Часть 3: Петля обязательств (дополнение).

Глава 18. После полуночи

Бал закончился только в четыре утра. Когда последние гости, утомленные танцами и шампанским, разъехались по своим экипажам, 1x1x1x1 почувствовали, что их силы на исходе. Ноги гудели, голова шумела, а в висках пульсировала усталость, которая бывает только после долгого вечера фальшивых улыбок и пустых разговоров. — Вы останетесь у нас, конечно же! — щебетала миссис Вудворт, провожая их в гостевую спальню. — Такая поздняя ночь, а дорога до вашего поместья совсем неблизкая. Мы все подготовили. Виктория уже в своей комнате, она так устала, бедняжка! Но какой чудесный вечер, правда? — Чудесный, — машинально повторили 1х, даже не слушая. Теламон, тоже изрядно утомленный, кивнул им на прощание и удалился в отведенную ему комнату на другом конце коридора. Перед уходом он задержался на мгновение, внимательно посмотрел на ребенка. — Ты как? — тихо спросил он. — Жив, — так же тихо ответили 1х. — Иди спать, папа. Завтра все обсудим. Теламон кивнул и ушел. А 1х остались одни в чужой спальне, обставленной с той же вычурной роскошью, что и весь дом Вудвортов. Кровать с балдахином, тяжелые шторы, множество подушек и ваз с цветами. Пахло духами миссис Вудворт и еще чем-то приторным, от чего начинала болеть голова еще сильнее. Они закрыли дверь, прислонились к ней спиной, закрыли глаза. — Кретин, — прошептали они, не открывая глаз. — Безумный кретин. Зачем он пришел? Зачем усложняет все? Медальон на груди чуть нагрелся, но голос в голове не зазвучал. Тишина. Пустота. Джон, кажется, действительно ушел, как его просили. 1х выдохнули — с облегчением? с разочарованием? они сами не поняли. Спальня Вудвортов была неудобной. Подушки пахли чужими духами, простыни были слишком жесткими, а тишина — слишком громкой. 1х ворочались с боку на бок, считали секунды, вглядывались в темноту, но сон не шел. Мысли о сегодняшнем вечере крутились в голове, как белки в колесе: маски, танцы, Виктория, ее приторный смех, ее холодные пальцы в их руке. И потом — он. Синяя маска. Желтые волосы. Карие глаза, которые смотрели так, будто видели насквозь. — Не думай о нем, — прошептали они в подушку. — Не думай. Не надо. Но мысли, как назло, возвращались снова и снова. Его слова: «Ты звала. Я пришел». Его улыбка; безумная, но какая-то... правильная. Его тихое «я подожду». — Кретин, — повторили они в который раз, и в этом слове уже не было злости. Только усталость и что-то еще, чему они боялись дать имя. Они не заметили, как провалились в сон. Просто в какой-то момент перестали чувствовать жесткую простыню и чужие духи. Вместо этого пришел знакомый запах: мята, бергамот и что-то сладкое, похожее на марципан. Синяя трава шелестела под ногами, когда 1х открыли глаза. Небо пульсировало фиолетовым, как всегда, а вдалеке, на знакомой поляне, горели свечи, и за столом кто-то сидел. — Я же сказал не приходить, — сказали 1х, подходя ближе. В голосе не было прежней резкости; только усталая констатация факта. — Ты сказала "чтобы завтра тебя не было", — поправил Джон, не вставая со своего места. Он был в обычном своем костюме — белая рубашка, темно-синий жилет, шляпа с белой лентой лежала рядом на столе. Желтые волосы были распущены, и это делало его моложе. — А сейчас еще "сегодня". Смотри, — он указал на небо, где луна — огромная, сиреневая — только начинала свой путь. — Ночь только началась. Я не нарушил обещания. — Ты всегда найдешь лазейку, — вздохнули 1х, опускаясь на стул напротив. — Невыносимый. — Знаю, — Джон улыбнулся своей безумной улыбкой и пододвинул к ним чашку. — Чай? Обычный. Честное безумное. 