Часть 4: Когда прошлое стучится в дверь.

После той ночи в кофейне мир перестал быть прежним. Сначала я думала, что это последствия стресса. Что мозг, наконец, дал сбой после всех этих лет отрицания, и теперь подбрасывает мне галлюцинации. Но галлюцинации не бывают такими… системными. Всё началось на следующий день, когда я ехала в метро. Вагон был забит, как всегда. Я стояла у дверей, уткнувшись в телефон, когда краем глаза заметила странное движение. Мужчина в сером костюме, стоявший у противоположной двери, имел… лицо. Обычное, ничем не примечательное лицо офисного работника. Но в отражении стекла я увидела второе лицо — плоское, бледное, с глазами-щелочками, которое накладывалось поверх человеческого, как маска. Я заморгала. Отражение исчезло. Я списала это на усталость. Но потом я увидела женщину с детской коляской, у которой вместо ног были длинные, тонкие щупальца, скрытые под широкой юбкой. Парня в наушниках, чьи тени падали не в ту сторону, куда светили лампы. Старуху на скамейке в парке, которая кормила голубей, а те кланялись ей в ответ, как придворные. Через неделю я перестала списывать это на усталость. Я не могла сказать об этом маме. Она и так смотрела на меня с тревогой, когда я часами молчала за ужином, когда отодвигала тарелку, даже не притронувшись к еде, когда вздрагивала от каждого резкого звука. Однажды она попыталась заговорить со мной — мягко, осторожно, как с ребёнком, который вот-вот расплачется. — Тихиро, с тобой всё в порядке? Ты в последнее время… — Всё нормально, мам. Просто сессия. — Но у тебя же ещё нет сессии… — Мам, пожалуйста. Она замолчала, и в её глазах я увидела то же выражение, с которым она смотрела на отца за месяц до того, как он ушёл. Страх. Беспомощность. И желание закрыть глаза, чтобы не видеть то, что происходит у неё под носом. Я не могла ей рассказать. Она бы не поверила. Или поверила бы — и тогда мне пришлось бы везти её к психиатру, объяснять, что её дочь видит демонов в переполненном метро. Рассказать отцу? Отец заглаживал вину за развод деньгами. Это была его единственная стратегия: перевести, купить, оплатить, чтобы не говорить, не объяснять, не смотреть в глаза. Он снял мне небольшую студию в тихом районе, чтобы я «развивала талант». Двухкомнатное пространство с высокими окнами и хорошим светом — то, о чём я могла только мечтать. Я приняла ключи, не сказав ни слова. У него теперь была новая жизнь. Сияющая жена, которая улыбалась слишком широко и пахла чужими духами. И пятилетняя дочка Мина — воплощение того счастья, которое я когда-то потеряла, но которое, как оказалось, можно просто заменить. Я ездила к ним раз в месяц, как по расписанию. Сидела на кухне, пила чай, слушала, как отец рассказывает о работе, а его новая жена подкладывает мне печенье, которого я не просила. Маленькая Мина вертелась рядом, показывала рисунки, задавала вопросы, на которые я не знала ответов. Когда я приходила к ним сейчас, я видела больше, чем хотела. Вокруг Мины порхали светлые духи-хранители — маленькие, похожие на светлячков, они вились вокруг её головы, садились на плечи, оберегали её сон. За спиной отца маячила тяжелая, серая тень — его бесконечная ложь, его вина, его страх перед тем, что когда-нибудь Мина вырастет и поймёт, что он не тот герой, каким хочет казаться. Я не рисовала их. Не могла. Я сбегала в студию. Это было единственное место, где я могла не притворяться. Стены студии за неделю покрылись холстами. Я работала как одержимая. Приходила после пар, запиралась, включала музыку на полную громкость и писала. Не то, что требовал Ямамото-сенсей. Не этюды. Не натюрморты. Я писала то, что видела на улицах Токио. На одном холсте — толпа в Сибуе. Сотни лиц, десятки масок, наложенных поверх человеческих кож. Среди обычных людей возвышались трёхметровые духи в красных масках, их длинные тени перекрывали пешеходные переходы. На другом — Безликий. Не тот добрый, почти жалкий дух из бани Юбабы. Другой. Стоящий за спиной у школьницы, которая в наушниках