Часть 8: Метка.

Платье прислали за два дня до открытия. Длинный чёрный шёлк, с открытыми плечами и разрезом, который начинался там, где заканчивалось приличие. Тэнгу приложил записку:

«Для той, кто видит невидимое. Надеюсь, цвет вам подойдёт»

Я стояла перед зеркалом в студии, рассматривая себя, и не узнавала. В этом платье я была не Тихиро из художественного института, не той, кто спит на диване среди холстов, не той, кто пьёт дешёвое саке с одногруппниками. Я была кем-то другим. Кем-то, кто принадлежит этому миру — дорогому, блестящему, холодному. — Ты выглядишь… — Кэндзи зашёл без стука и замер на пороге. — Что? — Не знаю. Как будто ты не отсюда. Я усмехнулась. Если бы он знал. — Хаку придёт? — спросила Миюки, когда мы ехали в такси. Она была в ярко-красном, Рика — в серебристом, Кэндзи мучился с галстуком, который никак не хотел завязываться правильно. — Сказал, что приедет позже, — ответила я, — У него дела. — В день который возможно самый важный для его «не девушки»? — Рика подняла бровь, — Какие могут быть дела сегодня? Я не ответила. Я и сама не знала. Он сказал: «Я приду, обещаю», — и я поверила. Потому что реки не умеют лгать. Галерея в Гиндзе оказалась огромной. Три этажа стекла и света, белые стены, идеальный пол, запах дорогого парфюма и цветов, которые стоят больше, чем моя месячная стипендия. Мои картины висели так, будто всегда были здесь. Чёрные рамы, правильный свет, таблички с названиями, которые я придумывала ночью, лёжа без сна. «Невидимый город». Серия из двенадцати холстов. Токио, каким его вижу я. Люди толпились у каждой работы. Я слышала шёпот, видела, как они наклоняются ближе, как замирают перед «Поездом на дно болота», как отворачиваются от «Безликого», но потом снова смотрят, не в силах отвести взгляд. — Невероятно, — сказал какой-то критик в очках, пожимая мою руку, — Такое чувство, что вы побывали там. В местах, куда обычный человек не может заглянуть. — Воображение, — ответила я, улыбаясь так, как учили. — Нет, — он покачал головой, — Это не воображение. Это память. Я не нашлась, что ответить. Платье душило. Не физически — оно сидело идеально, шёлк скользил по коже, как вода. Но я чувствовала себя в нём чужой. Как будто надела маску, которую не выбирала. Тэнгу появился через час. Он был в безупречном чёрном костюме, с лёгкой небритостью, которая делала его ещё более опасным. Его тень-крылья сегодня были спрятаны так глубоко, что даже я с трудом их различала. — Огура-сан, — он поцеловал мою руку, и я почувствовала холод его губ, — Вы прекрасны. Галерея сегодня сияет только благодаря вам. — Благодарю, господин Кадзуки, — я мягко высвободила пальцы, — Вы очень щедры. — Щедрость — это когда даёшь то, что нужно. Я просто создал пространство. А заполнили его вы. Он встал рядом, и я почувствовала, как его рука ложится на мою спину — лёгко, едва касаясь, но так, что я не могла не замечать. — Не напрягайтесь, — сказал он тихо, когда к нам двинулась очередная группа гостей, — Улыбайтесь, кивайте, принимайте комплименты. Я рядом. Я кивнула. Улыбнулась. Кивнула. Приняла комплимент от женщины в бриллиантах, которая сказала, что мои работы «жуткие, но почему-то хочется смотреть вечно». Потом от мужчины в сером костюме, который предложил купить все двенадцать картин сразу. Тэнгу вежливо сказал, что картины не продаются все сразу, что будет аукцион, что нужно создать спрос. — Вы учитесь, — заметила я, когда он отослал очередного коллекционера. — Я торгую, — поправил он, — Это искусство. Буквально. Я чуть улыбнулась. Несмотря на всё, с ним было легко. Он знал, когда говорить, когда молчать, когда подставить плечо, чтобы отгородить меня от особо настойчивых гостей. Он подзывал официантов, чтобы мне подливали вино, когда я начинала выглядеть уставшей. Он шептал на ухо имена тех, кто подходит, и тех, от кого лучше держаться подальше. — Вы сегодня очень заботливы, — сказала я, когда мы остались одни у окна. — Я всегда заботлив, — он взял с подноса два бокала, один протянул мне, — Просто сегодня вы позволяете. Я хотела возразить, но не стала. Может, он был прав. Сегодня я чувствовала себя слишком уязвимой в этом платье, в этом свете, в этом мире, где все улыбаются, но никто не смотрит по-настоящему. Я ждала Хаку, но его всё не было. Где он? Обещал же. Сказал, что придёт. Реки не лгут. — Вы кого-то ждёте, — сказал Тэнгу, и это был не вопрос. — Друга. — Друга, — он усмехнулся, делая глоток вина, — Вы так смотрите на дверь, будто от этого зависит, начнётся ли завтра новый день. Я промолчала. Друзья