Часть 7: Кажется да.

Лето закончилось незаметно. Я вернулась в институт на пятом курсе, и мир встретил меня запахом свежей краски, шумом коридоров и новыми лицами. Первокурсники бродили растерянные, сжимая папки и оглядываясь на старших с трепетом. Второкурсники и третьекурсники уже чувствовали себя ветеранами, громко смеялись в столовой и обсуждали, кто из преподавателей ставит «отлично» просто за старание. Четверокурсники же ходили тише воды — знали уже какие преподаватели их ждут. Ожидания после нашего потока были завышены для них, но даже так они умудрялись беситься на перерывах словно дети. А обо мне ходили слухи. — Это она? Та самая Огура? — Да, та, у которой были те картины на весенней выставке. Говорят, их купил какой-то коллекционер из Гиндзы. — Нет, серьёзно? А что на них было? — Не знаю, но говорят, после них мурашки по коже. Будто смотришь на что-то настоящее. — На что настоящее? — Ну… на духов. Я проходила мимо, делая вид, что не слышу. Плечи расправлены, взгляд перед собой, лицо спокойное — ледяная принцесса в действии. Но внутри всё сжималось от этого внимания. Младшие курсы то и дело заглядывали в нашу аудиторию, пытаясь увидеть мои работы. Но на стенах висели обычные институтские задания — этюды, натюрморты, анатомические зарисовки. Всё, что я рисовала по-настоящему, оставалось в студии, под замком, подальше от чужих глаз. — Они думают, ты волшебница, — усмехнулся Кэндзи, когда мы выходили после пары, — Ходят, пялятся. Скоро очередь выстраиваться будет. — Пусть пялятся, — я пожала плечами. — Пока не мешают. — А ты не хочешь показать? Ну, новые работы? Я посмотрела на него. Кэндзи был хорошим парнем — простым, открытым, без странностей. Он не видел духов, не слышал голосов за стеной. Для него мои картины были просто красивыми и немного жутковатыми. Он не знал, что это не выдумка. — Пока нет, — сказала я, — Может, когда закончу серию. Он кивнул, не настаивая. Хороший парень.

***

Денег стало больше. После весенней выставки несколько картин действительно купили. Не те, главные, с драконом и поездом на воде, а другие — ночные улицы Токио, где среди толпы бродили тени, и портрет старого фонаря, который кланялся гостям. Коллекционер из Кавасаки заплатил столько, что я смогла не брать у отца деньги три месяца. Он всё равно звонил. Каждую неделю. Спрашивал, как дела, не нужно ли чего, не передумала ли насчёт студии, может, снять побольше? Я отвечала, что всё хорошо, что я справляюсь, что студия отличная. — Тихиро, — голос отца звучал виновато, как всегда в последние годы, — Ты же знаешь, я всегда… — Пап, я знаю. Правда, всё хорошо. Я почти перестала брать у него деньги. Не из гордости — просто не хотелось чувствовать себя обязанной. Он и так дал мне студию. Он и так приходил с Миной, смотрел на мои картины, водил девочку по залам, пока она кричала: «Оживёт? А этот оживёт? А этот?». Мина любила мои работы. Она видела в них не жуть, а игру. Может, потому что сама была ещё ребёнком. Может, потому что ещё не научилась бояться того, чего не понимает. Я взяла за правило выбираться с ними на природу. Отец снимал домики в разных префектурах — горячие источники в Нагано, лесные тропы в Никко, пляжи в Камакуре. Его жена суетилась на кухне, Мина носилась по двору, а я сидела в углу с блокнотом и рисовала. Я рисовала всё. Каменные статуи у входа в синтоистские святилища, которые моргали, когда никто не смотрит. Старые деревья в лесах Никко, в ветвях которых шептались что-то невидимое. Водопады, где под шумом воды можно было разобрать чьи-то голоса, и мелких капп вылезающих пошутить над очередным несчастным. Горячие источники, в пар которых иногда являлись призраки — старые, уставшие, они грели кости в человеческом тепле и смотрели на живых с тихой завистью. Отец не замечал. Или делал вид, что не замечает. Его жена смотрела на мои наброски и говорила: «Какие интересные образы», — но в её голосе было что-то настороженное. Мина же подбегала ко мне, заглядывала через плечо и спрашивала: — А это кто? — Это старый дух леса, — говорила я. — Он злой? — Нет. Просто старый. — А можно я с ним поздороваюсь? — Можно. И она бежала к дереву, которое я рисовала, и кричала: «Здравствуйте!», — а ветви шумели в ответ, и я слышала в этом шуме смех.

