Часть 5: Невидимый город.

Я вернулась в студию только к вечеру. День тянулся бесконечно. После того как я ушла с балкона, я помогла отцу разобрать продукты, которые мы якобы съели ночью. Он смотрел на меня с беспокойством — тем самым, которое я помнила с детства, когда он ещё не научился прятать глаза, но не задавал вопросов. Его жена суетилась на кухне, бормоча что-то про кошмары и про то, что надо поменять замки. Она не смотрела на меня. Может, боялась. Может, стыдилась того, что я видела её спящей, опутанной чёрными нитями, беспомощной и серой. Я не знала. И, честно говоря, не хотела знать. Мина, счастливая и розовощёкая, рисовала за столом. Обычных кошек и цветы. Никаких демонов, никаких масок. Я посмотрела на её рисунок — яркий, неумелый, живой — и почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Она не помнила. Или помнила иначе — как сон, который тает с первыми лучами солнца. Так было лучше. Я уехала, когда солнце начало клониться к закату. Сказала, что надо работать над курсовой серией. Отец кивнул, сунул мне в руку деньги на такси и долго смотрел вслед, стоя в дверях. В его глазах было то самое выражение, которое я видела двенадцать лет назад, когда он стоял у выхода из туннеля и не понимал, почему я оборачиваюсь на пустоту. Я не обернулась. Метро. Пересадка. Ещё один поезд. Ноги гудели, а голова была пустой, как тот холодильник в квартире отца. Я сидела на скамейке в вагоне, смотрела на мелькающие за окном тоннели и пыталась не думать. О том, что случилось. О том, что я сделала. О том, что я могла это сделать. Обычные люди вокруг. Обычные лица. Никаких духов, никаких масок. Только усталость, которая въелась в кости, и смутное чувство, что граница между реальностью и тем, что я видела, стала тоньше. Или это я стала видеть лучше? Я не знала. Я подошла к студии, когда уже стемнело. Район затих, фонари горели тусклым жёлтым светом, и где-то вдалеке лаяла собака. Старая промзона спала, и мои шаги по асфальту казались слишком громкими в этой тишине. Я ожидала увидеть за дверью тишину и запах засохшего акрила. Привычные. Безопасные. Ключ привычно щёлкнул в замке, я толкнула дверь… И замерла на пороге. Воздух внутри был другим. Не тем спёртым, прокуренным, хотя я не курила, пропахшим масляной краской и скипидаром воздухом, к которому я привыкла. Свежий. Прозрачный. Сладковатый, как цветущая сакура, и солёный, как морской бриз. Такое не продают в магазинах. Таким пахнет только в мире, где ветер никогда не знает границ. Я сделала шаг внутрь, не веря своим чувствам. В моей мастерской всё было иначе. Свет. Не резкий неон, не тусклая лампа под потолком. Мягкий, переливающийся, он лился откуда-то из глубины комнаты, и я не сразу поняла откуда. А потом увидела. На центральном настановке, у которой ещё вчера висел мрачный портрет отца — тот самый, с демоном-паразитом на плече, — теперь стояло нечто иное. Это был не холст. Это была огромная, идеально гладкая раковина, переливающаяся всеми цветами жемчуга: перламутровым, розовым, серебристым, глубоким синим, как ночное море. Внутри неё, как в чаше, лежали горы сладостей. Я подошла ближе. Компейто. Те самые золотистые конфеты-звёздочки, которые я помнила из мира духов. Сахарные леденцы, которые так любили сажные чернушки. Я взяла одну — она была тёплой, словно только что из рук того, кто её принёс. Рядом, на моём рабочем столе, аккуратной стопкой лежали листы тончайшей рисовой бумаги. На верхнем листе был рисунок. Неумелый, но старательный, как у ребёнка, который очень хотел, чтобы его поняли. Три кривых человечка, держащихся за руки. Один большой и круглый — я узнала бы эти очертания где угодно. Бо. Его фигура была нарисована красным, с огромной улыбкой, занимающей пол-лица. Рядом с ним — длинный, чёрный, почти бесформенный силуэт с белым пятном вместо лица. Безликий держал круглого за одну руку, а за другую — маленькую фигурку с тонкой линией, похожей на кисточку. Я. Три человечка. Три фигуры. Держатся за руки. Под рисунком — несколько иероглифов, выведенных неуверенно, с ошибками, но от этого ещё более тёплых:

«Сен, мы друзья»