ушли в одиннадцатом часу. Кэндзи долго жал руку, говорил что-то про то, что я «гений», что он всегда знал, что из меня выйдет толк. Миюки обняла, оставив на плече след от помады. Рика шепнула на ухо: «Твой красавчик так и не пришёл. Что случилось?». — Он придёт, — ответила я, — У него дела. Рика посмотрела на меня с сомнением, но ничего не сказала. Они ушли, и галерея опустела. Остались только редкие гости, которых Тэнгу развлекал лично, и я — на балконе второго этажа, откуда был виден весь первый. Я стояла у перил, сжимая пустой бокал, и смотрела вниз. Входная дверь была прямо напротив. Каждый раз, когда она открывалась, я задерживала дыхание. Никто не входил. Тэнгу поднялся ко мне через полчаса. Он был без пиджака, рукава рубашки закатаны, и в этом образе было что-то почти человеческое. — Ваш друг не придёт, — сказал он, вставая рядом. Я не ответила. — Вы знаете, кого ждёте, — продолжил он, и в его голосе появилась новая нотка, — Того, кто пахнет рекой и дождём. Того, кто носит имя, которое вы шепчете, когда думаете, что никто не слышит. Я повернулась к нему. Внутри закипала злость — не на него, на себя, на Хаку, который обещал и не пришёл, на эту выставку, на это платье, на этот мир, где я никогда не буду своей. — О чём вы? — спросила я, хотя знала. — О речном духе, — он улыбнулся, и в этой улыбке не было тепла, — О драконе, у которого даже реки нет. Мир замер. — Что вы сказали? — мой голос стал тихим, почти шёпотом. — Я сказал, — он сделал шаг ближе, — Что вы ждёте того, кто потерял свою суть задолго до того, как встретил вас. Он стал слугой Юбабы, потом скитальцем, потом… никем. У него нет реки, Тихиро. Нет дома. Нет силы, которая была раньше. Только имя, которое вы ему вернули. И долг, который он чувствует перед вами. — Вы ничего о нём не знаете, — я чувствовала, как внутри поднимается холодная, звенящая ярость. Та самая, что помогла мне разрезать иллюзию Юбабы, — Не смейте. — О, я знаю достаточно, — он не отступал, — Древний дух, который влюбился в человеческую девочку и не смог её защитить. Который опоздал на двенадцать лет. Который теперь ходит за вами тенью, не решаясь взять то, что принадлежит ему по праву. — Замолчите. — Он слаб, Тихиро. И наивен. Он мог бы забрать вашу душу, сделать своей невестой, связать вас навсегда. Но он ждёт. Позволяет вам выбирать. Позволяет вам сомневаться. — Я сказала: замолчите! Я не заметила, как моя рука взметнулась вверх. Не заметила, как резинка-оберег на запястье сверкнула фиолетовым. Не заметила, как Тэнгу перехватил мою руку — мягко, почти нежно, но так, что я не могла пошевелиться. — Не злитесь, — сказал он, и в его голосе появилась вкрадчивая, опасная нотка, — Я не хочу причинять вам боль. Я хочу, чтобы вы поняли. Его пальцы скользнули по моему запястью, коснулись резинки. — Такая чистая душа, — прошептал он, и его глаза изменились — стали глубже, темнее, в них загорелся алый голод, которого я не видела раньше, — Такая редкая. Появляется раз в несколько веков. И этот глупый дракон просто смотрит, как вы уходите. — Отпустите, — я дёрнулась, но он держал крепко. — Он не оценил подарок, который получил. Не забрал то, что принадлежит ему. А значит… это ничья. Он дёрнул. Резинка лопнула. Я почувствовала, как что-то внутри оборвалось вместе с ней. Тёплая, светлая нить, которая защищала меня всё это время, лопнула, рассыпалась, исчезла. Я осталась одна. Без защиты. Без магии. Без Дзэнибы, которая плела этот оберег из нитей любви и света. — Нет, — выдохнула я. Тэнгу улыбнулся. И в этой улыбке не было ничего человеческого. — Я думал, он умнее. Драконы всегда были жадными. Но этот… этот отдал своё сердце девочке, даже не взяв ничего взамен. Он поднёс мою руку к своему лицу, и я почувствовала, как его дыхание касается моей кожи. Холодное. Чужое. — Нигихаями Кох… — закричала я, вкладывая в голос всё, что у меня было. Всю боль, всю ярость, весь страх. Но договорить не успела. Его ладонь прижалась к моим губам, и я почувствовала, как магия вливается в меня — тяжёлая, липкая, она заполняла рот, горло, лёгкие, заставляя замолчать. Веки стали тяжёлыми. Руки обмякли. Ноги подкосились. — Ш-ш-ш, — прошептал он, прижимая меня к себе, — Не надо звать того, кто не может прийти. Он слишком далеко. И слишком слаб. Я падала. В темноту, в пустоту, в сон, который не был сном. И последнее, что я услышала, прежде чем мир погас: — А такая чистая душа… такая вкусная… появляется раз в сто лет. Дракон был слишком наивен, Тихиро. Он не забрал то, что принадлежало ему. Теперь это моё.