не слышит, как он шепчет ей что-то на ухо. Я рисовала их так, как видела. Реалистично. Пугающе. Мои пальцы были вечно в краске. Под ногтями — синий, зелёный, чёрный. Я работала до исступления, пока не начинали дрожать руки и не сводило спину. Потом падала на старый диван в углу студии, спала пару часов и снова бралась за кисти. — Ты с ума сошла с этой серией, Тихиро, — куратор зашёл ко мне вчера и долго стоял перед картиной, где Безликий тянул свои длинные руки к ничего не подозревающей девушке, — Это… пугающе реалистично. Где ты берёшь эти образы? — В кошмарах, сенсей, — ответила я, не оборачиваясь. Он помолчал, потом сказал осторожно: — Ямамото-сенсей хотел выдвинуть твои работы на весеннюю выставку. Но… эту серию он вряд ли одобрит. Слишком мрачно. Слишком… не от мира сего. — Пусть смотрит, что хочет. — Тихиро… — Я справлюсь. Он ушёл. Я осталась одна среди своих холстов, среди лиц, которые видела каждый день на улицах, но никто, кроме меня, не замечал. Я знала, что ещё немного — и я сорвусь. Город давил на меня. Каждый раз, когда я видела отражение в луже, каждый раз, когда слышала шум воды в кране, я чувствовала, как внутри всё сжимается. Вода теперь была повсюду. Она звала меня, обещала покой, обещала ответы, которые я не готова была услышать. Я не звала его. Я поклялась себе, что не буду звать. Он сказал: «Позови — и я приду». А я не хотела, чтобы он приходил. Потому что если он придёт, мне придётся признать, что всё это правда. Что духи существуют. Что реки помнят. Что я не сумасшедшая. Или сумасшедшая. Я уже не понимала. Однажды вечером, когда я заканчивала портрет отца, я наконец нарисовала то, что видела за его спиной все эти месяцы. Жадный демон-паразит. Серый, с длинными пальцами, он сидел у него на плече, запустив когти под кожу, и шептал на ухо:

«Больше. Ещё. Ты должен дать им больше. Деньги решают всё. Деньги заменят любовь».

Я не могла не нарисовать его. Это было слишком очевидно. Я отложила мастихин, отступила на шаг, оценивая работу. Демон получился мерзким. Правильно мерзким. За окном студии уже давно стемнело. Дождь барабанил по крыше, и я слушала этот звук, как колыбельную, когда в дверь постучали. Я замерла. Было два часа ночи. Никто из моих знакомых не знал этого адреса, кроме родителей и учителей. Мама спала, я знала это точно — я звонила ей час назад, и её голос был сонным и вязким. Отец… отец не приехал бы без предупреждения. Он всегда предупреждал. Ему было неудобно появляться без спроса. Но это был не стук человека. Я прислушалась. Три удара. Мягких, ритмичных. Звук напоминал удары рыбьего хвоста о дерево — глухой, скользящий, неестественный для человеческих костяшек. — Я не звала тебя, — прошептала я в пустоту мастерской. В горле пересохло. Сердце колотилось где-то у самого горла. В правой руке я всё ещё сжимала мастихин, испачканный в красной краске, которая на этом свете слишком напоминала кровь. Стук повторился. Три удара. Те же интервалы. То же давление. Я не двигалась. Я смотрела на дверь, за которой кто-то ждал, и думала: если это Хаку — он бы не стучал. Он бы просто вошёл. Сквозь стены, сквозь замки, сквозь мой страх. Или стоял бы молча, чувствуя, что я здесь, и ждал, пока я сама открою. Это был не Хаку. Тогда кто? Я сделала шаг назад, потом ещё один, пока не упёрлась спиной в мольберт. Холст с демоном на плече отца смотрел на меня пустыми глазами. Стук повторился в третий раз. А затем дверная ручка медленно, беззвучно поползла вниз. Дверная ручка медленно, беззвучно поползла вниз. Я замерла, не в силах пошевелиться. Мастихин в руке казался бесполезным — какая-то железка против того, что могло стоять за дверью. В голове пронеслась сотня мыслей, ни одна не имела смысла. Замок щёлкнул. Дверь приоткрылась — медленно, плавно, без скрипа, словно её толкала не рука, а что-то бестелесное. В проёме показалась фигура. Высокая. Тёмная. В полумраке студии я сначала увидела только силуэт — длинное пальто, широкие поля шляпы, скрывающей лицо. А потом