего, на самом деле, всегда боялись братья Юдхиштхиры, которые мгновенно приняли ещё более напряжённые позы, чем перед планируемой дракой с собаками, потому что люди могли быть куда опаснее и непредсказуемее. Двери, которые раньше были наглухо закрыты, начали распахиваться одна за другой. Из них высыпали люди: мужчины в заляпанных краской руках, женщины с засученными рукавами и в поношенных сари, старики с посохами, дети с грязными лицами и любопытными глазами. Это были обитатели самого дна Хастинапура, о которых не писали в хрониках и не слагали стихов. Они выходили с явной опаской, прячась за спинами друг друга, и смотрели на Пандавов с недоверием, смешанным с жадным любопытством.       — Здравствуйте, жители Хастинапура, — поздоровался Юдхиштхира, ничуть не смутившись и не попятившись, в отличие от братьев, которые ожидали удара с любой стороны. — Мы пришли не проверять, не наказывать и не собирать налоги, а всего лишь посмотреть, как вы живёте. Расскажите нам о своих нуждах и бедах. Может, мы сможем чем-нибудь помочь.       Люди переглядывались и тихо шушукались. Никто не решался заговорить первым, опасаясь ловушки, ведь раньше в их квартале такого отродясь не случалось. Наконец, какая-то худая женщина с тёмными кругами под глазами, которая держала на руках хнычущего младенца, сделала шаг вперёд.       — А правда поможете? — спросила она, и её голос дрогнул то ли от волнения, то ли от накопившейся усталости. — Или только посмеяться пришли? У нас тут крыша течёт второй год, каждый сезон дождей воды по колено. А здешний управляющий, господин Раджап, всё обещает починить, да только деньги берёт и пропадает на несколько месяцев. В итоге нам и есть не на что, и жить толком негде.       — Крыша? — Юдхиштхира повернулся к Сахадеве, протягивая ему свою табличку и стило. — Брат, запиши, что тут проблемы с крышами. Улица… Как называется эта улица?       — Переулок за ткацкими мастерскими, — подсказала женщина.       — Переулок за ткацкими мастерскими, — повторил Юдхиштхира. — Дом… Какой номер?       — Да нет у нас номеров, господин, — горько усмехнулась женщина. — Кому мы нужны с номерами?       — Ничего, — успокоил её Юдхиштхира, — мы и так запомним. Я пришлю архитектора из Индрапрастхи сразу же, как согласую это с ювараджей. Обещаю, это не займёт больше месяца.       — И ещё колодец пересох! — выкрикнула всё та же женщина, немного осмелев после того, как её не приказали казнить за первую просьбу. — За водой на другой конец города ходим, а это почти по два часа в одну сторону!       — Колодец, — снова кивнул Юдхиштхира. — Это тоже запиши, Сахадева.       — А у меня лавку притесняют! — из толпы выступил мужчина с лицом, перепачканным сажей, похожий на кузнеца. — Налоги дерут такие, что потом едва на семью остаётся. Приходит надсмотрщик, требует долю и угрожает, если отсрочку просим! Я работаю с утра до ночи, а прибыли хватает только на лепёшку с водой. А у меня жена и четверо детей!       — А у нас детей в школу не берут! — выкрикнул другой мужчина откуда-то из задних рядов, чтобы его точно услышали. — Говорят, не нашего круга! Дескать, пусть грамоте учатся те, у кого родословная. А у нас какая родословная? Мы разорившиеся торговцы, но ведь всё равно вайшьи! Наши дети что, хуже тех, кто живёт в районах побогаче?!       Юдхиштхира слушал внимательно, терпеливо, ни разу не перебив. Каждую жалобу он встречал кивком, каждую историю — сочувственным взглядом. Он стоял посреди грязного переулка, окружённый собаками, крысами, плесенью и толпой оборванных людей, и его лицо выражало такую сосредоточенность, словно он принимал послов великой державы. Его младшие братья по-прежнему держались почти вплотную к нему, понимая, что настроение народа могло измениться в любой момент. Да и сам Юдхиштхира наверняка понимал это, но предпочитал верить в хорошее, а не представлять, как в него чем-нибудь кинут.       — Я всё запомнил, — сказал Дхармараджа, когда поток жалоб иссяк, а люди охрипли и выдохлись. — Всё, что вы сказали, каждое слово. И я клянусь вам: как только вернусь в Индрапрастху, я начну переговоры с ювараджей Дурьодханой, чтобы тот позволил мне прислать сюда моих архитекторов и инженеров, чтобы починить крыши; землекопов, чтобы выкопать новый колодец; казначеев, чтобы пересмотреть налоги и разобраться с теми, кто их беззаконно собирает; учителей, чтобы открыть здесь свою школу. Это займёт какое-то время, потому что ювараджа… Не всегда легко идёт на контакт, но Хастинапур — это сердце царства Куру, его древняя столица. Я когда-то жил здесь, поэтому считаю это место таким же домом, как и Индрапрастху, хоть мне тут часто бывают не рады. Но я обещаю, что мы с Дурьодханой сможем договориться. Может, не на всё сразу, но буду делать то, что могу, пока проблемы не будут решены.       Стоило ему замолчать, как тишина тут же сменилась взрывом. Люди плакали, смеялись, бросались к Юдхиштхире в ноги, чтобы коснуться его стоп и одежды, даже испачканных в местной жиже. Кто-то упал на колени прямо в грязь и уже возносил молитвы то ли ему, то ли самому Дхарме. Женщина с младенцем рыдала в голос, прижимая к себе ребёнка, а та старуха, что выглянула из окна первой, всё ещё стояла на своём месте и, всхлипывая, шептала:       — Святой человек… святой… Я же сразу поняла… По глазам поняла…       Улука и Врика стояли в стороне, вжавшись спинами всё в ту же грязную стену так сильно, словно пытались просочиться сквозь каменную кладку. Их гениальный и великолепно продуманный план, в котором они должны были провести Пандавов через самый грязный переулок, опозорить, выставить в смешном свете и показать, что они белоручки, неспособные выжить в настоящем мире, только что превратил Юдхиштхиру в народного героя и спасителя, в очередной раз подтвердив его знаменитую праведность, от которой Дурьодхана ещё не так давно мечтал удавиться.       — Через месяц здесь будет школа его имени, — прошептал Врика, глядя на ликующую толпу. — А через десять лет сюда начнутся паломничества, как к тиртхам. Люди будут приезжать со всей Бхараты, чтобы пройти по переулку, по которому прошёл святой царь.       — А мы, — обречённо закончил Улука, — будем местной достопримечательностью. «Те двое, что привели его сюда». Нас будут показывать паломникам, чтобы они и нам поклонились.       Тут из толпы выскочил Накула. Старший близнец, как и все остальные, всё-таки был весь в грязи, но, что удивительно, он едва ли обращал на это внимание, что было весьма необычно для того, кто слишком заботился о своей внешности. Он подошёл к Улуке и Врике, кланяясь так низко, что это выглядело почти фальшиво.       — Какие же вы молодцы, — одобрительно сказал Накула. — Вы показали настоящую жизнь, открыв нам и джьештхе глаза на страдания простых людей. Если бы не вы, мы бы никогда сюда не пришли, а наш брат не узнал бы об этих проблемах. Мы бы так и сидели в своём дворце, подписывая бумажки и думая, что всё везде в порядке. Вы настоящие герои.       — В Индрапрастхе мы поставим вам памятник, — сказал Сахадева, подходя вслед за братом, так как не мог пропустить такой момент, и от его спокойного тона неудачливым братьям стало особенно тошно. — А ещё один попросим брата Дурьодхану поставить здесь, прямо рядом с новой школой. Бронза, мрамор — что угодно за наши средства. С надписью: «Улуке и Врике, сыновьям Шакуни, открывшим нам правду».       