Глава 3

С первой мелодией Шошанна откинулась на спинку неудобного стула. Сегодня выступал Лютер. Вокруг шумела толпа. — Вина, пожалуйста, — попросила она подошедшего парнишку-официанта. Она запрокинула голову вверх: желто-оранжевые лампочки светили прямо в глаза, ослепляли ее, но она не отводила взгляд. Люди вокруг расплывались и в конце концов превратились в темные пятна. Перед глазами заплясали зайчики. — Мадемуазель, вы танцуете? — спросил кто-то сбоку. Она медленно подняла голову. Перед ней стоял светловолосый кудрявый парнишка лет двадцати. Помятая рубашка, спущенные подтяжки и явно великоватые ему брюки. — Нет, — сухо ответила она. — Хотя бы один танец! Она провела по нему безучастным взглядом и щелкнула зажигалкой. — Нет. Парень недовольно скривился, махнул рукой в толпу полупьяных ребят и отошел. Неприятно запахло бензином. Шошанна дунула на огонек — он потух. Металл быстро нагрелся от руки, и она спрятала зажигалку обратно в карман. Вино было холодным, стенки запотели. Палец скользнул по стеклянной ножке. Она подтолкнула бокал ногтем к краю столика. Музыка стихала, громкие звуки отпечатывались в голове склизкой отметиной. Прошлое всегда врывается нагло, не спрашивая разрешения. Особенно оно любит рыться в самой глубине сердца — такой глубине, до которой самому не добраться. Ее чувствуешь только каким-то эфиром: например, снами. Шошанне снились разные сны, но снятые на одну пленку: мрачные, тяжелые, уже не пугающие. В первые годы войны она еще просыпалась от ужаса бессознательных сюжетов, подкидываемых по ночам встревоженным мозгом, а потом, после смерти родителей, эти жуткие, но нереальные картинки вызывали только легкую головную боль на утро. В ее сонном арсенале было несколько сценариев. Иногда они перетекали из одного в другой, но в целом общая сюжетная канва никогда не менялась. Итак, камера, мотор, начали: сначала — родители, их закатанные кверху глаза и окровавленные тела. Потом — они же, но из ее детства: радостные, веселые — такие, какими она их запомнила. Следом — летящие бомбы, военные самолеты, пожары, но это не особенно увлекало — так, лирическое отступление. Теперь крупным планом — Марсель, почему-то появляющийся в ее видениях еще до момента их реальной встречи, — нарушенная хронология событий — весьма интересный художественный прием. Дальше действие как бы ускоряется — это нужно, чтобы передать последствия всех эмоциональных потрясений героя: черные фигуры нацистов, вырастающие из ниоткуда; кирпичи стены, к которой ее толкнут, чтобы расстрелять; грубый немецкий говор, догоняющий ее командой «Steht!», причем всегда в разных локациях: то в отдаленных переулках Парижа, до которых она успела добежать, то в лесу и даже на том самом поле у дома Лападитов. «Лападиты», — в десятый раз повторила про себя Шошанна.  Она редко вспоминала их. Они принадлежали другой, довоенной, жизни, в которой она и еще две ее подружки со школы бегали к Шарлотте, Жюли и Сюзанне, чтобы за девичьей болтовней просидеть до ночи. Родители давно знали дядю Перрье и тетю Амалию, а их девочки росли вместе с Шошанной и Амосом. Амалия умерла в самом начале войны от лихорадки. «Повезло», — скупо подумала Шошанна. Парочки все еще танцевали, и иногда за их спинами она могла увидеть лицо Лютера, с его большим носом и бровями, немного опущенными книзу и придававшими ему грустный вид. Шошанна мельком заметила, что ему бы подошла роль мима в цирке. Он всего на три года старше ее, но музыка придавала ему той мудрой зрелости, которую обретают только настоящие художники. Все-таки именно с Лападитов, а не с войны началась эта история. Ланда сказал, что выжила только Шарлотта. Она сейчас, наверное, такая же, как Шошанна, — истощенная болью, вечно прячущаяся и метущаяся. Она бы не вспоминала их и вовсе, если бы в тот июньский день на порог их дома не ступил Ланда. Шошанна плохо помнила эти жуткие пятнадцать минут, предрешившие ее жизнь, и в памяти отпечаталось только одно страшное чувство: она услышала, как удовлетворенно, в экстатическом насилии буквально на долю секунды дрогнул его голос. Эту короткую паузу она поймала даже через доски пола и тяжелое дыхание испуганного Амоса у нее над ухом. Момент осознания неизбежного. И она положила ладонь Амоса в свою — чтобы запомнить в последний раз. Шажок — и бокал упал со стола. На полу рассыпались осколки. Стекло соскребло с мозга остальной шум, мыслям стало чуть просторнее. Перед ней плавали пары чужих глаз: они смотрели и смотрели — кто недоуменно, кто сердито. Она бросила пару монет на столик — с учетом разбитого бокала — и вышла. Дверь скрипнула свежим ветром. Вчера ей было некого взять за руку. 