оно шагнуло в свет, и у меня перехватило дыхание. Белая маска. Глаза-щёлочки. И рот — изогнутый в той самой пугающей, застывшей улыбке, которую я помнила с детства. Каонаси. Безликий. Он стоял на пороге, слегка покачиваясь, как тростник на ветру. Его длинные пальцы сжимали край двери, и в этом жесте не было угрозы — только неуверенность. Он смотрел на меня из-под полей своей завесы, и даже без выражения на белой маске я чувствовала: он ждал. Ждал, прогоню я его или позволю войти. — Каонаси? — мой голос прозвучал хрипло, почти беззвучно. Он не ответил. Он никогда не отвечал словами. В бане Юбабы он говорил чужими голосами, краденными фразами. Сейчас он молчал. Просто стоял на пороге моей студии в два часа ночи, и в его белой маске мне чудилось что-то… одинокое. Я опустила мастихин. Не потому, что перестала бояться. Просто поняла: если он хотел причинить мне вред, он бы не стучал. — Что ты здесь делаешь? Он сделал шаг вперёд — медленно, словно спрашивая разрешения. Я не отступила. Тогда он сделал ещё шаг, и теперь его фигура заполняла собой половину мастерской, отбрасывая длинную тень на мои холсты. Каонаси повернул голову. Я проследила за его взглядом и увидела то, что он разглядывал: портрет отца с демоном-паразитом на плече. Он долго смотрел. Потом его пальцы — длинные, неестественно тонкие — поднялись и указали на картину. На демона. — Ты… видишь его? — спросила я. Глупый вопрос. Конечно, видит. Каонаси медленно кивнул. Один раз. А потом его голова дёрнулась в сторону двери. Так резко, что я вздрогнула. В его движениях появилась настороженность — как у животного, учуявшего чужого. Я прислушалась. Сначала ничего. Только дождь за окном, только моё дыхание. А потом — тихий, едва различимый звук. Шаги. Маленькие, быстрые, почти бесшумные. Кто-то поднимался по лестнице. — Кто там? — прошептала я, но Каонаси уже отступил в тень, сливаясь с ней, становясь частью темноты. Шаги приблизились к двери. Остановились. А потом дверь, которую Каонаси оставил приоткрытой, медленно отворилась, и на пороге появилась маленькая фигурка. На пороге, сжимая в руках потрёпанного плюшевого зайца, стояла Мина. Моя пятилетняя сводная сестра. На ней была только розовая пижама в сердечках и один тапочек. Волосы спутались, лицо бледное, как у призрака, глаза расширены, а губы дрожат, сжатые в тонкую нитку, чтобы не заплакать. — Мина? — я упала на колени перед ней, хватая её за ледяные плечи, — Как ты здесь оказалась? Где папа? Ты что, пришла одна через весь район?! Но девочка не смотрела на меня. Её расширенные от ужаса глаза были прикованы к чему-то за моей спиной. Я медленно обернулась. В углу моей студии, среди сотен холстов с изображением монстров, шевелилась тьма. Она была гуще, чем обычная тень — живая, текучая, она пульсировала в такт моему сердцу. Высокая, бесформенная фигура в чёрном саване медленно отделялась от стены. Белая маска с фиолетовыми отметинами безмолвно взирала на нас. Каонаси. Безликий. Он не издавал ни звука, но воздух в мастерской мгновенно наполнился запахом старой пыли и речного ила. Того самого запаха, который я помнила двенадцать лет. Он медленно протянул ко мне свою полупрозрачную руку. На его ладони, как и тогда, в бане Юбабы, лежала россыпь золотых слитков. Но теперь золото было чёрным, словно обугленным, и от него тянуло горечью и пеплом. — А-а… а… — едва слышный шелест вырвался из-под маски. В этом звуке не было угрозы. Только… просьба. И боль. — Тихиро, — прошептала Мина, вцепляясь в мою руку до боли. Её маленькие пальцы впились в мою кожу, и я чувствовала, как она дрожит, — Кто этот грустный дядя? Почему у него нет лица? Он сказал, что приведёт меня к тебе, потому что дома… дома страшно. — Дома? — я похолодела. Внутри всё сжалось в ледяной ком, — Что случилось дома, Мина? Девочка начала всхлипывать, слёзы потекли по её щекам, оставляя мокрые дорожки. — Папа с мамой поссорились, они кричали, а я пошла в туалет и увидела… увидела… Я обняла её. Просто обняла, чувствуя, как её