***

Я пришла в себя от запаха. Сырой земли, старой листвы, мха. Запах леса, который не знал солнца сотни лет. Я лежала на чём-то твёрдом, холодном, и камень впивался в спину через тонкий шёлк платья. Алтарь. Я поняла это, даже не открывая глаз — по тому, как пространство давило, как воздух был тяжёлым, как где-то рядом капала вода, отсчитывая секунды вечности. Я открыла глаза. Надо мной нависал потолок из сплетённых корней, сквозь которые пробивался тусклый зелёный свет. Не живой, не солнечный — тот, который бывает только в глубине леса, куда не доходит ни один луч. Стены из необработанного камня, пол из плит, которые помнили шаги тех, кто ушёл раньше, чем возникли города. Воздух был спёртым, тяжёлым, и в нём чувствовалась чужая магия — древняя, голодная, она обволакивала кожу, проникала в лёгкие, заставляла сердце биться медленнее. Я попыталась сесть и почувствовала, как что-то тянет кожу на шее. — Проснулись, моя дорогая? Голос Тэнгу раздался откуда-то сверху, и я подняла голову. Он сидел на троне из корней, переплетённых с костями. Не человеческими — чьими-то другими, древними, истлевшими. В его руке был бокал с тёмной жидкостью, которая пахла кровью и мёдом. Он смотрел на меня так, как смотрят на добычу, которая уже не может убежать. Я провела рукой по шее. Пальцы коснулись чего-то горячего, пульсирующего, живого. Не шрам — метка. Она горела под кожей, и я чувствовала, как её корни уходят вглубь, оплетают вены, добираются до сердца. — Что ты сделал? — мой голос прозвучал хрипло, но я узнала его. Свой. — Метка, — он отпил из бокала, и в его голосе появилось довольное урчание, — Теперь ты моя, Тихиро. Каждый дух в этом лесу знает: ты — невеста хозяина этих земель. Я встала. Ноги дрожали, но я удержалась. Шёлк платья был порван в нескольких местах, на коленях — ссадины, на руке — засохшая кровь. Я не помнила, откуда она взялась. — Я не твоя невеста, — сказала я. — Я никогда не буду твоей. Он усмехнулся. Поставил бокал, встал, и я увидела, какой он огромный. В галерее, среди людей, он казался просто высоким. Здесь, в своём мире, он был великаном — его тень-крылья расправились, заполняя собой всё пространство, и я почувствовала, как воздух стал плотнее, тяжелее. — Уже, — он подошёл ко мне, и я не смогла отступить — ноги приросли к полу, — Метка поставлена. Связь установлена. Твоя душа теперь пахнет мной. Даже если твой дракон найдёт тебя — он почувствует чужое. И не сможет прикоснуться. Он коснулся моего лица. Пальцы были холодными, как лёд, но под ними кожа горела. Я попыталась отстраниться, но тело не слушалось. Метка на шее пульсировала в такт его сердцебиению, и я чувствовала это — чужой ритм, чужую жизнь, которая вплеталась в мою. — Зачем тебе это? — спросила я, и голос не дрожал. Я не позволяла ему дрожать, — У тебя есть сила, есть власть, есть… зачем тебе я? Он усмехнулся, и его пальцы скользнули по моей щеке, по подбородку, остановились на губах. — Ты не понимаешь, — сказал он тихо, и я чувствовала его дыхание на своей коже, — Такие души, как твоя… они появляются раз в сто лет. Чистые. Светлые. Они могут исцелить любого, кто прикоснётся. Он провёл большим пальцем по моей нижней губе, и меня передёрнуло — не от страха, от отвращения. — Мой дракон был глуп, — продолжил он, и в его глазах загорелся голод, — Он мог взять тебя, связать навсегда, стать сильнее, чем был. Но он ждал. Позволял тебе сомневаться. Позволял тебе уходить. Его рука скользнула ниже, на шею, и я почувствовала, как его пальцы касаются метки. — А я не жду. Он нажал. Боль была мгновенной, всепоглощающей. Я вскрикнула, ноги подкосились, и я упала бы, если бы он не поймал меня. Его руки обхватили мою талию, прижали к его телу, и я чувствовала, как его магия проникает в меня — тяжёлая, липкая, она заполняла рот, горло, лёгкие, заставляя сердце биться в его ритме. — Здесь ты станешь моей, — прошептал он, и его губы коснулись моего виска, — Не сегодня. Не завтра. Но ты примешь это. Потому что другого выхода нет. Он поцеловал меня. Не так, как Хаку. Тот касался меня бережно, как чего-то драгоценного, что можно разбить. Тэнгу целовал как хозяин, как собственник — грубо, жадно, оставляя на губах привкус крови и мёда. Я не могла дышать, не могла отстраниться, не могла даже закрыть глаза — они смотрели в потолок из корней, и я считала ветки, чтобы не потерять себя. Когда он отстранился, я стояла, вцепившись в его плечи, потому что иначе упала бы. — Твой дракон не сможет пройти через мой лес, — сказал он, и в его голосе было спокойное, уверенное торжество. — А если и пройдёт — он опоздает. Как всегда.