***

Пришлось задержаться с последним клиентом: он покупал подарок и большую часть времени потратил не на выбор книги, а на ее упаковку. Шошанна тихо сердилась про себя, но немного чаевых сдержали ее. Последние дни она все чаще раздражалась беспричинно. Она долго копошилась в сумке в поисках ключей — тело очень устало и руки не держали. — Прошу прощения за опоздание, мадемуазель, — услышала она за спиной и моментально обернулась. — Не успел до закрытия. Она не издала ни звука, только крепче сжала сумку. Горло схватило комком. Ключи нашлись, но пальцы дрожали. — Позвольте, — Ланда помог ей с замком. — Рад вас видеть. Прогуляемся? — Я никуда с вами не поеду, — фыркнула она, придя в себя, и зашагала по улице. Надо же, в этот раз уже не так страшно. Как быстро человек привыкает к ужасу. — Никаких поездок, — заверил ее Ланда, — только проведу вас домой. Он нагнал ее. В соседнем доме зажгли свет. — Начните с конца, — недовольно сказала Шошанна, не глядя в сторону Ланды. — Что вам нужно? Он без стеснения рассматривал ее строгий профиль и улыбался. Она не спала две ночи кряду — под глазами темные круги, веки припухшие, лицо немного отекло. — У вас бессонница? — спросил он. Она зыркнула на него. — Неважно. — Напротив, очень важно! Я должен понимать, можете ли вы работать дальше, — возразил он. Она резко остановилась. Сумка больно ударила по плечу. — Мы и не будем. Я отменяю сделку. Забудьте, что я на это согласилась. Ей пришлось посмотреть на него. Он смеялся. — Правда? Вы уверены в своем решении? Она припала на одну ногу и скривилась. — Абсолютно. — И вы уверены, что поездка в Сальпетриер закончится для вас хорошо? — Более чем. Мимо прошла парочка: девушка приятно смеялась над шуткой своего кавалера, а он восхищенно заглядывал ей в глаза. Ланда молчал до тех пор, пока они не зашли за угол. — Могу ускорить процесс, чтобы это вас больше не тревожило. — Пройду в порядке очереди. — Кстати, можете пригласить месье Ришаля — он посодействует вашему выздоровлению, я уверен. Мы с ним мило поболтали на днях, очень приятный человек. Шошанна остановилась. Легкие упали вниз, она вдохнула глубже. Прохладный воздух защекотал ноздри. — Ну так что? — спросил Ланда. Его голос донесся откуда-то из-под воды. Кажется, она молчала уже долго. Через силу ей пришлось шагнуть, и только сейчас она почувствовала, как подкосились ее ноги. К затылку прилил острый жар. — Хватит, — шепнула она на выдохе и качнулась. — Ну-ну, не нужно так реагировать… — запричитал он, взяв ее за локоть. — Я же предлагаю вам помощь. Давайте, пойдемте скорее к вашему дому, вам нужно прилечь. Мир мелькнул у нее перед глазами, и она, сама не помня как, оказалась перед своими дверями. Ланда все еще держал ее под руку. Видимо, она здорово ослабла из-за отсутствия сна. Они молчали. В желтом свете грязных фонарных стекол ее лицо выглядело еще болезненнее, кожа стала восковой. Она открыла замок. — Вы подумайте, — сказал Ланда тихо. — А я приду завтра, идет?