маленькое сердечко колотится где-то у моей ключицы. — Там чёрные нитки. Они лезут из стен. Папа и мама спят, они не просыпаются. Я трясла папу, трясла, а он не просыпается… Я хотела к папе, но он не слышал, и увидела чёрного человека у окна. У него не было лица, Тихиро-сан! У него совсем не было лица, а он смотрел на меня! А потом я вспомнила… я вспомнила, что ты рисуешь таких… таких же. Я видела твои рисунки. Папа показывал. Я подумала… подумала, что ты поймёшь. Я закрыла глаза. Поймёшь. Я, которая прогнала единственное чудо, которое могло всё объяснить. Я, которая неделями сходила с ума в одиночестве, боясь открыться даже матери. Я, которая рисовала монстров на холстах, потому что не могла о них говорить. Да, Мина. Я пойму. — Всё хорошо, — сказала я, хотя это была ложь, — Ты здесь. Ты в безопасности. Я подняла голову и посмотрела в угол, где скрывался Каонаси. Он стоял неподвижно, и даже без выражения на маске я чувствовала — он смотрит на нас. На меня. На Мину. — Это… это он? — Мина подняла голову, проследив за моим взглядом. Её голос дрожал, но в нём появилось что-то ещё. Не страх. Узнавание, — Он тоже… он тоже один из них? — Да, — сказала я тихо, — Но он не причинит тебе вреда. Правда? Последнее слово я адресовала Каонаси. Он помедлил, а потом медленно кивнул. Его длинные пальцы сложились в странном жесте — будто он просил прощения. Или обещал защиту. Мина всхлипнула и спряталась у меня на груди. Я сидела на полу студии, прижимая к себе маленькую сестру, которую почти не знала, и смотрела на Безликого, который нашёл меня в мире людей, чтобы… чтобы что? Чтобы быть рядом? Чтобы не быть одному? Я не знала ответов. Я знала только одно: мой мир, который я так старательно выстроила из бетона и скепсиса, рухнул окончательно. И вместе с ним рухнула моя броня. Я посмотрела на телефон, лежащий на столе среди тюбиков с краской. Позови — и я приду. Я не звала его. Я поклялась, что не буду звать. Но сейчас, когда Мина дрожала в моих объятиях, а Безликий стоял в углу, как верный пёс, которого никто не гладил, я поняла: я больше не могу одна. Я протянула руку к телефону. Пальцы дрожали, когда я разблокировала экран. Я не знала его номера. Я не знала, как позвать его по-настоящему. Он сказал: просто позови по имени. Но я не смогла, слова застряли в горле. Мне было безумно страшно, так что казалось, что сердце выпрыгнет из груди. Но память все еще помнило его лицо в тот момент, когда я попросила его уйти… Поэтому я не нашла сил попросить его о помощи, не после того, как сама оттолкнула. Мина замолчала, будто почувствовала что я теряюсь в своих мыслях, сглотнула, и её голос стал совсем тихим, испуганным шёпотом: — А когда еще услышала странные звуки из спальни. Я зашла, а там… на папиной груди… сидело существо. Оно было серое и всё время подпрыгивало. Своими ногами оно… оно пыталось задушить их. Прыгало то на маму, то на папу. А сверху было такое тяжёлое, потное, и грудь у папы ходила ходуном… Она заплакала в голос, прижимаясь ко мне. Я обняла её, чувствуя, как маленькое тельце сотрясается от рыданий. Внутри всё кипело от ярости и страха. — А этот дядя, — Мина подняла заплаканное лицо, глядя на Безликого, который замер в углу, не приближаясь, — Он просто стоял в моей комнате. Он не злой, Тихиро. Он просто очень-очень голодный. Я видела, как он смотрит на те нитки. Он их боится. Безликий сделал шаг вперёд. Золото в его руке рассыпалось прахом, оседая на пол чёрной пылью. Он не хотел причинить нам вред. Он пришёл просить о помощи. Его маска задрожала, и я поняла: если Безликий здесь, в мире людей, если он привёл ко мне Мину, значит, завеса между мирами не просто приоткрыта — она разорвана. И то, что «ест» семью моего отца, гораздо страшнее старого знакомого из купален. Я посмотрела на телефон. Время шло, и возможно счет шел на минуты. В голове вспыхнули слова Хаку:

«Если я тебе понадоблюсь… если этот мир станет слишком тесным или холодным… просто позови меня по имени. Настоящему имени. И я приду».