***

Праздник в честь начала учебного года устроили в конце сентября. Институт перекрыл внутренний двор, повесил гирлянды, наставил столиков с едой и напитками. Преподаватели чокались с выпускниками, первокурсники жались по углам, старшекурсники чувствовали себя хозяевами жизни. Играла музыка — негромкая, живая, кто-то притащил гитару, кто-то пел. Я пила дешёвое саке, смеялась над шутками Кэндзи, слушала, как Миюки рассказывает о своих новых проектах. Рика пыталась познакомить меня с каким-то парнем с факультета дизайна, я вежливо отказалась, и она обиженно надула губы. — Огура, ты вообще кого-нибудь замечаешь? — спросила она. — Замечаю, — я взяла новый стаканчик, — Просто не всех подряд. — А кого же? Я не ответила. Саке было тёплым, с лёгкой горчинкой. Оно разливалось по телу приятным теплом, и я чувствовала, как напряжение последних недель отпускает. Смех, музыка, огни гирлянд — это было почти как в клубах, куда мы ходили на первом курсе. Только теперь я не пыталась забыться. Я просто была здесь. С ними. В этом мире. Но взгляд всё равно скользил по сторонам. Привычка. Или надежда. Я не знала. Я отошла от компании, когда заметила, что стаканчик пуст. Пошла к столику с напитками, лавируя между гостями, кивая знакомым, улыбаясь преподавателям. В голове шумело от выпитого и от смеха, но мысли были ясными. Я взяла новый стакан, сделала глоток и подняла глаза. Он стоял в дальнем конце двора, у старой сакуры, которая уже начала сбрасывать листья. Хаку. Я узнала его сразу, хотя он старался слиться с толпой. Обычная одежда — тёмные джинсы, серая футболка, лёгкая куртка накинута на плечи. Волосы распущены, и ветер играл с ними, поднимая пряди, делая его похожим на человека, который только что вышел из леса и ещё не успел принять облик города. Он стоял чуть в стороне от всех, словно пытался стать частью природы — этой старой сакуры, редкой для Токио зелени, которая выживала среди бетона и стекла. Но я знала: он не может слиться. Он слишком яркий, слишком живой, слишком настоящий для этого мира. Я сделала ещё глоток. Поставила стаканчик на столик. И пошла к нему. Он заметил меня за несколько шагов. Не обернулся, не сделал движения навстречу. Просто чуть повернул голову, и я увидела, как уголок его губ дрогнул. Я встала рядом. Не напротив — рядом. Плечом к плечу, глядя на ту же сакуру, на те же огни. — Я ждала тебя на той выставке, — сказала я. Не упрёк. Не вопрос. Просто факт. Он молчал несколько секунд. Потом я услышала его голос — низкий, тихий, такой знакомый, что у меня перехватило дыхание. — Я знаю. — И ты не пришёл. — Ты сама сказала мне уйти, Тихиро. Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Потому что он был прав. Я сказала. В кофейне, когда разрывалась между страхом и надеждой, я сказала ему уйти. И он ушёл. — Ты сказала, что не моя невеста, — продолжил он, и в его голосе не было обиды. Только спокойствие, — Что ты просто студентка, которая хочет дожить до диплома и не сойти с ума. — Я была зла. — Ты была права. Я повернулась к нему. Он смотрел на сакуру, и свет гирлянд падал на его лицо, делая его почти нереальным. Красивым. Чужим. Своим. — Я не мог прийти на выставку, — сказал он тихо, — Не потому, что не хотел. Потому что если бы я пришёл, я бы не ушёл. А ты не была готова. Я хотела сказать, что он ошибается. Что я была готова. Что я ждала его все эти недели, всматривалась в толпу, рисовала его лицо по ночам, скучала так, что физически болела грудь. Но я промолчала. Потому что он был прав. Я была не готова. А теперь? Я не знала. Он наконец повернулся ко мне. В его глазах — изумрудных, с той самой древностью, от которой у меня всегда перехватывало дыхание, — не было ни упрёка, ни жалости. Только тепло. И уважение. — Ты большая молодец, Тихиро, — сказал он, — Ты проделала огромную работу. Я замерла. — Я видел твои картины. Не на выставке — в студии. Ты рисовала мир, который помнишь. Мир, который тебя не отпускает. И ты не боялась показать его другим. Он сделал паузу. — Ты не позвала меня, когда Юбаба напала на твою семью. Ты справилась сама. Ты разрезала иллюзию, как холст, который не удался. Ты защитила Мину. Ты защитила отца. Его