Я провела пальцами по бумаге, чувствуя, как в горле встаёт ком. Но самый главный подарок ждал меня в углу. Там, где раньше стоял старый торшер с облезлым абажуром, теперь возвышалась массивная рама. Вырезанная из цельного куска тёмного дерева — тёмно-коричневого, почти чёрного, с прожилками, которые на свету отливали золотом. Древесина пахла лесом и смолой, и я могла поклясться, что слышу в этом запахе шелест листьев, которых не было уже сотни лет. Само зеркало было необычным. Я ожидала увидеть своё отражение — уставшее, бледное, с тёмными кругами под глазами. Но вместо этого в раме медленно плыли облака. Белые, пушистые, они тянулись по гладкой поверхности, открывая горизонт, на котором виднелись крыши. Те самые крыши. Купальни Юбабы. Огромный комплекс, который когда-то был для меня целым миром, сейчас подсвечивался огнями заката — красными, золотыми, оранжевыми. Где-то там, за этими стенами, я когда-то плакала, теряла себя, находила себя снова. К раме была приколота записка. Бумага плотная, шершавая, с золотым обрезом. Почерк — каллиграфический, острый, с резкими нажимами, как когти дракона. Но я знала, что это не от Хаку. В этих иероглифах была другая сила — тяжёлая, детская, но искренняя. Я развернула лист.

«Сэн, ты стала сильной. Бо сказал, что ты теперь настоящий мастер. Каонаси принёс это зеркало, чтобы ты могла смотреть на нас, когда тебе будет грустно. Мы всегда рядом. Не забывай кушать!»

Я прочитала записку три раза. Потом четвёртый. Пятый. Ком в горле стал почти невыносимым. Я коснулась пальцами прохладной поверхности зеркала. Облака под моей рукой разошлись, подчиняясь движению, и я на секунду увидела не просто крыши купален — я увидела их. Бо сидел на веранде, свесив огромные ноги с перил, и что-то энергично жевал, размахивая свободной рукой. Рядом с ним, поджав под себя бесформенное тело, сидел Безликий. Его маска была повёрнута в сторону Бо, и я могла поклясться, что он слушает. Действительно слушает, хотя не издаёт ни звука. А потом Бо обернулся. Прямо на меня. Его лицо расплылось в улыбке — той самой, которую он нарисовал на бумаге, огромной, во всё лицо. Он замахал рукой, и я почти услышала его голос: — Сэн! Смотри, какой подарок мы тебе сделали! Безликий тоже повернулся. Его маска чуть качнулась, и в пустых глазницах мне почудилось что-то тёплое. Одобрение? Радость? Я не знала, как читать эмоции существа, у которого нет лица. Но почему-то мне казалось, что я понимаю. Он был рад. Он был рад, что я справилась. Что я не испугалась. Что я приняла их мир — не как угрозу, а как часть себя. Я моргнула, и изображение исчезло. Облака сомкнулись, закрывая купальни, закрывая Бо и Безликого, оставляя только мерцающую перламутровую гладь. Я стояла посреди своей мастерской, среди холстов, красок, старых кистей, и сжимала в руке тёплую конфету-звёздочку. Слёзы всё-таки потекли. Тихие, горячие, они скатывались по щекам, и я не вытирала их. Это было честное «спасибо». Не за магию, не за защиту. За то, что они помнили. За то, что они пришли. За то, что они считали меня своей — не врагом, не чужачкой, не девочкой, которая случайно попала в их мир и сбежала обратно. Я подошла к окну и посмотрела на улицу. Тротуар был пуст. Машины Хаку там не было. Он ушёл, оставив мне пространство для вдоха. Не давил, не ждал у порога, не напоминал о себе. Просто… исчез. Но я знала — он не исчез. Он был где-то там, в этом городе, в этом мире, который только начинал открываться мне с новой стороны. Он давал мне время. Время привыкнуть к тому, что мой дом теперь находится сразу в двух мирах. Время понять, что я хочу дальше. Я посмотрела на зеркало. Облака всё так же медленно плыли по его поверхности, успокаивающие, бесконечные. Потом перевела взгляд на чистый холст, стоящий у стены. Белый. Пустой. Ждущий. Страха больше не было. Только тихая, спокойная решимость. Я взяла кисть. Самую любимую — с тонким кончиком, которой рисовала воду. Макнула в лазурную краску — самую яркую, самую чистую, какую только смогла найти. Подошла к холсту. Первый мазок лёг на белое поле легко, без дрожи. Синяя линия изогнулась, потекла, закручиваясь в спираль. Вода. Всегда вода. Она была началом всего. Я рисовала не память. Я рисовала будущее. — Ну что ж, Кохаку, — прошептала я, ведя кисть дальше, туда, где линия встречалась с новой, где рождался берег, где из синевы проступали очертания драконьей чешуи, — Посмотрим, кто из нас первым сдастся. Ветер за окном чуть колыхнул штору, и мне показалось — или это был смех? Лёгкий, почти неслышный, но такой знакомый. Я улыбнулась и продолжила рисовать.