Я сжала телефон в кармане. Моё горло пересохло. Имя вертелось на языке — Нигихаями Кохаку Нуси, древнее имя речного духа, которое я вытащила из тьмы его забвения двенадцать лет назад. Одно слово — и он придёт. Я знала это. Но моя гордость всё ещё жгла грудь. Я не хотела звать его. Не после того, как прогнала. Не после того, как сказала, что не нуждаюсь в чудесах. Не после того, как он смотрел на меня в кофейне с таким выражением, от которого до сих пор ныло сердце. Я не заслуживала его помощи. Не сейчас. Я прижала Мину к себе, чувствуя, как она дрожит, и посмотрела в пустые глазницы маски Безликого. — Каонаси, — сказала я, и мой голос, к моему удивлению, прозвучал ровно, — Ты знаешь, что там случилось. Ты видел. Кого ты привёл за собой в наш мир? Его маска качнулась. Он не ответил Только протянул руку к стене студии, туда, где висел холст с Юбабой — тот самый, который я нарисовала в порыве злости несколько дней назад. На нём старуха-ведьма сидела на куче золота, а вокруг неё вились чёрные нити, похожие на паутину. Я поняла. — Она, — выдохнула я, — Юбаба. Я схватила свою кожаную куртку, накинула её на плечи дрожащей Мины и засунула в карман складной нож — глупая, человеческая привычка, которая вряд ли помогла бы против духов, но давала иллюзию контроля. Папка с эскизами осталась на полу. Телефон — в кармане джинсов. — Веди, — бросила я Безликому. Его маска чуть качнулась. Он не пошёл к двери. Он просто поплыл сквозь стену моей студии, оставляя за собой шлейф чёрного тумана. Стена под его пальцами стала мягкой, податливой, как вода. Я подхватила Мину на руки. Она была лёгкой — слишком лёгкой, я чувствовала каждую косточку через тонкую пижаму. — Не бойся, — сказала я, хотя сама боялась до дрожи в коленях, — Держись за меня. — Я держусь, — прошептала она, зарываясь лицом мне в шею. Я шагнула в стену. Холод. Резкий, колючий, он обжёг лицо, заставил воздух в лёгких превратиться в лёд. Запах озона и старой бумаги, смешанный с чем-то гнилостным, ударил в нос. Мина вскрикнула, но я прижала её крепче, чувствуя, как её маленькие руки обхватывают мою шею. Когда мои ботинки снова коснулись пола, я ожидала увидеть знакомый дорогой ламинат в квартире отца, его белые кожаные диваны и огромный телевизор. Вместо этого под ногами скрипнули гнилые доски. Я вскрикнула, прижимая Мину к себе. Мы стояли посреди той самой квартиры, но она была… вывернута наизнанку. Стены обросли густым, чёрным мхом, который пульсировал, словно живое сердце. Из розеток вместо проводов свисали длинные, похожие на волосы пряди, которые шевелились сами по себе, ощупывая пространство. На потолке вместо люстры висел огромный, заплывший жиром глаз, который медленно вращался, следя за каждым нашим движением. Пол прогибался под ногами, будто мы шли по чему-то живому. — Папа! — Мина зарыдала, указывая в глубину коридора. Там, в главной спальне, на кровати лежали две фигуры. Мой отец и его жена. Они были опутаны чёрными «волосами» так плотно, что казались коконами. Их лица были серыми, безжизненными, рты приоткрыты, выпуская облачка мутного пара — их жизненную силу, которую жадно впитывали стены. Грудь отца ходила ходуном, как будто что-то тяжёлое сидело на ней, давило, сжимало, высасывало жизнь. — Это не дом, — прошептала я, чувствуя, как по спине бежит ледяной пот, — Каонаси, что это?! Безликий вытянул руку, указывая на стену. Там, где раньше висел семейный портрет, теперь зияла дыра, ведущая в бесконечную пустоту. Из неё доносилось знакомое, сводящее с ума кряхтение — звук, который я не слышала двенадцать лет, но забыть не могла никогда. Мир людей и мир духов здесь буквально сшились грубыми нитками. Кто-то превратил квартиру моего отца в кормушку. И этот «кто-то» был мне очень хорошо знаком. В углу комнаты, на куче ворованного золота и шелковых кимоно, сидела огромная птица с лицом старухи. Её длинные ногти впивались в чёрные коконы моих родных, перебирая нити, как струны. — Юбаба… — выдохнула я. Но это была не совсем она. Её лицо было перекошено от жадности — больше, чем я помнила. Глаза-бусины горели голодным огнём, морщины стали глубже, а рот растянулся в улыбке, которая не предвещала ничего хорошего. Она изменилась. Стала больше. Стала… сильнее. Она подняла голову, и её взгляд впился в меня. — О-о-о, — проскрежетала