***

— Честно говоря, ты меня пугаешь, — настороженно сказала Мари. Шошанна молчала уже минут семь и даже не шевелилась — только смотрела на мимо проплывающие фигуры за окном кофейни. — Почему? — наконец отозвалась она, но не повернула головы. Впервые за полтора месяца она забыла таблетки. Мари придвинула кофе и мельком посмотрела на часы: у нее оставалось пять минут перерыва. — Капуста в бриошах бабушки Люсиль выглядит лучше. А ведь она ее отваривает. Шошанна снова замолкла. Домá перед ее глазами медленно разрушались: сначала падали крыши, потом трескались окна — и так до самого фундамента. Париж еще не восстановили после войны. Да и война еще не закончилась, раз в отзвуке стукнувшей о стену двери она услышала выстрел из винтовки, и это тут же напомнило ей о Цоллере. — Эй, — Мари коснулась ее руки. — Выпей. Когда последняя стена мясной лавки напротив сравнялась с землей, она наконец повернулась и провела указательным пальцем по кромке чашки — настоящая. Осмотрелась — кофейня стоит, неразрушенная, и даже с новыми обоями, хотя и дешевыми. — Спасибо. — Тебя опять… — осторожно начала Мари. У Шошанны еще случались вспышки гнева. — Ну… — Нет, — перебила она ее. — Тогда почему ты в предобморочном состоянии? — Устала. Хотела зайти на кофе. Зашла, — нервно улыбнулась она. — И как? Вкусный? — Ты даже из самых гадостных зерен варишь сносный. — Стараюсь. Вечером зайти к тебе? — Зачем? Мари замешкалась. Вопрос поставил ее в тупик. — Посидим у тебя, поболтаем, как обычно. Или ты против? Шошанна странно посмотрела на нее. Мари раньше не замечала за ней такого взгляда: туманного, пустого и вместе с тем острого. — Нет, — снова резко улыбнулась она и уставилась в глаза Мари не мигая, как змея. — Но меня не будет дома. Мари непонимающе нахмурилась и чуть кашлянула.  — И… И где ты будешь? — Поеду куда-нибудь. Хочу проветриться. — Значит, нет? Стеклянные зеленые глаза не отрывали жуткого взгляда от ее лица. — Приходи завтра. Спасибо за встречу. Она положила несколько франков на стол, хотя между ними была договоренность: кофе — за счет Мари. Ей нетрудно, ведь она здесь работает. Шошанна забыла. Шошанна забыла? Но ведь у нее хорошая память.