1х взяли чашку, сделали глоток. Горячий, с мятой и бергамотом, он разлился по телу теплом, смывая остатки усталости и напряжения. — Как прошел бал? — спросил Джон, наливая себе. — Ужасно. — Подробнее. — Зачем тебе? — Затем, что я люблю слушать, когда ты рассказываешь. Твои истории всегда интереснее моих. 1х фыркнули, но начали рассказывать. О танцах, о фальшивых улыбках, о Виктории, которая требовала внимания каждую секунду, о шепоте за спиной, о масках, которые не снимались даже тогда, когда это было нужно. — И ты все это терпел, — сказал Джон, когда они закончили. — Весь вечер. Улыбался, танцевал, говорил нужные слова. — А что мне оставалось? — Уйти. — Джон пожал плечами. — Развернуться и уйти. В сад, например. Или в лес. Или... сюда. — Не могу. — 1х отвели взгляд. — Ты же знаешь. Долг, ответственность... — Я знаю. — Джон кивнул. — Ты уже говорила. Я просто напоминаю, что есть варианты. — Безумные варианты, — усмехнулись 1х. — А ты думала, я предложу что-то нормальное? — Джон улыбнулся, но улыбка была мягкой, не дразнящей. — Я же Шляпник. Моя работа — предлагать безумные варианты. А твоя — выбирать, какие из них тебе подходят. Они помолчали. Свечи тихо потрескивали, где-то вдалеке шелестела синяя трава, и тишина была такой плотной, что, казалось, ее можно потрогать. — Скучаешь? — вдруг спросил Джон. — По чему? — По себе. По тому, каким ты был до всего этого. До Виктории, до свадьбы, до... обязанностей. 1х задумались. Они не думали об этом раньше; просто жили, день за днем, принимая то, что есть. А сейчас, когда Джон задал этот вопрос, внутри что-то шевельнулось. — Я не помню, каким я был, — признались они тихо. — Я всегда был должен. Должен быть хорошим сыном, хорошим наследником, хорошим... кем-то. Я не знаю, какой я без всего этого. — А здесь, — Джон обвел рукой поляну, синее небо, мерцающие свечи, — ты какой? 1х посмотрели на свои руки. Белая кожа, длинные пальцы, медальон с обратными часами на груди. На них было то самое платье — голубое, пышное, до колен, с черным бантом на пояснице. Белые колготки в черно-белую полоску обтягивали ноги, а на ногах красовались туфли, которые они никогда не носили в реальном мире. Волосы были распущены, как на балу, но здесь это не казалось чужим. Маленькие белые крылышки на голове чуть подрагивали, большие на пояснице были сложены. — Не знаю, — честно ответили они. — Здесь я... другой. — Другой это хорошо, — кивнул Джон. — Другой это тот, кого можно узнать.

Глава 19. Гость в полночь

Разговор прервался внезапно. Из кустов синей травы донеслось шуршание, потом топот, и на поляну выкатилось нечто пушистое, взлохмаченное и явно очень спешащее. — Опаздываю! Опаздываю! — заверещало нечто, подскакивая к столу. — Тысяча извинений! Часы врут! Или не врут? Я никогда не могу понять! Мартовский Заяц — а это был именно он — взлетел на свободный стул, обхватил чашку обеими лапами и начал пить чай с такой скоростью, что 1х показалось, он сейчас захлебнется. Шерсть у него была серой, с рыжими пятнами, уши то поднимались, то опускались, а глаза бегали так быстро, что уследить за ними было невозможно. — Ты опоздал, — спокойно заметил Джон, наливая Зайцу вторую чашку. — Опоздал? — Заяц подскочил на стуле. — Я не опоздал! Я рано! Или поздно? Сейчас какое время? — Время пить чай, — пожал плечами Джон. — А, ну тогда я вовремя! — Заяц удовлетворенно кивнул и наконец заметил 1х. Его глаза расширились. — О! А это кто? Новый гость? Не помню, чтобы приглашали! Хотя я мог забыть. Я часто забываю. — Он наклонился к 1х, рассматривая их с пугающей близостью. — Крылья! У тебя крылья! Как у меня! Почти. Только у меня уши, а у тебя крылья. Это честно? — Заяц, — устало сказал Джон. — Не пугай Алису. Она у нас еще... не освоилась. — Алиса? — Заяц нахмурился, пытаясь вспомнить. — Алиса... Алиса... Это та, которая падала в кроличью