Часть 6: Мир по ту сторону холста.

В ту ночь после выставки я не спала. Я сидела в студии, завернувшись в плед, и смотрела на зеркало, которое подарили Бо и Безликий. Облака на его поверхности медленно плыли, открывая то один уголок мира духов, то другой. Я видела купальни Юбабы, подсвеченные огнями. Видела бесконечный коридор, по которому когда-то бежала, боясь опоздать. Видела сад, где Хаку дал мне онигири, и я плакала впервые за всю эту историю. А потом зеркало показало станцию. Она стояла посреди бесконечного моря — деревянная платформа на сваях, уходящих в чёрную воду. Рельсы уходили в никуда, в туман, который скрывал горизонт. На станции, держась за перила, стояла девочка. Я узнала её. Меня. Маленькая, в той самой зелёной футболке, с растрёпанными волосами. Рядом с ней, бесформенной тенью, замер Безликий. Он не касался её, просто стоял рядом, и в этом было что-то бесконечно трогательное. А потом пришёл поезд. Бесшумный, как призрак, он скользнул к платформе, и девочка вошла внутрь. Безликий — за ней. Я смотрела, как они едут. Как вагон наполняется тенями — силуэтами без лиц, без имён, которые когда-то были людьми, а теперь просто ехали куда-то в никуда. Маленькая я сидела у окна, прижавшись лбом к стеклу, и не боялась. Рядом, на сиденье, свернулась чёрная масса Безликого, и его маска была повёрнута ко мне — к той девочке — с такой заботой, что у меня защипало глаза. Я взяла кисть.

***

Утром Кэндзи нашёл меня спящей на диване, сжимающей в руке испачканную в синем кисть. Рядом, на мольберте, стоял новый холст. Поезд. Море. Тени. — Огура… — он замер, разглядывая работу, — Это… откуда это? — Сон, — сказала я, не открывая глаз, — Мне приснился сон. Он не поверил. Я видела это по его лицу. Но он ничего не сказал, только накинул мне на плечи свой пиджак и ушёл, оставив меня досыпать.

***

Следующие дни я рисовала как одержимая. Я вспоминала всё. Каждую деталь, каждую тень, каждый звук. Мир духов, который я когда-то пыталась забыть, теперь возвращался ко мне через кисти и краски, и я не сопротивлялась. На одном холсте ожила станция «Дно болота» — деревянная платформа, заросшая мхом, с покосившимся указателем, на котором иероглифы стёрлись от времени. На другом — фонарь. Обычный каменный фонарь, каких много в старых парках, но этот был живым. Он прыгал, подпрыгивал на месте, кланялся, провожая гостей к дому. Я помнила его — он был первым, кто встретил меня, когда я попала в дом Дзэнибы. Он не говорил, но в его поклонах было столько тепла, что я улыбалась каждый раз, когда вспоминала. Дом Дзэнибы я рисовала долго. Скромный, деревянный, с черепичной крышей и небольшим огородом, где росли странные овощи, которые светились в темноте. Внутри — комната, где волшебница сидела за прялкой, перебирая нити, которые сверкали золотом и серебром. Бо, огромный и неуклюжий, пытался помогать, путая всё, что можно. Безликий сидел в углу, держа в руках моток пряжи, и его маска была повёрнута к Дзэнибе с выражением, которое я научилась читать как «мне спокойно здесь». А ещё я рисовала чайник. Тот самый, который сам наливал чай, подпрыгивая на плите и довольно шипя, когда его хвалили. Я рисовала закаты над купальнями Юбабы — огненно-красные, оранжевые, золотые, они отражались в воде, и казалось, что весь мир горит. Я рисовала их по памяти, по зеркалу, по снам, которые теперь снились мне каждую ночь. Студия превратилась в музей. Холсты стояли везде — на мольбертах, прислонённые к стенам, сложенные в углах. Я не успевала их сушить, не успевала подписывать, не успевала даже названия придумывать. Просто рисовала, пока не начинали дрожать руки, потом падала на диван, спала пару часов и снова бралась за кисти.