голос стал тише, почти шёпотом. — Ты стала сильной. И я хотел, чтобы ты знала: я видел это. Я горжусь тобой. У меня защипало глаза. Я не плакала — нет, я научилась не плакать. Но внутри что-то треснуло, и это было не больно. Это было… освобождающе. — Я думала, ты забыл, — сказала я, — Или решил, что я не хочу тебя видеть. — Я знал, что ты захочешь, когда будешь готова, — он улыбнулся — едва заметно, но я увидела, — И я ждал. Он поднял руку. Медленно. Я видела, как его пальцы приближаются к моему лицу, и могла отступить. Должна была отступить. Я не отступила. Его пальцы коснулись моей шеи — сзади, там, где волосы переходили в затылок. Там, где несколько недель назад пытался коснуться Тэнгу, проверяя мои границы. Но это было не проверкой. Это было… возвращением. Его рука скользнула выше, пальцы погрузились в волосы, мягко, невесомо гладя. Я чувствовала тепло его ладони, чувствовала, как моё сердце пропускает удар, а потом бьётся где-то в горле. Я не убирала его руку. Я стояла, глядя ему в глаза, и позволяла ему касаться меня. Позволяла себе это. После всех стен, после всех «нет», после всех лет, когда я учила себя не чувствовать. — Я скучала, — вырвалось у меня прежде, чем я успела остановить. Его пальцы замерли. — Я знаю, — сказал он тихо, — Я тоже. Мы стояли так посреди праздника, среди смеха, музыки, огней. Люди проходили мимо, кто-то оборачивался, кто-то шептался, но мне было всё равно. Я смотрела на него, на этого древнего духа, который ждал меня двенадцать лет, который дал мне время, который не ломал мои стены, а ждал, пока я сама открою дверь. — Я не готова, — сказала я. Честно, — Ко всему. К тому, что ты говорил про невесту, про связь, про всё это. Я не готова. Он кивнул. — Но я не хочу, чтобы ты уходил, — я чувствовала, как горят щёки, как дрожит голос, но не могла остановиться, — Не снова. Его улыбка стала шире. В ней не было торжества, только что-то тёплое, бесконечно терпеливое. — Я никуда не уйду, Тихиро, — сказал он, — Я обещал. Его рука всё ещё лежала на моих волосах, и я не убирала её. Вокруг играла музыка, кто-то смеялся, кто-то звал меня по имени, но я слышала только его голос. И чувствовала только его тепло. — Ты не торопи меня, — сказала я. — Не буду. — И не жди, что я брошусь к тебе с распростёртыми объятиями. — И не жду. — И перестань называть меня невестой. Он усмехнулся — тихо, едва слышно. — Хорошо. Я подожду, пока ты сама себя так назовёшь. Я фыркнула, отводя взгляд. Но руку не убрала. Не могла. — Ты невыносим, — сказала я. — Я знаю, — ответил он. Мы стояли так, пока не стемнело окончательно, пока гирлянды не зажглись ярче, пока кто-то не затянул песню у импровизированной сцены. Потом я всё-таки отступила. Взяла его за руку — просто так, просто чтобы проверить, не исчезнет ли он, если я коснусь первая. Он не исчез. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, и я почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. — Пошли, — сказала я, — Познакомлю тебя с Кэндзи. Он всё уши прожужжал про «того красавчика с гидрологии». Хаку поднял бровь. — Красавчика? — Не строй из себя, — я потянула его за руку, — Ты знаешь, что красивый. Тебе уже наверное тысяча лет, пора привыкнуть. Он рассмеялся — впервые за всё это время. Тихо, но искренне. — Я не настолько стар — по меркам того мира я еще юнец. Мы пошли через двор, и я чувствовала, как люди оборачиваются, как шепчутся, как Миюки роняет стаканчик, а Рика толкает её локтем. Мне было всё равно. Я шла, держа его за руку, и впервые за много лет мне не хотелось строить стены. Не хотелось быть ледяной принцессой. Не хотелось доказывать, что я справлюсь одна. Я справлюсь. Но теперь я не одна. И это было… хорошо. Мы не стали парой в ту ночь. Я не бросилась ему на шею, он не сделал никаких громких заявлений. Мы просто стояли рядом, держались за руки, а потом я представила его одногруппникам, моим друзьям. — Это… — я запнулась на секунду, — Мой старый знакомый. Хаку. Кэндзи смотрел на него с подозрением. Миюки — с восторгом. Рика — с открытым ртом. — Тот самый? — выдохнула она, — С гидрологии? Которого перевели? — Я не переводился, — спокойно ответил Хаку, — Я просто… был