она, и голос прозвучал со всех сторон сразу — из стен, из пола, из чёрной пустоты за семейным портретом, — Смотрите-ка, кто вернулся! Маленькая Сен… или мне называть тебя Тихиро? Ты так выросла. Она наклонила голову, разглядывая меня, как насекомое. — Такая красивая… такая полная жизни. Её пальцы перестали перебирать нити. Она сложила руки на коленях, и в этом жесте вдруг проступило что-то старомодное, почти учтивое. Но глаза оставались холодными. — Хаку потратил столько сил, чтобы защитить тебя в своём мире, — её голос стал вкрадчивым, сладким, как сироп, — Но он забыл, что я хозяйка не только купален, но и долгов. Она хихикнула, и стены квартиры задрожали. — Твой отец… он был так жаден до успеха. Этот мелкий демон изводил его годами. После развода с твоей матерью он подписал контракт, даже не читая мелкий шрифт. Такой умный бизнесмен — и такая глупость! Она рассмеялась, и смех её был похож на скрежет ржавых петель. — И всему ты вина! Ты и твоя ненасытная потребность в деньгах на учёбу, на краски, на эту дурацкую студию. Каждый перевод, каждый подарок — всё шло в счёт долга. А теперь его жизнь — моя. Её взгляд скользнул на Мину, которая прижималась ко мне, дрожа всем телом. — И твоя сестра — моя. Мина заплакала, зарываясь лицом мне в плечо. Я чувствовала, как её слёзы пропитывают мою футболку, как она шепчет: «Тихиро, мне страшно, я хочу домой». Юбаба сделала паузу, и её взгляд переместился на Безликого, который сжался за моей спиной, превратившись почти в тень. — Если, конечно… — она наклонила голову, и в её глазах вспыхнул интерес, — …если ты не предложишь мне что-то более ценное. Например, свою свободу. Навсегда. Она улыбнулась. Широко. Так, что я увидела все её зубы — острые, хищные, готовые вцепиться в мою плоть. — Вернёшься со мной в мир духов. Станешь моей служанкой. Как тогда. Но на этот раз — навсегда. Никаких имён. Никаких Хаку. Никакого возвращения. Тишина. Я смотрела на бледное лицо отца, опутанное чёрными нитями. На его жену, чья грудь едва поднималась. На Мину, которая вцепилась в меня так, будто я была её единственным якорем в этом кошмаре. Мой холодный панцирь, который я выковывала годами, разбился вдребезги. Я вдруг поняла всё. Почему Хаку не приходил все эти годы. Почему он смотрел на меня в кофейне с такой печалью. Он не бросил меня. Он сражался. Он воевал за то, чтобы я никогда не увидела этот кошмар. Чтобы завеса между мирами осталась закрытой. Чтобы Юбаба не нашла меня через отца, через его жадность, через ту самую связь, которую я так отчаянно пыталась разорвать. А я прогнала его. Я посмотрела на телефон в кармане. На экране — ни одного пропущенного. Ни одного сообщения. Я не звала его. Не сейчас. Не после того, как сказала, что не нуждаюсь в нём. Не после того, как назвала его психом. Не после того, как он ушёл, а я облегчённо выдохнула, думая, что избавилась от кошмара. Теперь кошмар сидел передо мной на куче ворованного золота и держал в своих руках жизнь моего отца. Я подняла голову и посмотрела Юбабе прямо в глаза. — Ты не получишь меня, — сказала я. Голос не дрогнул, — И Мину ты не получишь, так же как её родителей. Юбаба нахмурилась. Её лицо исказилось, становясь старше, злее, страшнее. Я же посмотрела на бледное лицо отца, на плачущую Мину, которая вцепилась в мою руку так сильно, что её маленькие пальцы побелели. Моя мать дома, одна, даже не подозревает, что происходит. Мой холодный панцирь, который я строила годами, разбился в одно мгновение. Я чувствовала, как по стенам стекает липкий страх, как воздух становится тяжелее с каждым вздохом Юбабы. Но в моей голове вдруг наступила странная, ледяная тишина. Я посмотрела на свои руки. Испачканные в акриле и угле. В правой — всё тот же мастихин, которым я работала за секунду до того, как в дверь постучали. Я художник. Я всю жизнь создавала миры на холсте. А теперь этот мир пытался поглотить меня. — Ты хочешь мою свободу, старуха? — мой голос не дрожал. Я сделала шаг вперёд, заслоняя собой сестру, — Бери. Но сначала отпусти их. Юбаба противно хихикнула, и её огромная голова качнулась, едва не задев потолок. — Сначала подпись, деточка! Контракт на крови и именах! Она протянула мне свиток, который соткался прямо из чёрного дыма. Бумага была тёмной, как ночное небо, а буквы на ней горели красным. Я видела