нору? Или та, которая пила из бутылочки «Выпей меня»? Или... — Это та, которая пьет чай, — перебил Джон. — И которая устала после бала. Так что не шуми. Заяц виновато прижал уши и понизил голос до шепота: — Бал? Это как у людей? С танцами и платьями? Я слышал, там подают морковный торт. Это правда? — У нас не подавали морковный торт, — сказали 1х, с трудом сдерживая улыбку. — Были пирожные с кремом и засахаренные фрукты. — Фу, — Заяц скривился. — Нормальные люди едят морковные торты. А эти нет. Значит, они ненормальные? Или я ненормальный? — Он посмотрел на Джона. — Кто из нас ненормальный? — Все, — философски ответил Шляпник. — В этом и смысл. Заяц, казалось, удовлетворился этим ответом. Он успокоился, допил чай и даже перестал вертеться на стуле, устроившись поудобнее и положив длинные уши на стол. — Хорошо здесь, — сказал он мечтательно. — Тишина. Покой. Никто не кричит «Долой голову». А у вас там, — он посмотрел на 1х, — кричат «Долой голову»? — Нет, — покачали головой 1х. — У нас кричат «Свадьба! Свадьба!» — Это хуже, — уверенно сказал Заяц. — Голову отрубили и все. А свадьба... — Он вздрогнул. — Это надолго. Я был на одной свадьбе. Там было много цветов и все плакали. Или смеялись? Не помню. Но это было ужасно. — Это была твоя свадьба? — спросили 1х. — Моя? — Заяц уставился на них с ужасом. — Нет! Я не женат! Я вообще не женат! Никогда! Зачем мне жена? Она будет требовать, чтобы я вставал вовремя, а я всегда опаздываю! Или прихожу слишком рано! Это невыносимо! Он снова засуетился, но Джон положил руку ему на плечо, и Заяц успокоился. — Тсс, — сказал Шляпник. — Тишина. Сейчас время молчать. — А какое время? — шепотом спросил Заяц. — Время слушать. Заяц кивнул и замер, уши опустились, глаза закрылись. Через минуту он мирно засопел, свернувшись клубком на стуле. — Он часто так, — негромко сказал Джон, кивая на спящего Зайца. — Прибегает, пьет чай, шумит, а потом засыпает. Это его способ отдыхать. — Он... милый, — осторожно сказали 1х. — Он безумный, — поправил Джон, но в голосе была теплота. — Как и все мы. Но ты привыкнешь. Если захочешь.

Глава 20. Танец на грани

Тишина снова опустилась на поляну. Заяц мирно сопел, свернувшись калачиком, свечи мерцали, отбрасывая танцующие тени на синюю траву. 1х сидели, обхватив чашку руками, и смотрели на огоньки, не зная, что сказать. — У тебя есть вопрос, — нарушил молчание Джон. — Я вижу. Ты смотришь на свои крылья и думаешь о чем-то. 1х удивились его наблюдательности, но отрицать не стали. Действительно, мысли вертелись вокруг одного странного обстоятельства. — Как это работает? — спросили они, касаясь рукой маленьких крылышек на голове. — Здесь, я имею в виду. В реальном мире, если я надеваю что-то, то оно должно иметь разрезы для крыльев. Иначе они просто... упираются в ткань. А здесь, — они провели рукой по голубому шелку, гладкому, без единого отверстия, — они проходят сквозь ткань. Как будто... как будто ткани не существует для них. Джон улыбнулся, и в его улыбке не было привычного безумного блеска; только спокойная, почти мудрая теплота. — А ты сама как думаешь? — спросил он. — Я думаю, это магия, — осторожно сказали 1х. — Или сон. — И то, и другое, и ни то, ни другое, — Джон откинулся на спинку стула, задумчиво глядя на небо. — В Стране Чудес все немного иначе. Здесь нет правил «как должно быть». Есть только «как есть». Твои крылья часть тебя. Не одежда, не украшение. Ты. И здесь они важнее, чем шелк или кружево. Ткань не мешает им, потому что... потому что она знает свое место. — Он усмехнулся. — Звучит безумно, да? — Все, что ты говоришь, звучит безумно, — ответили 1х, но без прежней колкости. — Но в этом есть... что-то. — Что-то правильное? — подсказал Джон. — Что-то... освобождающее, — подобрали слово 1х. — Как будто здесь не нужно прятаться. Как будто можно быть собой, и никто не скажет, что это неправильно. — Потому что здесь нет «правильно» и «неправильно», — кивнул Джон. — Есть «ты» и «не ты». А «не ты» здесь никто не требует становиться «тобой». Это... — Он задумался, подбирая слово. — Это свобода. Безумная свобода, но свобода. 