занят. — Чем? — Работой. Он улыбнулся той своей полуулыбкой, которая не давала задавать лишних вопросов. Рика открыла рот, чтобы спросить ещё, но я перехватила её взгляд. — Не надо, — сказала я тихо. Она поняла. Или сделала вид, что поняла. Мы просидели вместе до полуночи. Хаку почти не пил, но слушал внимательно, кивал в нужных местах, иногда задавал вопросы, которые казались простыми, но почему-то заставляли задуматься. Кэндзи сначала держался настороженно, но к концу вечера уже хлопал его по плечу и рассказывал какие-то байки про преподавателей. — Твой друг странный, — шепнула мне Миюки, когда Хаку отошёл к столику с напитками. — Знаю. — Но хороший. Не такой, как все. — Знаю, — повторила я, и Миюки посмотрела на меня с каким-то новым выражением. — Ты его любишь, да? Я не ответила. Просто посмотрела на Хаку, который стоял под гирляндами, держа в руке стаканчик с соком, и выглядел так, будто всегда был здесь. С нами. В этом мире. — Кажется, да, — сказала я. После праздника мы пошли гулять по ночному городу. Я не знала, куда мы идём. Просто шли рядом, иногда касаясь плечами, иногда переплетая пальцы. Токио ночью был другим — не таким шумным, не таким спешащим. Неон отражался в лужах, редкие прохожие обходили нас стороной, и мне казалось, что мы единственные живые люди в этом городе. Хотя один из нас был не совсем человеком. — Ты правда работал всё это время? — спросила я. — Правда. — Кем? Он усмехнулся. — Это сложно объяснить. В вашем мире есть много мест, где вода течёт не так, как должна. Где реки болеют. Где источники сохнут. Я… помогаю. — Ты водопроводчик? Он рассмеялся — громко, на всю улицу. — Можно и так сказать. Только мой участок работы чуть больше, чем трубы под раковиной. Я представила его, стоящего посреди высохшей реки, что-то шепчущего, возвращающего воду туда, где её не было годами. И почему-то это казалось правильным. Более правильным, чем деловой костюм и светлое пальто. — А в институте ты… зачем? Он помолчал. — Я думал, тебе будет легче, если я буду рядом. Не как дух реки, не как… не как тот, кто должен тебя защищать. А просто как человек. Который учится, ходит на пары, пьёт кофе в кафе. — Ты ненавидишь кофе. — Терплю, — он улыбнулся, — Ради тебя. Я остановилась. Повернулась к нему. — Ты не должен меняться ради меня, Хаку. Я уже поняла, что ты — это ты. И я… я принимаю это. Он смотрел на меня долго. Потом шагнул ближе, и я чувствовала его тепло, его запах — лес и вода, и что-то ещё, что не имело названия. — Я не меняюсь, Тихиро. Я просто… показываю разные стороны. Для разных миров. — А для моего мира какая сторона правильная? — Та, которую ты захочешь видеть. Я не знала, что ответить. Вместо этого я взяла его за руку и потянула дальше, в ночь, в огни, в город, который никогда не спит.

***

Всё изменилось. И ничего не изменилось. Я по-прежнему ходила на пары, рисовала в студии, встречалась с одногруппниками. Но теперь рядом был он. Хаку появлялся не каждый день. Иногда пропадал на неделю, и я не спрашивала где. Знала — у него есть дела в том мире, которые важнее моих экзаменов и выставок. Но когда он возвращался, я чувствовала это за секунду до того, как видела. Воздух становился свежее, в груди разливалось тепло, и я улыбалась, даже если никто не видел. Он приходил в студию. Смотрел, как я работаю, сидел на диване с книгой — человеческой, на японском, он читал быстро и много, иногда заваривал чай, потому что я вечно забывала. Однажды принёс букет полевых цветов — таких, каких в Токио не продают, с тяжёлым сладким запахом, от которого кружилась голова. — Где ты взял это? — спросила я. — Выросло, — ответил он, как будто это было очевидно. Я поставила цветы в банку из-под краски. Они стояли три недели, не вяли, пахли лесом и свободой. Мама пришла в студию, увидела букет, помолчала. — Кто-то ухаживает за тобой? — спросила она. — Можно и так сказать. Она хотела спросить ещё, но не стала. Только посмотрела на меня долгим взглядом, в котором было что-то новое. Не страх. Не тревогу. Что-то похожее на принятие. — Ты выглядишь счастливее, — сказала она наконец. — Наверное. Она кивнула, погладила меня по голове, как в детстве, и ушла.