***

Она ждала его на улице и отсчитывала секунды. Он не назвал точного времени. Раз, два, три, четыре, пять — на тридцатой сбилась и начала сначала. С трудом пересиливая страх, закрыла глаза. Минус один орган чувств — слух обострился. Ни единого звука улицы, кроме шелеста веток над головой. Тишина пугает. Тишина… Яркие пятна расплываются в темноте. — Не стойте здесь. Замерзнете. Шошанна широко распахнула глаза и задержала дыхание. Ланда стоял в двух шагах от нее. Нервное тепло разошлось по телу. На десять секунд отключилась — и потеряла контроль. Он улыбнулся ей, протянул руку, кивнул и тихо сказал: — Поехали. — Я устала. — Мы ненадолго. — Куда? К Лападитам? — Да. — Но я больше не хочу быть там. Она наступила на большой кусок гравия и чуть не оступилась. Ланда открыл машину. — Это последний раз. Если все пройдет хорошо. Внутри салона пахло кожей. Тело покрылось холодной испариной, она вдруг начала мерзнуть, руки заледенели. — Что должно пройти хорошо? — В зеркале заднего вида она увидела еще одну черную машину, которую, стоя на улице, даже не заметила — фары ландовского автомобиля ослепили ее. — Это кто? Ланда внимательно посмотрел на нее. Она съежилась в кресле — не от страха, а чтобы теплее. — Вы в порядке? — Кто это? — еще раз настойчиво повторила она. — Они едут с нами. Шошанна придвинулась ближе к стеклу. Она почти не обращала внимание на гул в ушах. Улыбка Ланды впилась ей в глаза. — Не бойтесь. Со мной вы в полной безопасности. Она нервно хмыкнула. Глаза затянуло белой пеленой. Шум дороги почти не слышен, глаза фиксируют скорость скользящих мимо деревьев. Как далеко они уже от Парижа? Она просто сильно устала. Нужно отдохнуть. — Вам нужно отдохнуть, — повторил ее мысль Ланда. Машина еще даже не тронулась. — Вы плохо выглядите. — Я знаю, — ответила Шошанна. Дорога была неприятной, ее начало укачивать. — Сколько еще ехать? — Мы даже не… — услышала она перед тем, как очнуться в каноэ. Она плывет по мягким волнам, ловит телом белые тучи. Рядом с ней Голос, мягкий, пугающий, он в центре ее мозга. Голос рассказывает о вещах, ей непонятных, и обещает быть рядом. Что-то ледяное и жестокое касается ее лба, и у нее перестает давить в голове. Щупальца ослабляют хватку — глазные яблоки чуть-чуть расслабляются. — …сколько? — спрашивает Голос, и лодка начинает плыть быстрее: она выполняет чей-то приказ. В горизонт ворвалось противное, пугающее жужжание, и в голубизне неба она увидела острые черные пятна. Шошанна. Сколько? Вы меня слышите? Ее зовут Шошанна. Это совсем не так.  Перед ее лицом — чужое лицо. Голос обретает нужную ему форму. Ей сильно хочется спать, но он прилипает к ней и не останавливается. Каноэ заходит в шторм. Темное холодное не только у лба, но и у щек. Она приподнимает голову, чтобы увидеть белые лучи, и падает в Океан. — …лучше? Океан леденеет, темнеет, меняет форму и превращает себя в землю. Холодное — это руки. Она не отвечает, но чувствует, как по губам течет вода. Кто-то приставил флягу к ее рту. Каноэ больше не движется — они причалили к лесу. Ее укутало теплой шерстяной волной. — Не думайте, что это избавит вас от нашего пути. Она вынырнула из земли Океана. Холодная рука теперь опустилась на ее плечо. Сил на сопротивление не нашлось. — Сидите смирно. От движения ее замутило, и она успела мазнуть рукой по воздуху. Дверца машины резко открылась. Через секунду стало легче, но желудок болел, и она снова взяла протянутую флягу, а затем — белый платок. Волосы испачкались в чем-то скользком и неприятно пахнущем. Чужие пальцы приподняли ее голову, к затылку прилила кровь. — Теперь у вас есть время подумать, что было бы с вами, окажись вы одна, — его голос быстро преодолел туман и теперь звучал громко и четко. — Это вы довели меня, — ответила она, тяжело дыша. Глаза различили четыре источника света — две пары автомобильных фар. — В следующий раз очнетесь в Сальпетриере, и я не буду тратить на вас время. Ланда насильно