***

Прошло три недели. Три недели, в течение которых моя жизнь разделилась на две половины. Днём я была обычной студенткой художественного института — ходила на пары, спорила с Ямамото-сенсеем о композиции, пила кофе с однокурсниками, слушала их сплетни и смеялась в нужных местах. А ночью, в студии, я рисовала миры, которые никто не должен был видеть. Но они увидели. Всё началось с Миюки. Она зашла в студию случайно — искала меня, чтобы позвать на обед, а наткнулась на холст с ночным Токио, где среди толпы прохожих стояли трёхметровые духи в масках. — Это… — она замерла на пороге, забыв закрыть рот, — Это Сибуя? — Да. — А это… кто это? Она указала на фигуру в красной маске, возвышающуюся над пешеходным переходом. Я пожала плечами. — Прохожий. Миюки посмотрела на меня странно, но ничего не сказала. Зато на следующий день в мастерскую заглянул Кэндзи. Потом Рика. Потом кто-то с соседнего курса. Слухи распространяются быстро, особенно в художественной среде, где все ищут что-то новое, необычное, «своё». — Ты видел картины Огуры? Там такие монстры… будто они настоящие. — Говорят, она видит то, чего мы не видим. — Бред. Просто талант. — Нет, я серьёзно. Подойди поближе — у тебя мурашки по коже бегут. Через две недели ко мне пришёл Ямамото-сенсей. Долго стоял перед серией «Невидимый город», молчал, потом сказал: — Огура-сан, я ошибся. Не нужно переделывать. Нужно показывать. Он организовал небольшую выставку в институтской галерее. Всего на одну ночь, для «узкого круга», но в художественном мире узкий круг часто оказывается шире, чем кажется. Выставка открывалась в семь вечера. К шести я уже была в галерее, развешивая последние холсты, поправляя подсветку, придирчиво оглядывая каждый угол. Студенты помогли мне — Кэндзи таскал тяжёлые рамы, Миюки наливала вино в пластиковые стаканчики, Рика развешивала таблички с названиями. Они суетились, смеялись, поздравляли меня, а я кивала и улыбалась, но внутри было пусто. Я ждала. Я не говорила ему. Не звала. Не писала записок и не оставляла знаков. Но я знала — он знает. Он всегда знает, где я, что со мной, что я рисую. Если не через магию, то через Бо или Безликого, которые теперь иногда появлялись в студии, чтобы оставить очередной «подарок» — то сладости, то странные камни, то листы рисовой бумаги с неумелыми рисунками. Он знал о выставке. И я ждала, что он придёт. В галерею начали стекаться гости. Преподаватели, кураторы, несколько критиков, родители студентов, просто зеваки, которых привлекла вывеска. Я стояла у центральной стены, где висела главная картина серии — та самая, с которой всё началось. Река. Широкая, зелёная, с водой такого оттенка, который бывает только в горах после дождя. И дракон, выходящий из воды — не весь, только голова, морда, первые изгибы шеи, покрытой чешуёй, переливающейся в лучах заката. Я рисовала его с закрытыми глазами, по памяти, которая стала острее, чем когда-либо. Люди подходили, останавливались, шептались. Я слышала обрывки фраз: — Невероятная техника… — Откуда у неё такие образы? — Смотрите, как свет падает на чешую… будто живая. Я брала стаканчик дешёвого вина, делала глоток, ставила на поднос. Потом снова брала. Горькое, кислое, совсем не то, что пила в клубах с однокурсниками. Но оно помогало заглушить пустоту внутри. Я всматривалась в каждого входящего. Высокий мужчина в очках — нет, слишком сутулый. Женщина с короткой стрижкой — нет. Парень в джинсовой куртке — слишком молод. Группа студентов с соседнего курса — слишком шумно. Светлое пальто. Длинные волосы. Зелёные глаза. Я