Через неделю ко мне пришла мама. Она никогда раньше не приходила в студию. Говорила, что боится мешать, что это моё пространство, что она и так меня видит дома. Но теперь что-то изменилось. Я услышала шаги в коридоре, потом осторожный стук. — Тихиро? Ты здесь? — Да, мам, входи. Она открыла дверь и замерла на пороге. Я видела, как её глаза скользят по стенам, по холстам, по тем мирам, которые я перенесла на бумагу. Её лицо побледнело. Рука, держащая сумку с продуктами, дрогнула. — Что это? — голос её был тихим, почти шёпотом. — Мои новые работы, — я отложила кисть, вытирая руки о тряпку, — Нравится? Она не ответила. Подошла к ближайшему холсту — тому, где поезд шёл по воде, а в окнах виднелись тени. — Это… это то место? — спросила она, и в её голосе было что-то, что заставило меня замереть, — То, о котором ты рассказывала? Когда была маленькой? Я не знала, что сказать. Мама никогда не верила в мои истории. Она говорила, что я слишком впечатлительная, что у меня богатое воображение, что всё это просто сны. А теперь стояла перед моим холстом и смотрела на него так, будто узнавала. — Мам… — Я думала, ты переросла это, — она повернулась ко мне. В её глазах была не злость. Страх, — Тихиро, эти картины… они слишком реальные. Слишком… правильные. — Что значит «правильные»? — Они не выдуманы, — она сказала это так тихо, что я едва расслышала, — Ты видишь это. Прямо сейчас. Да? Я молчала. Она подошла ко мне, взяла за руки — испачканные в краске, холодные. — Тихиро, я знаю, что ты пережила. Когда мы переехали, когда папа ушёл… я знаю, тебе было тяжело. Ты так много придумывала, чтобы справиться. Но сейчас… сейчас ты взрослая. Ты не должна возвращаться в эти фантазии. — Это не фантазии, мам. Она вздрогнула. — Тогда что это? Я посмотрела на холсты. На поезд, идущий по воде. На фонарь, который кланялся гостям. На Дзэнибу, плетущую нити судеб. На чайник, который умел наливать чай. — Это мир, — сказала я, — Который я однажды нашла. И который не отпускает меня до сих пор. Мама долго молчала. Потом отпустила мои руки, отвернулась и вышла, не сказав ни слова. Я осталась одна в студии, глядя на закрытую дверь. Сумка с продуктами так и осталась стоять на пороге.