***

Он приходил каждый день. Я сидела в углу пещеры, обхватив колени руками, и смотрела, как тени танцуют на стенах. Тэнгу появлялся без звука — просто возникал из темноты, и я чувствовала его запах раньше, чем видела. Лес. Смола. Что-то древнее, голодное. В первый день он принёс еду. Странные фрукты, которые светились изнутри, и чай, пахнущий мёдом и травами. — Ты должна есть, — сказал он, ставя поднос передо мной. Я не ответила. Не смотрела на него. — Тихиро. — Я не голодна. Он вздохнул, сел напротив, и я чувствовала его взгляд на своём лице — тяжёлый, изучающий. — Ты думаешь, что голодовка поможет тебе освободиться? — спросил он, — Метка не зависит от твоей воли. Она уже часть тебя. — Она не часть меня, — я подняла голову, и в моём голосе было столько льда, сколько я смогла собрать, — Это твоя магия. Моя кровь, моя плоть, моя душа — мои. И ты их не получишь. Он усмехнулся. В этой усмешке не было злости — только усталость. — Упрямая, — сказал он, поднимаясь, — Что ж, еда будет здесь. Когда передумаешь. Он исчез, и я осталась одна, глядя на фрукты, которые светились в темноте, как маленькие звёзды. На второй день он принёс краски. Я не знала, где он их взял — может быть, в моей студии, может быть, создал из воздуха. Но они были там, когда я проснулась: баночки с акварелью, кисти, листы рисовой бумаги. — Я видел твои работы, — сказал он, стоя в проёме, — В галерее. В студии. Ты рисуешь миры, которые другие не видят. Это дар, Тихиро. Не трать его впустую. Я смотрела на краски, и внутри что-то дрогнуло. Я хотела взять кисть. Хотела рисовать — реку, дракона, небо, которое я видела в зеркале Дзэнибы. Я не взяла. — Я не буду рисовать для тебя, — сказала я, отворачиваясь к стене. Он молчал долго. Потом я услышала его шаги — тихие, почти неслышные, они приближались. — Ты думаешь, я хочу тебя сломать? — его голос был близко, очень близко, и я чувствовала его дыхание на своих волосах. — Я думаю, ты хочешь меня забрать, — ответила я, не оборачиваясь. — Это одно и то же. Он рассмеялся — тихо, без радости. — Ты ошибаешься, Тихиро. Я не хочу тебя ломать. Я хочу, чтобы ты выбрала меня сама. — Никогда. — Увидим. Он ушёл. Краски остались. На третий день он принёс зеркало. Маленькое, в деревянной раме, с мутной поверхностью, в которой я видела не своё отражение, а что-то другое. Облака. Воду. Крыши купален, которые я помнила с детства. — Твоя сестра, — сказал он, ставя зеркало передо мной, — С ней всё хорошо. Юбаба сдержала слово. Пока. Я смотрела на Мину. Она спала в своей кровати, и её лицо было спокойным, розовым, живым. — Если ты не будешь есть, — продолжил Тэнгу, и в его голосе появилась новая нотка, — Ты ослабеешь. А если ты ослабеешь, я не смогу гарантировать, что смогу защитить её от Юбабы. Она не любит, когда её обманывают. Я сжала кулаки. Метка на шее пульсировала. — Ты не посмеешь. — Я — нет, — он присел на корточки рядом, и я видела его лицо — красивое, спокойное, опасное, — Но сделка есть сделка. Юбаба получила дракона. Я получил тебя. Если я не получу тебя… она может передумать. Я взяла фрукт. Светящийся, холодный, он обжёг пальцы. — Умница, — сказал он тихо. Я не ответила. Я ела, глядя на Мину, которая спала в своём мире, не зная, что я здесь, в чужом, тёмном, страшном. На четвёртый день он пришёл злым. Я чувствовала это ещё до того, как он появился. Воздух стал тяжелее, в стенах пещеры что-то заскрежетало, и тени на полу зашевелились, как живые. — Ты не ела, — сказал он, и в его голосе не было спокойствия. Только холодная, сдерживаемая ярость. — Не хотелось. — Ты не спала. — Не могла. — Ты не прикоснулась к краскам. Я промолчала. Он стоял в проёме, и я видела, как его тень за спиной растёт, как крылья расправляются, заполняя собой весь проход. Его лицо менялось — черты становились острее, глаза глубже, и в них горел огонь, которого я не видела раньше. — Ты упрямая, — сказал он, и голос его стал ниже, гортаннее, — Я даю тебе всё. Еду. Краски. Мир, в котором ты можешь творить. Я защищаю твою сестру. Я жду, когда ты примешь меня. А ты… Он шагнул ко мне, и я вжалась в стену, но метка не позволяла отвести взгляд. — …ты смотришь на меня так, будто я чудовище. — Ты и есть чудовище, — прошептала я, и в этот раз голос дрогнул, — Ты украл меня. Ты забрал его. Ты… — Я дал тебе выбор! — зарычал он, и в этом рыке не было ничего человеческого. Он рванулся ко мне, и я увидела, как его тело меняется — тень становится плотью, крылья — руками, лицо — маской, которую я не могла разглядеть. Его