своё имя — Тихиро — уже вписанное в строку «должник». Рядом — имя отца. И пустая строка для моей подписи. Я протянула руку. Я посмотрела на бледное лицо отца, на плачущую Мину, которая вцепилась в мою руку так сильно, что её маленькие пальцы побелели. Моя мать дома, одна, даже не подозревает, что происходит. Ярость во мне росла. Не та, горячая и слепая, которую я чувствовала в кофейне. Другая. Холодная. Сосредоточенная. Я — не та маленькая Сэн. Я та, кто пять лет подряд стирала пальцы в кровь о холсты, пытаясь доказать себе, что я существую без него. Я посмотрела на свои руки. Испачканные в акриле и угле. В правой — всё тот же мастихин, стальной, острый, испачканный в ярко-алой краске. В этом искажённом мире он казался магическим артефактом — единственным оружием, которое мне было нужно. Я подняла голову, глядя прямо в глаза Юбабе. На живые стены, на чёрный мох, на глаз на потолке, который следил за каждым моим движением. И вдруг поняла. Всё это держится на моём страхе. На страхе моего отца. На страхе перед тем, что мы не справимся, что чудес не бывает, что магия — это ложь, которую придумали слабые. Это всего лишь плохая композиция. Холст, на котором неудачник намалевал уродливую картину, пытаясь выдать её за реальность. — Ты — не моя хозяйка, — мой голос прорезал тишину, как лезвие. Спокойно. Чётко. Без дрожи, — И это — не твой мир. Ты просто паразит на памяти моего отца. Юбаба замерла. Её глаза-бусины сузились. — Что ты сказала, маленькая… — Я сказала, — я шагнула вперёд, заслоняя собой Мину, — Что ты — ошибка. Которую я сейчас исправлю. Я выхватила из волос старую резинку Дзэнибы. Маленькая сплетённая лента, которая двенадцать лет лежала в шкатулке среди старой бижутерии. Подарок сестры Юбабы, созданный из нитей любви и защиты. В моих пальцах она вспыхнула фиолетовым светом — ярче, чем когда-либо. Я сделала резкий взмах мастихином прямо по пульсирующему чёрному мху на стене. Вспышка. Свет от заколки ослепил ведьму, и она заверещала, прикрывая лицо крыльями. Я не резала плоть — я разрезала саму иллюзию, как старый холст, который не удался. Там, где прошёл мастихин, воздух треснул, как штукатурка. Чёрный мох начал осыпаться сухой сажей. — Что ты делаешь, маленькая дрянь?! Это моя собственность! — Это моя семья! — я шагнула к следующей стене, — И ты больше никогда к ним не прикоснёшься! Новый взмах. Ещё один. Фиолетовый свет заливал комнату, распугивая тьму. Нити, опутывавшие отца, затрещали и порвались. Глаз на потолке зажмурился, заморгал и начал таять, как воск. В глубине коридора что-то тяжело ухнуло. Стены затряслись, и огромная тень перекрыла свет. — Ма-а-а-ма-а-а! — раздался громовой бас, от которого зазвенели уцелевшие стёкла, — Перестань жадничать! Я хочу играть! Из теней выкатился Бо. Сын Юбабы. Но это был не тот капризный младенец, которого я помнила. Теперь это был рослый подросток — трехметровый, едва помещающейся в квартиру моего отца европейского типа, в той же красной накидке с иероглифом «Бо». Его лицо сохранило детские черты, но взгляд был серьёзным и… узнающим. — Сэн! — он хлопнул в ладоши, и ударная волна сбила Юбабу с ног, — Ты пришла! Ты долго не возвращалась! — Бо, помоги мне! — крикнула я, делая новый разрез, — Она мучает мою семью! Бо, радостно загудев, схватил Юбабу за шкирку, как надоедливую птицу. Она билась в его руках, но не могла вырваться. — Мама, ты обещала не трогать её мир! Ты обещала Хаку! Он тебя предупреждал! Мир качнулся. Чёрные коконы осыпались пеплом. Стены затрещали, пошли трещинами, и сквозь них я увидела — нет, не Токио, не ночные огни. Я увидела то, что было за иллюзией. Обычную квартиру. Обычный коридор. Обычную дверь в спальню родителей. Я закрыла глаза и почувствовала, как пол уходит из-под ног. И когда резко открыла глаза. Тишина. Мягкий свет ночника в гостиной отца. Я сидела на диване, тяжело дыша, сердце колотилось в рёбра. Рядом, привалившись к моему плечу, мирно сопела Мина. Она была в своей обычной пижаме, тёплая и живая, её дыхание было спокойным, щёки — розовыми. Никакой Юбабы. Никаких чёрных нитей. Никакого глаза на потолке. Только знакомый запах дорогого освежителя воздуха и едва слышное чавканье из кухни. Я повернула голову. Безликий сидел на полу перед открытым холодильником, методично поглощая остатки ростбифа