искала его в каждой тени, в каждом отражении, в каждом силуэте, который появлялся в дверях. Он не пришёл. Час. Второй. Третий. Гости сменяли друг друга, вино заканчивалось, кто-то громко смеялся у входа, кто-то спорил о моей технике перед холстом с Безликим. Ко мне подходили, жали руку, говорили красивые слова. Я кивала, улыбалась, благодарила. А сама думала: где ты? В десятом часу, когда я уже почти смирилась, что его не будет, я заметила мужчину у входа. Он стоял в дверях, не торопясь входить, и разглядывал зал с ленивым любопытством. Высокий — выше Хаку, с широкими плечами и длинными ногами. Одет безупречно: тёмный костюм, белая рубашка, никакого галстука, несколько верхних пуговиц расстёгнуты. Волосы — тёмные, чуть вьющиеся, падают на плечи. Лицо красивое, даже слишком — правильные черты, острые скулы, чуть раскосые глаза. Обычный человек не заметил бы ничего странного. Но я уже научилась смотреть иначе. Когда он шагнул под свет ламп, я увидела. Тень за его спиной была не тенью. Крылья. Огромные, чёрные, сложенные за спиной так аккуратно, что они казались частью костюма. И лицо на секунду стало другим — длинный нос, острые черты, глаза, которые видели слишком много. Тэнгу. Древний дух лесов и гор. В человеческом мире он выглядел как богатый аристократ, но я знала — за этой маской скрывается существо, которое старше, чем любое здание в этом городе. Он заметил мой взгляд. Улыбнулся — медленно, с хитринкой, и направился ко мне, лавируя между гостями с грацией хищника. — Огура Тихиро-сан? — его голос был низким, тягучим, с нотками, от которых хотелось слушать, — Я много слышал о ваших работах. Они… впечатляют. Он остановился напротив, чуть ближе, чем полагалось по этикету. Я чувствовала запах леса и старой смолы, смешанный с дорогим парфюмом. — Благодарю, — я кивнула, не отступая, — Вы коллекционер? — Можно и так сказать, — он усмехнулся, — Меня зовут Кадзуки. Я владелец галереи в Гиндзе. Ваш сенсей говорил, что вы — самый талантливый его ученик за последние годы. Он протянул руку, и я вложила свою, чувствуя, как его пальцы смыкаются чуть дольше, чем нужно. Ладонь была тёплой, но под этой теплотой чувствовалась сила — древняя, тяжёлая. — Очень приятно, — сказала я, мягко высвобождая руку. Он не обиделся. Только улыбнулся шире. Мы говорили о картинах. О технике, о вдохновении, о том, как я вижу город. Он задавал правильные вопросы, слушал внимательно, кивал в нужных местах. Идеальный собеседник. Идеальный маскарад. Но я видела, как его взгляд задерживается на моём лице чуть дольше, чем нужно. Как он следит за движением моих рук. Как придвигается ближе, когда говорит что-то важное. — Ваша серия «Невидимый город»… — он сделал паузу, наклоняясь ко мне, — Вы видите их, да? Тех, кто живёт рядом с людьми, но остаётся незамеченным. Это был не вопрос. Я почувствовала, как воздух между нами стал плотнее, тяжелее. Его рука поднялась к моим волосам, медленно, почти ласково. — Талант редко бывает просто талантом, Тихиро-сан, — его голос стал тише, вкрадчивее, — Иногда это дар. Или проклятие. Интересно, что выбрали вы? Его пальцы почти коснулись моей шеи, когда я мягко перехватила его руку. Не резко, не грубо. Просто взяла за запястье и отвела в сторону, освобождая пространство. Резинка на моём правом запястье — тонкая, почти невидимая, которую я носила с той самой ночи в квартире отца, — блеснула фиолетовым. Едва заметно. На секунду. Тэнгу замер. В его глазах мелькнуло удивление — быстрое, как вспышка, и тут же сменившееся пониманием. — Господин Кадзуки, — я