пальцы впились в мои бёдра, и я вскрикнула — когти, длинные, острые, они врезались в кожу, разрывая тонкий шёлк платья, оставляя глубокие, кровоточащие полосы. Платье, и так уже потрёпанное, разлеталось в клочья под его руками. Я чувствовала, как ткань рвётся, как холодный воздух касается обнажённой кожи, как его пальцы — уже не пальцы, когти, лапы — сжимают мои бёдра, прижимают к камню, не дают пошевелиться. — Ты думаешь, я буду ждать вечно? — его голос звучал отовсюду — из стен, из потолка, из самой темноты, — Ты думаешь, я позволю тебе умереть здесь, превратиться в кристалл, как те, кто был до тебя? Он наклонился, и я чувствовала его дыхание на своей шее — горячее, тяжёлое, оно обжигало метку, которая пульсировала в такт моему сердцу. — Ты моя, Тихиро, — прошипел он, и в этом шипении было что-то змеиное, древнее, — Метка не отпустит тебя. Ты можешь не есть, не спать, не рисовать. Но ты не сможешь не принадлежать мне. Его когти впились глубже, и я закусила губу, чтобы не закричать. Кровь потекла по подбородку, смешиваясь со слезами, которые я не могла сдержать. Он зарычал — гортанно, низко, и этот рык отдался в моих костях, в самой глубине, там, где страх превращался в ледяную, беспомощную ярость. А потом — тишина. Я чувствовала, как его тело меняется, как когти втягиваются, становясь пальцами, как дыхание становится ровнее, тише. Он отстранился, и я увидела его лицо — человеческое, красивое, но в глазах всё ещё горел тот самый огонь, который я не могла потушить. — Прости, — сказал он, и в его голосе не было раскаяния. Только усталость, — Я не хотел тебя пугать. Он провёл пальцами по моим бёдрам, и я почувствовала, как раны затягиваются, как кожа становится гладкой, чистой. Но шёлк платья не вернулся. Я сидела перед ним в лохмотьях, с окровавленными губами, с дрожащими руками, и не могла пошевелиться. Метка не позволяла. Она прижимала меня к камню, заставляла смотреть, слушать, чувствовать. Он поднял руку и коснулся моего лица. Пальцы скользнули по щеке, по губам, по подбородку, стирая кровь. — Ты красивая, — сказал он тихо, — Даже когда злишься. Даже когда боишься. Даже когда ненавидишь меня. Я хотела отвернуться. Не могла. Он наклонился, и я чувствовала его дыхание на своей шее, на метке, которая пульсировала в такт его сердцу. Его губы коснулись моей кожи, и я замерла, чувствуя, как по телу разливается холод. — Ты привыкнешь, — прошептал он, — Ко мне. К этому. Ко всему. Ты привыкнешь, потому что у тебя нет другого выхода. Он выпрямился, и я увидела его лицо — спокойное, красивое, безжалостное. — Я подожду, — сказал он, — Я умею ждать. Но не заставляй меня ждать слишком долго. Он исчез, и я осталась одна, сидя на холодном камне, в разорванном платье, с кровью на губах и с меткой, которая пульсировала в такт моему сердцу. Я закрыла глаза. И позволила себе заплакать. Ночью пятого дня. Я проснулась от того, что не могла дышать. Не от запаха — он заполнил лёгкие раньше, чем я успела открыть глаза. Травы. Горькие, пряные, они липли к нёбу, к горлу, к самому нутру, заставляя тело расслабляться, таять, поддаваться. Я знала этот запах. В детстве, в бане Юбабы, дедушка Камадзи показывал мне травы, которые хранил в самом дальнем углу, в шкатулке из чёрного дерева. — Это не для людей, Сэн, — сказал он тогда, и его голос был серьёзным, каким я не слышала его никогда, — Это для йокаев. Когда приходит время… они теряют голову. Я не поняла тогда. Сейчас я поняла. Он принял их. Не для себя. Я не открывала глаз. Я чувствовала его дыхание на своей шее — тяжёлое, влажное, оно обжигало метку, и та отзывалась глухой, пульсирующей болью, которая разливалась по плечам, по груди, по животу, опускалась ниже, заставляя тело хотеть того, чего я не хотела. — Ты проснулась, — его голос был низким, гортанным, он вибрировал где-то у моего уха, и я чувствовала, как его губы касаются моей шеи. Я не ответила. Не могла. Метка сковала тело, как удавка — я могла только лежать, слушать, чувствовать. Его язык скользнул по краю метки — медленно, влажно, оставляя на коже липкий, холодный след. Он лизал её, как зверь, который пробует добычу на вкус, и я чувствовала, как его дыхание становится чаще, как его пальцы впиваются в мои бёдра, раздвигая их. — Ты пахнешь… — он втянул воздух, и я услышала низкий, вибрирующий стон, который вырвался из его груди, — Так пахнет только невеста. Только та, кого выбрали. Его руки скользнули под разорванное платье, сжимая мои бёдра, раздвигая их шире. Когти — длинные, острые — царапали кожу, не глубоко, но достаточно, чтобы оставить красные, горящие полосы. Я чувствовала, как он нависает надо мной, как его тело становится тяжелее, как его дыхание становится хриплым, звериным. Он наклонился, и его рот прижался к метке. Он не целовал — он ел её. Губы сжимались, язык вдавливался в кожу, зубы впивались, покусывали, дёргали, оставляя багровые следы, которые пульсировали в такт его сердцу. Я чувствовала, как слюна стекает по шее, смешиваясь с кровью, как его пальцы впиваются в мою грудь — грубо, жадно, сжимая, выкручивая, играя с сосками, пока они не становились твёрдыми, болезненными, чужими. — Молчишь, — прохрипел он, и в его голосе не было удивления. Только голод, — Думаешь, если будешь молчать, я остановлюсь? Его рука скользнула ниже. По животу, по лобку, по бедру. Пальцы — длинные, влажные — коснулись того места, которое уже горело от трав, от метки, от его запаха. Я чувствовала, как моё тело раскрывается перед ним, как мышцы расслабляются, как внутренности сжимаются от чужого, предательского желания. — Твоё тело говорит громче, чем ты, — прошептал он, и я почувствовала, как его палец скользнул внутрь. Медленно. Смачно. Я слышала влажный, липкий звук, который заставил мой желудок сжаться от тошноты. Он двигался внутри меня, растягивая, исследуя, и я чувствовала, как мои бёдра начинают дрожать, как тело выгибается против воли, как где-то глубоко разгорается чужой, липкий огонь. — Какая ты тугая, — он добавил второй палец, и я почувствовала, как они раздвигают меня изнутри, как его большой палец нажимает на клитор, растирая, кружа, заставляя тело содрогаться от отвратительных, непроизвольных спазмов, — Так долго ждала своего дракона? Думала, он придёт и возьмёт тебя, как мужчина берёт женщину? Его пальцы двигались быстрее, грубее, и я слышала, как влага стекает по моим бёдрам, как воздух наполняется запахом моего тела, его тела, трав, которые кружили голову, заставляя сознание плыть, тонуть, исчезать. — Он бы не смог, — прохрипел Тэнгу, и в его голосе было торжество, — Он слишком слаб. Слишком мягкий. Слишком… человечный. Он вытащил пальцы, и я почувствовала, как пустота заполняет меня, холодная, облегчающая. Но не надолго. Он перевернул меня на спину, и я увидела его лицо. Оно было нечеловеческим. Черты заострились, глаза горели красным, изо рта свисали длинные, влажные клыки, и я чувствовала запах его дыхания — горячий, мясной, он обжигал лицо, заставляя глаза слезиться. Он навис надо мной, огромный, тяжёлый, и я чувствовала, как его член упирается в мой живот — твёрдый, пульсирующий, влажный от смазки, которая стекала на мою кожу, оставляя липкие, горячие дорожки. — Смотри на меня, — он схватил меня за волосы, заставляя запрокинуть голову, — Когда я войду в тебя, ты будешь смотреть только на меня. Он раздвинул мои бёдра коленом, и я почувствовала, как его член скользит по внутренней стороне бедра, по лобку, по клитору, заставляя тело содрогаться от ненужного, грязного возбуждения. — Ты будешь кричать моё имя, — прошептал он, и его голос был везде — в моей голове, в моей груди, в моём животе, — Ты будешь умолять меня продолжать. Ты будешь ненавидеть себя за то, как сильно хочешь этого. Он наклонился, и его рот впился в мой — грубо, жадно, язык проник в горло, и я чувствовала вкус трав, слюны, крови. Он целовал меня, как зверь — глубоко, грязно, вдавливая язык в нёбо, облизывая зубы, заставляя меня глотать его слюну, его желание, его власть. Я чувствовала, как кончик его члена упирается во вход. Как он давит, растягивает, готовится войти. Как его пальцы впиваются в мои бёдра до крови. Ещё мгновение — и он будет во мне. Я смотрела в его глаза. Красные, безумные, они горели голодом, который не мог насытиться. И в них не было меня. Только добыча. Только вещь. Только то, что можно взять, сломать, выбросить. — Сделаешь это, — сказала я, и голос не дрогнул, — И я убью себя. Он замер. Я чувствовала, как его член пульсирует у входа, как его тело дрожит от напряжения, как когти впиваются в мои бёдра, разрывая кожу, оставляя глубокие, кровоточащие раны. — Ты не посмеешь, — прохрипел он, но в его голосе не было уверенности. Только ярость, смешанная со страхом. — Посмею, — я смотрела ему в глаза, и в моём взгляде не было ничего. Ни страха. Ни надежды. Ни желания жить, — Метка не даёт мне сопротивляться. Но она не может заставить меня хотеть остаться. Если ты войдёшь в меня — я найду способ. Ножом, камнем, зубами. Я перережу себе вены, и ты получишь