***

Тэнгу пришёл снова через месяц. Я работала над новой картиной — закат над купальнями Юбабы, когда в дверь постучали. Я открыла, и на пороге стоял он, пахнущий лесом и дорогим парфюмом, в идеальном костюме, с хитрой улыбкой. — Огура-сан, вы подумали о моём предложении? Я пропустила его внутрь. Он оглядел студию — новые холсты, цветы, которые всё ещё не вяли, чашку чая на столе, вторую, нетронутую. — У вас появился покровитель? — спросил он, кивая на вторую чашку. — Друг. — Друг, — он усмехнулся, — В вашем возрасте друзьями называют тех, кого боятся назвать по-настоящему. Я не ответила. Просто села за мольберт, взяла кисть. — Выставка, — сказала я, — Я согласна. Но на моих условиях. Он поднял бровь. — Каких же? — Я сама отберу работы. Я сама решу, что показывать. И никаких… — я посмотрела на него, на его тень-крылья за спиной, — …магических вмешательств. Это выставка для людей. О мире, который они могут не увидеть, но почувствовать. Тэнгу смотрел на меня долго. Потом рассмеялся — искренне, громко. — Вы удивительная, Тихиро-сан. Вы торгуетесь с существом, которое старше вашего города, и ведёте себя так, будто это обычное дело. — Я привыкла к необычным делам, — я макнула кисть в лазурную краску, — Так мы договорились? — Договорились, — он кивнул, — Я пришлю контракт. Он уже вышел в коридор, когда я окликнула его: — Господин Кадзуки. Он обернулся. — Та картина, с драконом. Она всё ещё не продаётся. Он улыбнулся. — Я понял. Но если когда-нибудь передумаете… — Не передумаю. Он кивнул и исчез в темноте коридора. Я осталась одна, с кистью в руке, с лазурным мазком, который лёг на холст ровно, без дрожи. После, этой ночью я стояла у зеркала, глядя на облака, которые медленно плыли по его поверхности. Сегодня оно показывало купальни. Юбаба сидела на своём троне, пересчитывала золото, злая и недовольная. Бо возился в углу с какими-то игрушками. Безликий стоял у окна, смотрел куда-то вдаль, и мне казалось, что он смотрит на меня. — Ты как? — спросила я тихо. Его маска чуть качнулась. Я не знала, что это значит, но почему-то стало теплее. — У меня будет выставка, — сказала я, — Большая. В Гиндзе. Я покажу ваши миры людям. Им это нужно. Даже если они не поймут. Безликий склонил голову набок. И мне показалось — он улыбнулся. Хотя у него не было лица. Я коснулась пальцами прохладной поверхности зеркала. — Спасибо, что вы есть, — сказала я. Облака разошлись, и я увидела Дзэнибу. Она сидела на веранде, пила чай и смотрела на звёзды. Увидела меня, улыбнулась, подняла чашку, будто тост. Я улыбнулась в ответ. В ту ночь я не спала. Сидела на подоконнике, смотрела на город, ждала. Он пришёл под утро. Я услышала, как скрипнула дверь студии, как мягко ступили его шаги. — Ты не спишь, — сказал он, появляясь в проёме. — Ждала тебя. Он подошёл к окну, встал рядом. Я чувствовала его тепло, его запах. Он пах ночным ветром и рекой, которая текла где-то далеко. — Выставка, — сказала я, — В Гиндзе. Ты придёшь? — Приду. — Обещаешь? Он повернулся ко мне. В его глазах — изумрудных, спокойных — не было сомнений. — Обещаю. Я кивнула. Мне этого было достаточно. Мы стояли у окна, глядя, как Токио просыпается, как первые лучи солнца касаются крыш, как город наполняется звуками и голосами. Два мира — большой и маленький, человеческий и не совсем. Но сейчас они были рядом. Как мы. — Хаку, — сказала я. — Да? — Я рада, что ты вернулся. Он улыбнулся — тихо, тепло. И я почувствовала, как его пальцы касаются моих, переплетаются с ними. — Я всегда буду возвращаться, Тихиро. Куда бы ты ни пошла. Я посмотрела на восходящее солнце, на город, который медленно просыпался, на свои руки, испачканные в краске, которые он держал в своих. — Посмотрим, — сказала я. И улыбнулась. Солнце пробивалось