и элитные сыры. Его маска чуть качалась в такт жеванию. Он выглядел почти комично в этой хай-тек кухне — бесформенная тень среди блестящих панелей и стеклянных полок. Я слабо улыбнулась. Он был моим единственным свидетелем того, что это не был просто сон. Силы покинули меня. Я откинулась на спинку дивана, прижимая к себе Мину, и провалилась в тяжёлое забытьё без сновидений. — Тихиро? Ты что здесь делаешь? Я вздрогнула. Утро. Солнечный свет пробивался сквозь жалюзи, оставляя полосатые тени на полу. Отец стоял в дверях спальни в пижаме, недоуменно протирая глаза. Он выглядел совершенно обычным — без серой тени на лице, без демона на плече. Просто уставший мужчина, который только что проснулся и не понимает, почему старшая дочь спит на его диване. — Папа… — я прочистила горло, пытаясь унять дрожь в коленях. Голос звучал хрипло, но я старалась говорить ровно, — Мина пришла ко мне ночью, сказала, что ей приснился кошмар. Мы… мы заснули здесь. — О боже, Акио, иди сюда скорее! — голос его жены из кухни был полон ужаса, — Тут… тут всё съедено! Весь холодильник пуст! Кто-то забрался в дом?! Мина проснулась от крика, потерла глаза и, увидев отца, с сияющей улыбкой бросилась к нему: — Папочка, на ручки! Отец подхватил её, всё ещё подозрительно глядя на пустую гостиную. Его взгляд задержался на моём лице, на тёмных кругах под глазами, на одежде, в которой я спала. — Тихиро, ты в порядке? На тебе лица нет. — Да, — я встала, поправляя куртку. Ноги дрожали, но я держалась, — Мы просто очень-очень-очень сильно проголодались ночью, папа. Устроили с Миной пир. Не ругайся, я куплю продукты позже. Мина весело закивала, обнимая отца за шею. Она выглядела счастливой и беззаботной — никаких следов ночного ужаса. Только я знала, что она видела. Только я помнила. Я посмотрела в угол кухни. Безликий исчез. Оставил после себя лишь стерильно чистые полки и звенящую тишину. Ни одного следа. Ни одной улики. Только моя память и сбитые костяшки пальцев, которыми я сжимала мастихин. Я вышла на балкон, жадно вдыхая утренний воздух. Город просыпался. Где-то вдалеке гудели машины, лаяла собака, кричали вороны. Обычное утро в Токио. Я оперлась о перила, сжимая их так, что побелели костяшки. В груди всё ещё колотилось сердце, но дыхание постепенно выравнивалось. Я справилась. Сама. Без Хаку. Без магии. Только мастихин, подарок Дзэнибы и холодная ярость, которая кипела во мне все эти годы. Я подняла голову и замерла. Внизу, у тротуара, прислонившись к чёрной машине, стоял он. Светлое пальто. Длинные волосы, собранные в низкий хвост. Руки в карманах, поза расслабленная, но в каждой линии тела чувствовалась готовность — к чему угодно. Хаку смотрел прямо на меня. Он знал. Он чувствовал, что я была на грани. Что я стояла в двух шагах от того, чтобы позвать его, чтобы снова стать маленькой Сэн, которая нуждается в спасении. Но я не позвала. Я справилась сама. И теперь в его взгляде, устремлённом на меня снизу вверх, я читала не покровительство, не жалость, не ту снисходительную нежность, которая была в кофейне. Там было что-то другое. Уважение. Я смотрела в его изумрудные глаза, и где-то глубоко внутри, под слоями льда и боли, которые я строила годами, что-то сдвинулось. Не растаяло — нет. Просто… признало. Правила игры изменились. Я больше не та девочка, которую он спас в мире духов. Я не та девушка, которая ждала его у туннеля пять лет. Я не та, кто бросается на шею при первой встрече и плачет в кофейне от красивых слов. Я — та, кто прошёл через иллюзию Юбабы с мастихином в руке. Кто разрезал чужую ложь, как старый холст. Кто не позвал на помощь, даже когда было страшно. Я не кивнула. Не улыбнулась. Просто смотрела, чувствуя, как утренний ветер треплет волосы, как город просыпается за моей спиной, как где-то там, на кухне, Мина смеётся, обнимая отца. Хаку слегка склонил голову — то ли жест приветствия, то ли признания. И остался стоять, не делая попытки подняться, не нарушая расстояния. Я развернулась и ушла с балкона. Не потому, что боялась. Не потому, что злилась. Просто теперь я знала: он подождёт. Столько, сколько понадобится. А я — я буду жить. Свою жизнь. В своём мире. С теми, кого люблю. И если когда-нибудь я захочу позвать его по имени — я сделаю это. Не из страха. Не из слабости. А потому, что сама так решу.