улыбнулась, спокойно и вежливо, как учили на этикете в старшей школе, — Не стоит так себя вести. Здесь всё-таки выставка, а не светский раут. Он смотрел на меня секунду, другую. Потом рассмеялся — искренне, громко, так, что несколько человек обернулись. — Огура-сан, вы меня удивляете, — он покачал головой, и в его голосе прорезалось уважение, — Что ж, тогда перейду к делу. Я хочу купить вашу картину. Он указал на центральный холст. На реку. На дракона. — Эту. Я проследила за его жестом. Моя картина смотрела на нас зелёными глазами, которые я рисовала с закрытыми веками. — Эта не продаётся, — сказала я спокойно. Тэнгу поднял бровь. — Я могу предложить хорошую цену. Очень хорошую. — Не сомневаюсь, — я взяла со стола новый стаканчик с вином, сделала глоток, — Но эта картина не для продажи. Он помолчал. Рассматривал меня, картину, снова меня. Его тень-крылья за спиной чуть дрогнули, и мне показалось, что я слышу далёкий шум леса. — Что ж, — он развёл руками, принимая поражение с достоинством, — Любую другую? — Любую другую, — кивнула я, — С удовольствием. Он улыбнулся, и в этой улыбке уже не было ни магии, ни давления. Только интерес. — Вы необычная, Тихиро-сан. Надеюсь, мы ещё поговорим. Он протянул визитку — чёрную, с золотым тиснением, пахнущую сандалом. Я взяла, спрятала в карман джинсов. — Обязательно, — сказала я, — Когда я закончу новую серию, буду рада увидеть вас в первых рядах. Он кивнул, развернулся и направился к выходу, лавируя между гостями. У двери обернулся, посмотрел на меня ещё раз — долго, изучающе. И исчез в темноте. Я осталась стоять у центральной стены, сжимая в пальцах пустой стаканчик. Гости всё так же гуляли по галерее, обсуждали картины, смеялись, пили вино. Кто-то подошёл ко мне с очередным комплиментом, я ответила автоматически, не слушая. Я смотрела на дверь, в которой никто не появлялся. Он не пришёл. Я знала, что не должна злиться. Я сама прогнала его. Сама сказала, что ничего не нужно. Сама строила стены, которые он уважал. Но внутри, где-то глубоко, там, где жила та самая девочка, которая ждала у туннеля, было пусто и холодно. Я поставила стаканчик на поднос, поправила волосы и улыбнулась следующему гостю. Улыбнулась так, как умеют только ледяные принцессы. Выставка закрылась в полночь. Я осталась в галерее одна, снимая холсты, упаковывая их в плёнку, складывая в углу для завтрашнего вывоза. Студенты ушли — Кэндзи предлагал довезти, Миюки звала в караоке, Рика шептала что-то про «того красавчика из галереи». Я отказалась. Сказала, что устала, что хочу побыть одна. Они ушли, и в галерее воцарилась тишина. Я подошла к центральной стене. Картина с драконом всё ещё висела там, последняя, которую я не сняла. Я смотрела на неё, на зелёную воду, на изгиб шеи, на глаза, которые смотрели откуда-то из глубины веков. — Дурак, — прошептала я в пустоту, — Ты обещал, что придёшь, когда я буду ждать… Тишина. Я вздохнула, сняла холст и упаковала его в плёнку. Аккуратно, бережно, как живое существо. Потом погасила свет и вышла. Улица была пуста. Только редкие машины проезжали по ночному городу, да где-то вдалеке мигала неоновая вывеска. Я посмотрела на тротуар напротив входа. Пусто. Я посмотрела на небо. Звёзды едва пробивались сквозь городскую подсветку. Я посмотрела на свои руки. На резинку-оберег, которая тускло мерцала фиолетовым. — Ты знаешь, где меня найти, — сказала я уже тише, почти про себя, — Когда будешь готов. Я развернулась и пошла к станции. Ботинки стучали по асфальту в такт сердцу. Один шаг. Второй. Третий. Я не оборачивалась.