сквозь стекло и жалюзи, оставляя полосатые тени на полу, на холстах, на его лице. Я всё ещё сидела на подоконнике. Он стоял рядом, и наши пальцы были переплетены. Тёплые. Настоящие. Я смотрела на него. Долго. Очень долго. Я рассматривала его лицо так, как рассматривают картину, которую хочешь запомнить навсегда. Острые скулы, которые я рисовала сотни раз, но никогда не могла передать правильно — живыми, подвижными, с тенями, которые меняются, когда он улыбается или хмурится. Глаза — изумрудные, с вертикальными зрачками, которые он научился скрывать в мире людей, но здесь, в моей студии, среди моих красок и холстов, позволял себе быть настоящим. Губы — тонкие, спокойные, с лёгкой улыбкой, которая не исчезала, пока я смотрела. Волосы — распущенные, они падали на плечи тёмно-зелёным водопадом, и свет утра запутывался в них, делая каждый локон золотым на концах. Его пальцы — длинные, сильные, они держали мои так осторожно, будто я могла разбиться. Я смотрела и не могла насмотреться. Он ждал. Терпеливо, как всегда. Не торопил, не спрашивал, о чём я думаю. Просто стоял рядом, чувствуя моё дыхание, моё тепло, мой взгляд. — Кохаку, — сказала я. Его пальцы чуть дрогнули. Я почти никогда не называла его так. Только в тот раз, когда мы были детьми, когда он вспомнил своё имя и слёзы текли по его лицу, а по моему — тоже. После этого он всегда был для меня Хаку. Просто Хаку. То имя, которое я запомнила, которое хранила, которое шептала в подушку по ночам. Но сейчас я хотела назвать его настоящим. Не полным, не тем, которое призывает и связывает. Просто — Кохаку. Имя, которое принадлежало ему до того, как мир стал бетонным. Имя, которое я вернула. Он склонил голову чуть набок, и прядь волос упала на лицо. В его глазах мелькнуло удивление — лёгкое, тёплое. — Что такое? — спросил он тихо. Я открыла рот. И закрыла. Я — та, кто никогда не терялась в словах. Кто отвечала резко, холодно, остро, кто строила стены из фраз, которые нельзя пробить. Я умела говорить «нет», «отойди», «оставь меня». Я умела защищаться. А сейчас я сидела на подоконнике, прижавшись спиной к холодному стеклу, чувствуя ступнями батарею под ногами, и не могла выдавить ни слова. Он ждал. Его пальцы чуть сжали мои, ободряюще, без давления. Я сделала вдох. — Поцелуй меня, — сказала я. Голос дрогнул. Я, кажется, никогда в жизни не просила о таком. Не умела. Не позволяла себе. Но сейчас слова вырвались сами, без разрешения, без контроля, и я не хотела их забирать обратно. Он замер. На секунду мне показалось, что он отступит, скажет что-то осторожное, мудрое, как всегда. Спросит, уверена ли я. Скажет, что не надо торопиться. Но он не сказал. Его рука отпустила мои пальцы и скользнула выше — по запястью, по предплечью, по плечу, остановилась на шее. Медленно, как будто он боялся спугнуть. Потом его пальцы погрузились в мои волосы, и он потянул меня вперёд, навстречу, и я поддалась. Я почувствовала его губы на своих раньше, чем поняла, что закрыла глаза. Это не было похоже на то, что я знала. С Кентой, моим бывшим, поцелуи были… правильными. Губы касались губ, язык — языка, всё по инструкции, по учебнику, по тому, что показывают в фильмах. Я чувствовала тепло, чувствовала движение, но где-то на периферии, как будто смотрела на себя со стороны. И ждала, когда закончится. Сейчас я не ждала. Его губы были прохладными — нет, не холодными, просто… свежими, как вода в горной реке. И они двигались медленно, изучающе, не торопясь, не настаивая. Он касался меня так, будто читал книгу, которую ждал тысячу лет, и хотел запомнить каждую страницу. Я чувствовала его дыхание, смешанное с моим. Чувствовала, как его пальцы скользят по затылку, придерживая, не давая отстраниться — хотя я не хотела