1х молчали, обдумывая его слова. Внутри что-то шевелилось, что-то давно забытое, спрятанное под слоями «должен», «обязан», «так принято». Здесь, в синей траве, под фиолетовым небом, это что-то начинало прорастать. — Скучно просто сидеть, — вдруг сказал Джон, вставая. — Танцуешь? — Что? — 1х уставились на него. — Танец, — Джон протянул руку, ладонью вверх. — Вальс, например. На балу ты танцевала с куклой. Теперь потанцуй со мной. — Я не... — 1х оглянулись на спящего Зайца, на поляну, на стол с чашками. — Здесь нет музыки. — Музыка есть всегда, — Джон прислушался, склонив голову. — Слышишь? Ветер в траве. Свечи потрескивают. Заяц сопит. Это музыка. Просто не такая, как в твоем мире. 1х не слышали ничего, кроме обычных ночных звуков, но в голосе Джона было что-то, что заставило их подняться. Неохотно, с сомнением, но подняться. — Я не умею танцевать... по-вашему, — сказали они, глядя на его протянутую руку. — Ты умеешь танцевать вальс. Я видел. — Джон усмехнулся. — А здесь просто повторяй за мной. И не думай. В Стране Чудес думать самое вредное. Надо чувствовать. 1х с подозрением посмотрели на его ладонь. В голове зазвучали предостережения: «Не доверяй», «Он чужой», «Это опасно». Но тело уже сделало шаг вперед, и их пальцы легли на его ладонь. Кожа к коже — белая и желтая. Контраст, как в первый раз. — Руку сюда, — Джон направил их ладонь себе на плечо. — А эту я держу. Так. Теперь слушай. Он начал двигаться. Медленно, плавно, без той суетливости, которая была в нем обычно. 1х следовали за ним, сначала неуверенно, спотыкаясь о собственную юбку, потом все свободнее, все естественнее. Синяя трава шелестела под ногами, свечи отбрасывали длинные тени, и в этом танце не было правил — только движение. — Закрой глаза, — сказал Джон негромко. — Зачем? — Затем, что так ты перестанешь думать. Просто закрой. 1х с сомнением, но закрыли. И сразу мир изменился. Исчезли цвета, исчезли тени, осталось только движение; покачивание, кружение, и тепло рук, которые держали их уверенно, но нежно. И музыка, которой не было, вдруг стала слышна — тихая, далекая, но настоящая. Она была в ветре, в шелесте травы, в мерцании свечей. — Хорошо, — прошептал Джон, и его голос был рядом, совсем близко. — Не открывай. Просто двигайся. Они кружились. 1х потеряли счет времени; минуты или часы прошли, они не знали. Просто плыли в этом танце, забыв о бале, о Виктории, о долге, о масках. Остались только они, синяя трава и тепло рук, которые не отпускали. А потом Джон сделал неожиданное. Он чуть присел, подхватил 1х под спину и легко подбросил вверх; совсем немного, на какую-то секунду. 1х вскрикнули от неожиданности. И в тот же миг, чисто инстинктивно, распахнули крылья. Большие белые крылья на пояснице раскрылись полностью, поймав воздух, и на мгновение они повисли в воздухе: легкие, свободные, почти летящие. А потом Джон поймал их. Сильные руки обхватили талию, прижали к себе, и они закружились вместе, медленно, плавно, вокруг своей оси. Трава мелькала под ногами, свечи размывались в золотистые полосы, небо кружилось фиолетовым водоворотом. — Не бойся, — шепнул Джон, и в его голосе не было безумия. Только нежность. — Я держу. Они кружились, и 1х чувствовали, как их крылья, распахнутые, ловят ветер, как тело становится легким, почти невесомым. И в этот момент не было места недоверию, страху, сомнениям; только