Улука издал какой-то звук, напоминающий нечто среднее между стоном, всхлипом и предсмертным хрипом, а Врика закрыл глаза и, кажется, попытался усилием воли перенестись в Гималаи.       Из-за угла переулка, где было чуть чище и темнее, за происходящим, незаметно для остальных, наблюдали двое. Шакуни стоял в самой густой тени, где узкий проход расширялся и выходил на параллельную улицу. Он был одет в простую тёмную одежду, совершенно не выделяясь среди жителей трущоб, и, скрестив руки на груди, смотрел на своих сыновей. Рядом с ним стоял Дурьодхана, который проходил мимо «совершенно случайно», а на самом деле один из его соглядатаев ещё утром доложил, что сыновья дяди повели Пандавов куда-то в глубины Хастинапура, и наследный принц не смог отказать себе в удовольствии посмотреть, чем это кончится. Зрелище и правда того стоило, а теперь, судя по всему, ему ещё предстояло вести переговоры с Юдхиштхирой насчёт улучшения собственного царства.       — Твои сыновья, дядя, творят чудеса, — сухо произнёс Дурьодхана, не поворачивая головы, и его тёмные глаза пристально следили за тем, как дорогой кузен принимал благословения от толпы. — Я и не знал, что они такие… народные заступники.       — Я тоже не знал, — Шакуни ответил не сразу, но когда заговорил, его голос был холоден, как снег в Гималаях.       — Может, они действительно добрые? — спросил Дурьодхана с откровенной издёвкой, которую он даже не пытался скрыть. — Может, ты ошибался в них? Может, вся эта многолетняя муштра, все твои уроки интриг и коварства прошли даром, а на поверхность пробилась их истинная сущность?       — Мои сыновья не добрые, — процедил Шакуни сквозь зубы. — Они просто…       — Просто что? — выгнул бровь наследный принц, когда дядя замялся, подбирая наиболее подходящее слово для этого позора.       — Просто невезучие, — закончил Шакуни, и в этом слове было столько горечи, что её можно было черпать ковшом.       — А я предупреждал, дядя, что не следует лезть к Пандавам, — с удовольствием напомнил Дурьодхана, видя, как скривился Шакуни. — Я говорил, что, должно быть, их охраняют сами боги, поэтому наши, точнее, твои идеи против них бессмысленны. И раз уж ты ни разу нормально не справился, то чего стоило ожидать от твоих сыновей, которые только и могут, что подсыпать снотворное да слабительное в вино послам? Ты выбрал не тех исполнителей, дядя, но, может, и для них это будет уроком на будущее. Скажи спасибо, что они со своими задумками случайно не угробили ни себя, ни Пандавов. Мы бы в жизни не расплатились, если бы во время этой их экскурсии кто-нибудь пырнул бы Юдхиштхиру клинком.       Дурьодхана покачал головой, в глубине души впервые за долгое время почти пожалев Шакуни, потом бросил последний взгляд на всех кузенов и развернулся, направляясь обратно во дворец. Этот визит Пандавов он точно запомнит надолго благодаря стараниям сыновей дядюшки, которые умудрились проявить настоящие чудеса гостеприимства.       А в центре переулка тем временем царил хаос. Юдхиштхира ещё раз уточнял детали у той самой старухи, а она что-то причитала сквозь слёзы. Бхима, которому надоело стоять без дела, нашёл себе занятие по душе: он таскал вёдра с водой для тех, кому было тяжело делать это самостоятельно. Он делал это просто так, не требуя никакой платы и скорее разминаясь, и жители переулка смотрели на него с благоговейным ужасом, потому что он нёс в каждой руке по четыре ведра сразу, даже не запыхавшись. Арджуна, окружённый ватагой местных мальчишек, давал импровизированный урок стрельбы: он взял у кого-то сломанную палку, натянул между её концами верёвку и показывал, как правильно целиться, не пользуясь настоящим луком. Мальчишки смотрели на него так, словно он был богом, спустившимся на землю. Накула и Сахадева раздавали детям сладости, что купили по дороге на рынке, и дети, забыв о голоде и грязи, смеялись и тянули к ним чумазые ладошки.       — Мы хотели их опозорить, — тихо вздохнул Улука, — а они стали здесь богами.       — Мы привели их в самое грязное место, — ответил Врика, не отрывая взгляда от Юдхиштхиры, который в этот момент поднимал с земли упавшего ребёнка, — а они превратили его почти что в храм.       — Может… Мы действительно добрые? — вдруг предположил Улука. — Может, наше подсознание… может, мы на самом деле хотим добра, а наше зло — это просто… фасад?       — Не смей! — прошипел Врика, резко поворачиваясь к брату и хватая его за плечи. — Даже думать об этом нельзя! Если мы поверим, что мы добрые, то пропадём окончательно и превратимся в таких же, как этот чёртов праведник из Индрапрастхи! Мы начнём всем помогать, всех спасать, и это будет конец нашему роду, нашему имени, нашей миссии, данной нам отцом!       — А разве это плохо? — засомневался Улука, потирая плечо, в которое до этого впивались пальцы Врики. — Стать такими же, как он?       — Ты что, заразился от него? — младший брат практически отшатнулся от него, смотря с неподдельным ужасом. — Воздушно-капельным путём? Через грязь? Через ту крысу, которая задела тебя?!       — Нет, — Улука виновато опустил глаза. — Но посмотри, как они счастливы… и люди вокруг счастливы… и даже эти проклятые грязные собаки счастливы… может, в этом что-то есть?       — Очнись, вспомни, кто мы! — Врика снова схватил его, встряхнув так, что у того клацнули зубы. — Мы сыновья Шакуни! Мы должны строить самые страшные козни и вредить Пандавам! Если мы станем добрыми, кто будет бороться с Пандавами? Кто продолжит дело отца?! Кто…       Он не договорил, потому что в этот самый момент к ним подошёл Юдхиштхира, держа за руку маленькую девочку в грязном, некогда розовом сари. Девочка смотрела на Улуку и Врику своими большими глазами, и её щёчки слегка порозовели от смущения.       — Дорогие Улука и Врика, — улыбнулся Юдхиштхира. — Эта прекрасная девочка хочет вас поблагодарить.       — Спасибо, добрые дяди, что привели к нам царя, — робко сказала она, доверчиво смотря на братьев. — Теперь у нас будут школа и колодец. И никто не будет нас обижать. Вы самые лучшие.       Девочка смутилась ещё больше и протянула им маленький смятый цветок, сорванный где-то у забора. Лепестки уже увядали, и он был уже скорее жёлтым, чем белым, но для Улуки и Врики он почему-то казался прекраснее всех райских цветов. Улука взял его дрожащей рукой, а его пальцы, привыкшие к кубкам с вином и игральным костям, сомкнулись вокруг хрупкого стебелька с неожиданной нежностью.       — Пожалуйста… — выдавил он, и его голос сорвался.       — За что? — непонимающе выдохнул Врика, поднимая глаза на серое небо. — За что нам всё это?       Юдхиштхира не мог расслышать этих слов, но при этом на его губах расцвела ещё более тёплая улыбка, и он незаметно удовлетворённо кивнул, словно подтверждая какие-то свои мысли.       А где-то на небесах в это время боги, наверное, попивали амриту из золотых кубков и обсуждали, сколько ещё испытаний стоило послать этим двоим, чтобы они наконец сдались и приняли свою участь быть самыми добрыми, самыми щедрыми и самыми невезучими злодеями в истории всех трёх миров.