отстраняться. Чувствовала, как мир за окном перестал существовать, как время остановилось, как не стало ничего, кроме его губ на моих, его рук в моих волосах, его запаха — леса и воды, и чего-то ещё, что не имело названия. Я не знала, сколько это длилось. Может, секунду. Может, вечность. Когда он отстранился, я открыла глаза. Его лицо было близко — так близко, что я видела каждую ресницу, каждую тень под глазами, каждую чёрточку, которую рисовала сотни раз, но никогда не знала по-настоящему. — Тихиро, — сказал он тихо. В его голосе не было вопроса. Только моё имя, которое он произносил так, будто оно было самым важным словом в любом из миров. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то меняется. Не ломается — нет, стены не рухнули, лёд не растаял. Просто… становится другим. Как будто я всю жизнь смотрела на мир через мутное стекло, а теперь кто-то протёр его, и я увидела чётко. Я поняла. То, что я принимала за влюблённость, не было ей. С Кентой, с теми редкими парнями, которые пытались пробить мою броню, я чувствовала… ничего. Скуку. Вежливость. Желание быть «как все» — встречаться, целоваться, делать вид, что я нормальная. Но это было не то. Наверное, я всегда знала, что не то. Просто боялась признаться себе, что жду другого. Жду его. Жду того, кто пахнет рекой и лесом, у кого глаза цвета изумруда и пальцы, которые держат меня так, будто я — сокровище. Я всё ещё не была готова. Ко всему — к невесте, к связи, к вечности, о которой он говорил. Я не знала, что будет завтра, через месяц, через год. Но сейчас, в это утро, в моей студии, среди холстов и красок, под светом восходящего солнца, я знала одно. Я хотела, чтобы он был рядом. Я подняла руку и коснулась его лица. Пальцы скользнули по скуле, по краю губы, по подбородку. Он замер, не дыша, позволяя мне изучать. — Кохаку, — сказала я снова. Имя прозвучало тихо, почти шёпотом, но он услышал. — Да, — ответил он. Не вопрос. Утверждение. Я улыбнулась. Впервые за долгое время — не ледяной принцессой, не защитной маской. Просто улыбнулась. — Ничего, — сказала я, — Просто хотела сказать. Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом уголок его губ дрогнул, и он улыбнулся в ответ. — Ты знаешь, что теперь я не смогу называть тебя просто Тихиро? — спросил он тихо. — А как же? — Тихиро. Кохаку. Мы обменялись именами. Это… кое-что значит. Я фыркнула, отводя взгляд, но руку не убрала. — Не начинай. Я ещё не готова к твоим драконьим обычаям. — Я и не начинаю, — он накрыл мою ладонь своей, прижимая к своей щеке, — Просто говорю. Мы стояли так, пока солнце не поднялось выше, пока комната не наполнилась светом, пока где-то внизу не загудел первый утренний поезд. Потом я отстранилась, спрыгнула с подоконника, налила нам чаю. Он взял чашку, сел на диван, и мы пили чай, молчали, смотрели друг на друга. Ничего не изменилось. Всё изменилось. Я всё ещё была Тихиро. Он всё ещё был Хаку. Мы всё ещё не были парой, не были невестой и женихом, не были теми, кто строит планы на вечность. Но теперь, когда я смотрела на него, я не строила стены. Я просто смотрела. И этого было достаточно. — Кохаку, — сказала я, когда он допил чай. — Да? — Ты сказал, что реки не умеют лгать. — Не умеют. Я поставила чашку, подошла к нему, села рядом. — Тогда скажи мне правду. Ты будешь ждать? Сколько понадобится? Он посмотрел на меня. В его глазах не было нетерпения. Только спокойствие, которое древнее любого срока. — Я уже ждал двенадцать лет, Тихиро. Подожду ещё. Я кивнула. Мне этого хватило. Мы сидели на диване, глядя на утро, которое разгоралось за окном. Его рука лежала на моей, моя голова — на его плече. И впервые за долгое время мне не нужно было ничего доказывать. Ни себе, ни ему, ни миру. Я просто была. И он был рядом.