не невесту, а труп, который будет гнить в твоей пещере, напоминая, что даже ты не можешь взять то, что не отдаётся добровольно. Он смотрел на меня долго. Очень долго. Я чувствовала, как его член пульсирует у входа, как его пальцы сжимают мои бёдра, как всё его тело дрожит от желания, которое он не мог удовлетворить. А потом он отстранился. Медленно. Судорожно. Как будто каждое движение причиняло ему боль. — Ты победила, — сказал он, и в его голосе не было злости. Только усталость. Только голод, который остался неутолённым, — В этот раз. Он встал, и я увидела его спину — широкую, напряжённую, с крыльями, которые так и не сложились, с мышцами, которые сводило судорогой. Его член всё ещё был твёрдым, влажным, он пульсировал в такт его сердцу, и я чувствовала запах его желания — тяжёлый, животный, он заполнял пещеру, смешиваясь с запахом моей крови и моих слёз. — Но я не отступлюсь, Тихиро, — сказал он, не оборачиваясь, — Я умею ждать. Я умею ломать. И однажды ты сама попросишь меня об этом. Ты будешь умолять меня трахнуть тебя, потому что твоё тело не сможет больше терпеть. Потому что травы сделают своё дело. Потому что ты — моя, и ты это знаешь. Он исчез в темноте, и я осталась одна. На холодном камне. В разорванном платье. С кровью на бёдрах и на губах. С меткой, которая всё ещё пульсировала, напоминая, что я не свободна. С запахом трав, который въелся в кожу, в волосы, в самые лёгкие, заставляя тело дрожать от ненужного, грязного возбуждения, которое не проходило. Я закрыла глаза. И позволила себе плакать. Тихо. Беззвучно. Потому что даже слёзы были роскошью, которую он мог отнять в любой момент. — Хаку, — прошептала я в пустоту, — Нигихаями Кохаку Нуси. Он оставил меня одну. Я сидела на холодном камне, обхватив колени руками, и смотрела на дверь, которой не было. Вход в пещеру закрывала стена из корней, плотная, непроницаемая. Я пробовала подойти — корни расступались, выпускали меня в коридор, но там была только тьма, и в ней — голоса. Нелюдские, древние, они шептали:

«наша, наша, невеста хозяина»

Я возвращалась. Мой мир сузился до этой пещеры, до этого трона, до этого существа, которое пило вино и смотрело на меня голодными глазами. Я пыталась думать о побеге, но метка на шее жгла при каждой мысли о том, чтобы встать, уйти, позвать. — Не пытайся, — сказал Тэнгу, не открывая глаз. Он сидел на своём троне, и в полумраке его лицо казалось вырезанным из камня, — Я чувствую каждое твоё движение. Каждую мысль. Ты принадлежишь мне. — Я не принадлежу никому, — ответила я, и голос прозвучал твёрже, чем я чувствовала. Он усмехнулся. Открыл глаза — в них горел тот самый голод, от которого у меня сводило живот. — Упрямая. Как и все люди. Вы думаете, что свобода — это право выбора. Но свобода — это сила. А у тебя её нет. Он встал, подошёл, и я снова не смогла двинуться. Его руки легли на мои плечи, скользнули вниз, по рукам, остановились на запястьях. — У тебя даже твоего оберега больше нет, — он провёл пальцем по тому месту, где была резинка, — Ты совсем одна, Тихиро. Никто не придёт. Никто не спасёт. Он наклонился, и я почувствовала его дыхание на своей шее, на метке, которая пульсировала в такт его сердцу. — Но ты можешь перестать бояться, — прошептал он, — Прими это. Прими меня. И ты получишь всё, что захочешь. Силу. Вечность. Миры, которые ты так любишь рисовать. Его губы коснулись метки, и я замерла, чувствуя, как по телу разливается чужое тепло. Не моё. Не живое. Искусственное, как подсластитель вместо сахара. — Я хочу только одного, — сказала я, и голос не дрогнул. — Чего? — Чтобы ты убрал от меня свои руки. Он замер. Потом медленно выпрямился, и я увидела его лицо — в нём не было злости. Только любопытство. — Интересно, — сказал он, — Дракон не пришёл, магия не работает, ты в моей власти — и ты всё ещё сопротивляешься. Почему? — Потому что я не вещь, которую можно украсть, — я смотрела ему в глаза, и метка жгла, но я не отводила взгляда, — Потому что я выбрала его. Не потому, что он сильный. Не потому, что он может меня защитить. А потому, что он никогда не заставлял меня выбирать. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Злость? Я не знала. И мне было всё равно. — И что это меняет? — спросил он. Голос стал тише, опаснее. Я улыбнулась. В этой улыбке было что-то от той девочки, которая не боялась смотреть в лицо ведьме. От той девушки, которая разрезала иллюзию мастихином. От женщины, которая сказала дракону: «Не уходи». — То, что я не твоя. И никогда не буду.