движение, только ветер, только тепло рук, которые держали так надежно, будто никогда не отпустят. Потом кружение замедлилось. Джон аккуратно опустил их на землю. Медленно, бережно, как что-то очень хрупкое. Ноги 1х коснулись травы, крылья медленно сложились за спиной. Они стояли, глядя друг на друга, разделенные всего одним шагом. — Спасибо, — выдохнули 1х, и в их голосе не было привычной колкости. Только удивление и что-то еще, чему они не могли подобрать имени. — Спасибо за этот танец. За то, что напомнил, каково это чувствовать себя свободным. Джон улыбнулся, той тихой, настоящей улыбкой, которая появлялась на его лице только в самые редкие моменты. — Всегда пожалуйста, Алиса, — сказал он. — Я не Алиса, — привычно ответили 1х, но в голосе не было протеста. Скорее, вопрос. — Здесь ты Алиса, — так же тихо сказал Джон. — Но так же здесь ты можешь быть кем захочешь. И никто не спросит, почему. Они стояли на синей траве, глядя друг на друга, и тишина между ними была не неловкой, а какой-то... правильной. Заяц всхрапнул во сне, перевернулся на другой бок, и 1х невольно улыбнулись. — Мне пора, — сказали они, но не двинулись с места. — Скоро рассвет. А я в чужом доме, в чужой комнате. Нельзя, чтобы меня хватились. — Знаю, — кивнул Джон. — Иди. Я провожу. — Не надо. — Я провожу до границы, — настаивал он мягко. — А дальше сама. Договорились? 1х посмотрели на него долгим взглядом. В голове звучали предостережения, но губы уже сказали: — Договорились.

Глава 21. На границе двух миров

Джон провел их через синюю траву до края поляны. Там, где фиолетовое небо встречалось с серым рассветом реального мира, они остановились. — Здесь твоя дорога, — сказал Джон, указывая на едва заметную тропинку, уходящую в туман. — А здесь моя. — Он кивнул в сторону, где синяя трава сливалась с горизонтом. 1х стояли на границе, чувствуя, как реальность начинает возвращаться: тяжелая, серая, полная обязанностей и масок. — Ты придешь завтра? — спросили они, и в голосе прозвучало что-то, чего они сами от себя не ожидали. — Если ты позовешь, — ответил Джон. — Я не зову. — Зовешь, — он улыбнулся. — Всегда зовешь. Даже когда молчишь. Я слышу. 1х хотели возразить, сказать очередную колкость, но слова застряли в горле. Вместо этого они просто кивнули. — Тогда до завтра, — сказали они. — До завтра, Алиса. 1х шагнули в туман. Синяя трава под ногами начала бледнеть, превращаясь в серую утреннюю росу. Небо из фиолетового стало бледно-розовым, а потом обычным, рассветным. Они открыли глаза в спальне Вудвортов. За окном только начинало светать, где-то внизу уже слышались голоса прислуги. На груди медальон тикал задом наперед, а в голове, как эхо, звучал его голос: — «Ты можешь быть кем захочешь». 1х лежали, глядя в потолок, и чувствовали, как внутри, где-то глубоко, прорастает что-то новое. Что-то, чему они боялись дать имя. — Кретин, — прошептали они в пустоту, но в голосе не было злости. А за окном вставало солнце, начинался новый день. День, в котором было много обязанностей, много «надо» и «должен». Но где-то, в самой глубине, жила маленькая надежда: скоро наступит ночь, и они снова встретятся в синей траве. 1х не знали, что с ними происходит. Не знали, почему так сильно ждут этих глупых встреч, этих глупых разговоров, этого глупого шляпника. Но, раз уж, жизнь им это преподносит, то стоит брать. И неважно насколько сильно Джон его бесит, насколько сильно тот глуп или безумен. Главное, что есть тот, кто их понимает; тот, рядом с кем они могут быть собой. Без этих глупых масок, за которыми он вечно прячется; без этих глупых бумаг и без внезапно появившейся Виктории, которая начнет опять рассматривать его в качестве диковинного экземпляра. — Но я все равно на чеку, шляпник.