***

Мама стала приходить чаще. Она не говорила о картинах. Просто приносила еду, убирала в студии, раскладывала кисти по баночкам. Иногда сидела в углу на старом диване, смотрела, как я работаю, и молчала. Я не знала, что она думает. Но видела, как её взгляд задерживается на каждом новом холсте. Как она подходит к картине с Безликим и долго стоит, разглядывая его маску. Как однажды провела пальцами по изображению Дзэнибы и прошептала: «Она похожа на добрую». Мне казалось, она начинает понимать. Или просто устала бояться. Вскоре в студии стало тесно. Не только от холстов — от людей. Отец привёл Мину. Девочка с восторгом разглядывала картины, тыкала пальцем в фонарь и кричала: «Он живой! Он правда живой, да?» Я смеялась, кивала, и Мина хлопала в ладоши, не понимая, почему мама стоит в дверях с таким выражением, будто увидела привидение. Одногруппники приходили почти каждый день. Кэндзи приносил кофе и пытался понять, откуда у меня такие образы. Миюки сидела на полу, листала скетчбук с набросками и вздыхала: «Ты видишь это? Прямо здесь, в Токио?» Рика привела знакомого фотографа, который хотел сделать серию снимков моих работ для какого-то журнала. Я перестала отказываться. Пусть смотрят. Пусть думают, что это просто талант. Пусть называют это «сверхъестественным реализмом» или «мистическим импрессионизмом». Мне было всё равно. Главное, что они видели. Не понимали, но видели. А иногда, когда свет падал на холст под правильным углом, мне казалось, что они чувствуют то же, что и я. Тот самый холодок, который бежит по спине, когда понимаешь: мир больше, чем ты думал. Тэнгу пришёл через две недели после выставки. Я узнала его шаги — тяжёлые, уверенные, с лёгким призвуком когтей, хотя на нём были обычные дорогие туфли. — Огура-сан, — он появился в дверях, оглядывая студию с ленивым любопытством, — Я надеялся застать вас. — Господин Кадзуки, — я кивнула, не отрываясь от холста, — Вы по поводу картин? — По поводу вас, — он вошёл, и студия сразу стала теснее. Не потому, что он был крупным — просто его присутствие заполняло пространство, как лес заполняет поляну, — Я всё думал о нашей встрече. О вашей… картине. Которая не продаётся. Он остановился у холста с драконом, рассматривая его с нечитаемым выражением. — Вы знаете, кто он? — спросил он тихо. Я положила кисть. — Я знаю его имя. Тэнгу повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Уважение? — И вы не боитесь? — Чего? — Его. Себя. Этого мира, — он сделал шаг ко мне, и я снова почувствовала запах леса, смешанный с дорогим парфюмом, — Вы — человек. А влезаете в дела, которые старше вашей страны, вашего народа, вашей истории. — Я не влезаю, — я посмотрела ему прямо в глаза, — Меня пригласили. Он усмехнулся. В этой усмешке не было насмешки — скорее интерес. — Пригласили, — повторил он, — Что ж, возможно, вы и правда особенная. Он отошёл к стене, где висела серия «Невидимый город», и долго рассматривал каждую картину. Потом сказал: — Я хочу сделать предложение. Не только о покупке. Я хочу организовать для вас персональную выставку в конце которой будет аукцион. В моей галерее. В Гиндзе. Я замерла. Гиндза. Центр Токио. Лучшие галереи, самые дорогие коллекционеры, критики, журналисты. Место, о котором студенты художественного могут только мечтать. — Это… серьёзное предложение, — сказала я осторожно. — Я серьёзный человек, — он улыбнулся, — Подумайте. У вас есть талант, Тихиро-сан. И есть то, что делает ваши работы уникальными. Я могу помочь вам показать их миру. Я смотрела на него, на его тень-крылья за спиной, на его красивое лицо, за которым скрывалось что-то древнее и опасное. — Я подумаю, — сказала я. Он кивнул, оставил визитку и ушёл, пожелав удачи. Я осталась одна, глядя на закрытую дверь. В голове крутились мысли. Выставка. Слава. Деньги. Всё, о чём я когда-то мечтала, думая, что искусство — это единственное, что у меня есть. Но теперь я знала: у меня есть больше. У меня есть два мира. И я не готова выбирать между ними. Ночью, когда студия опустела, я подошла к зеркалу. Облака на его поверхности разошлись, открывая дом Дзэнибы. Волшебница сидела на веранде, пила чай и смотрела на звёзды. Рядом, свернувшись клубком, дремал Безликий. Бо где-то за кадром шумно жевал, и этот звук был таким родным, что я улыбнулась. — У вас всё хорошо? — спросила я тихо. Дзэниба подняла голову и посмотрела прямо на меня — сквозь облака, сквозь зеркало, сквозь границы миров. — Всё хорошо, Сэн, — сказала она, и голос её был тёплым, как летний дождь, — А у тебя? — Не знаю, — честно ответила я, — У меня слишком много всего. — Это нормально, — она поставила чашку, — Ты молодая. У тебя будет время разобраться. — А если я не хочу выбирать? Дзэниба посмотрела на меня долгим взглядом. Потом улыбнулась. — А кто сказал, что нужно выбирать? Я открыла рот, чтобы спросить, что она имеет в виду, но зеркало померкло. Облака сомкнулись, оставляя меня в тишине студии. Я стояла, глядя на своё отражение в тёмной поверхности, и думала о её словах. Кто сказал, что нужно выбирать? Может, никто. Может, я сама придумала эти границы, как когда-то придумала, что должна забыть мир духов. Может, два мира могут существовать рядом, и я могу жить в обоих. Я посмотрела на чистый холст, стоящий у стены. — Что ж, — сказала я тихо, — Посмотрим. И взяла кисть.