***

С тех пор прошла еще неделя. Я сидела в углу пещеры, сжавшись в комок, и ждала. Тэнгу ушёл — сказал, что у него дела, что я должна подумать над его словами, что он вернётся, когда я буду готова. Я не была готова. Я никогда не буду готова. Рука сама собой скользнула в карман платья. Я искала что угодно — заколку, резинку, что-то, что могло бы помочь. Но пальцы нащупали только маленький, острый предмет. Мастихин. Тот самый, которым я резала иллюзию в квартире отца. Он остался в кармане, когда я переодевалась. Не магия. Не оберег. Просто стальной инструмент художника. Я сжала его в пальцах. Он был холодным, твёрдым, настоящим. Единственной правдой в этом мире лжи и магии. Я вспомнила, как резала воздух в квартире отца. Как иллюзия осыпалась сажей. Как чёрные нити рвались, не выдерживая моего гнева. Метка на шее пульсировала, напоминая, что я здесь, что я чужая, что я не свободна. Но я была свободна. В самом главном. Я поднесла мастихин к шее. Лезвие коснулось метки, и я почувствовала, как оно дрожит в моей руке. Не от страха — от желания. Желания вырезать эту ложь, эту чужую волю, эту метку, которая делала меня его собственностью. — Ты говорил, что я не свободна, — прошептала я в пустоту, — Но я выбрала его. И это мой выбор. Я нажала. Боль была нечеловеческой. Она вспыхнула в шее, разлилась по плечам, по груди, по рукам, заставила согнуться пополам, но я не остановилась. Я резала — не кожу, не плоть. Я резала чужую магию, которая вцепилась в меня, как клещ. — Не твоя, — прошептала я, и голос срывался на крик, — Не твоя. Не твоя. Кровь хлынула, смешиваясь с чем-то чёрным, живым, что пыталось удержаться, не отпустить. Я чувствовала, как магия Тэнгу бьётся в моих руках, как она шипит, как она не хочет уходить. Но я была сильнее. Я всегда была сильнее. Я резала, как тогда, в квартире отца. Иллюзию. Ложь. Чужую волю. Мир вокруг задрожал. — С ума сошла! Голос Тэнгу ударил по ушам, но я не остановилась. Я чувствовала, как он бежит ко мне, как его магия пытается скрутить меня, заставить опустить руки, но я уже не слушалась. Я была вне его власти. Я была свободна. Лезвие вошло глубже, и чёрное хлынуло из раны — не кровь, что-то другое, живое, оно вытекало из меня, и вместе с ним уходила его власть. — Нет! — закричал он, и в его голосе я услышала то, чего не слышала раньше. Страх. В этот момент стены пещеры дрогнули. Земля под ногами пошла трещинами, и из них повалил пар. Корни на потолке задрожали, заскрипели, и сквозь них пробился свет — не зелёный, не мёртвый, а живой, золотистый, тёплый. Лес за стенами завыл. Не от злобы — от страха. — Что ты наделала? — Тэнгу схватил меня за плечи, но я оттолкнула его. Впервые за всё время он не удержал меня. Метка на шее горела, но теперь это была моя боль, моя рана, моя кровь. Не его. — Я освободила себя, — сказала я, глядя ему в глаза, — Ты не можешь удержать того, кто не хочет быть удержанным. Стены дрогнули снова. И в этот раз они не просто затряслись — они начали рушиться. Сквозь корни пробился луч света, и я увидела его. Не Хаку. Не дракона. Бо. Он был огромным — выше, чем в тот раз в квартире отца, — и он шёл через лес, ломая деревья, как тростник. За его спиной я увидела других — духов, которых не знала, которых никогда не рисовала. Они шли за ним, молчаливые, древние, и в их глазах горела та же ярость, что и в моей. — Сэн! — голос Бо прокатился по лесу, и корни на потолке лопнули, как перезревшие стручки, — Мы здесь! Я хотела крикнуть в ответ, но не успела. Позади Бо, в разрыве корней, я увидела её. Дзэниба. Сестра Юбабы. Волшебница, которая жила в скромном домике на болоте и плела нити судеб. Она не шла — она плыла над землёй, и в её руках сверкало что-то золотое. Нить. Та самая, которую она плела, когда я видела её в зеркале. Только теперь нить была не в её руках — она тянулась от меня, от моей шеи, от раны, которую я нанесла себе, и уходила куда-то вдаль, туда, где лес смыкался с небом. — Ты связала себя, — прошептал Тэнгу, и в его голосе я услышала поражение, — Не с ним. С собой. Я не поняла, что он имеет в виду. Но потом увидела. Нить вела не к Хаку. Она вела к картинам. К тем, что я рисовала все эти месяцы. К миру, который я создала на холсте — миру, где вода была живой, где реки текли там, где их засыпали бетоном, где дракон летал над облаками, а девочка ждала его у туннеля. Я создала этот мир. Своими руками. Своей кровью. Своей болью. И он был настоящим. — Никто не может удержать ту, кто создаёт миры, — сказала Дзэниба, появляясь в проёме. Она была маленькой, седой, в простом кимоно, и в её руках была только нить. Но Тэнгу отступил, — Даже ты, Кадзуки. Даже ты. Он смотрел на неё, на Бо, на духов, которые заполнили его лес, и в его глазах я видела ярость. Но он не двигался. — Она моя, — сказал он, и в его голосе было что-то отчаяние, — Метка поставлена. — Метка срезана, — ответила Дзэниба, — Её кровью. Её выбором. Ты проиграл. Они стояли друг напротив друга — древняя волшебница и древний дух леса. Я чувствовала, как воздух между ними искрит, как магия сталкивается с магией, как мир замирает в ожидании. Но удара не последовало. Тэнгу отступил. Первый шаг, второй. Его крылья сжались, лицо стало человеческим — красивым, опасным, но усталым. — Она всё равно моя, — сказал он, но в его голосе уже не было уверенности, — Дракон не пришёл. Он не смог. Я заключил сделку с Юбабой. Хаку снова у неё. Она ждала этого двенадцать лет. Мир замер. — Что? — я шагнула к нему, забыв о боли, о крови, о ране на шее, — Что ты сказал? — Он не придёт, Тихиро, — Тэнгу улыбнулся, и в его улыбке была горечь, — Он выбрал тебя, но он слишком слаб. Юбаба ждала. И я отдал ей то, что она хотела. Дракона. А себе взял то, что хотел я. Он посмотрел на меня, и в его глазах не было торжества. Только усталость. — Тебя.