вытащил ее из машины, потянув за руку. — Подышите, и мы пойдем. — Я устала. В ответ он грубо схватил ее за плечо и потащил вперед. Сейчас она узнала эту дорогу. — Пожалуйста, не сейчас, — шептала Шошанна, еле передвигая ногами. Она услышала шаги позади себя — те, кто ехали за ними. — Завтра. — Завтра вы будете готовы? — Да, буду готова. Как назло, ни ветерка. Мозг заволокло тухлой слизью, как будто перед тем, как вынырнуть из Океана, она захватила с собой пригоршню водорослей и засунула их себе в череп. — Нет причин вам доверять. — Я буду готова. — У вас есть двадцать минут, чтобы прийти в себя, пока мы идем, вам ясно? — Ясно, — подчинилась она. — А теперь скажите, сколько веронала вы приняли за последние сутки? — Я не помню. Шошанна споткнулась о корягу и упала на влажную землю. Ланда не придержал ее. Теперь он смотрел на нее сверху. Руки сложены в карманы пальто. Она постаралась встать, но тело не держало ее, и она вдохнула побольше холодного воздуха. — Вспоминайте. — Я не помню. — Я могу быстро восстановить вашу память. Щелчок снятого предохранителя привел ее в чувства. Она плохо спала этой ночью. В кабинете так кстати нашелся пузырек с таблетками. Перед Мари нужно быть в форме, перед Ландой — держаться спокойно и сильно. — Четыре. Он ничего не ответил и отошел от нее. Теперь она увидела луну. — Поднимайтесь. Через силы она встала на четвереньки и кое-как, сцарапав все ладони о дерево рядом с собой, поднялась на ноги. Ланда удовлетворенно оскалился, переведя взгляд с нее на наручные часы. Он отсчитывал время. — Неплохо, — сказал он и схватил ее за руку. Дышать все еще было сложно, медленно. От быстрого шага кипели легкие. Они зашли в дом. Было душно и жарко, но Шошанна дрожала: по спине катились крупные капли пота, а внутри разрастался холод. Она стояла за спиной Ланды и не сводила с него глаз. Он потянулся к газовой лампе и зажег ее. Пламя трепетало и разгоралось с характерным треском. От теней на стенах у нее зарябило в глазах. — Подождем, пока разгорится посильнее, — сказал Ланда. — Присаживайтесь. Он отодвинул ей стул и улыбнулся. Она внимательно посмотрела на него и села на самый краешек. Притворяется. Зыркнула на дверь, прикидывая, как быстро сможет добраться до нее и рвануть на себя, чтобы сбежать. — Не рекомендую. Во дворе в вас выпустят всю обойму, а это десять патронов только с одного револьвера, — сказал он. — Вы что, взяли людей с оружием? — хотела возмутиться она, но вышло сипло и глухо. Ланда в очередной раз за вечер протянул ей воду. В горле пересохло так сильно, что она не могла говорить. — Мадемуазель, некоторые должности предполагают собой постоянное ношение оружия, — объяснил он. — Но вам ничего не угрожает до тех пор, пока вы ведете себя смирно. Шошанна выдохнула и уперла взгляд в стол. Пыль попала в нос, и она закашляла. Голова кружилась, мозг соображал через силу. «У Лападитов, у Лападитов, у Лападитов», — монотонно повторяла она про себя, отбивая ногой ритм на ударение: каждую секунду она теряла себя в пространстве и заново осматривала дом, словно видела его впервые. — Посмотрите на меня, — приказал Ланда.  Она через силу подняла на него взгляд. Получилось злобно. Туман рассеялся, но очень клонило в сон, веки тяжелели. — Тошнит? — Нет. Спать хочу. — Дома поспите. Вы понимаете, где вы находитесь? — Вы меня совсем больной считаете? — Я спрашиваю, где вы находитесь? — В доме Лападитов. Ла-па-ди-тов, так? — раздраженно-устало ответила она. Он отстал от нее, хотя продолжил смотреть, как она дрожит от холода. Шошанна спрятала ладони между коленями и опустила голову. — Зачем мы здесь? Я в прошлый раз поняла, урок усвоен, — говорить все еще было трудно. — Всё. Ланда помолчал, выдохнул, снова оценил ее взглядом, а затем медленно, будто растягивая удовольствие, улыбнулся. — Вам здесь не нравится? — Нет. — Согласен. Всегда печально видеть, как жизнь некогда гостеприимного дома увядает, — начал он медленно. Она заметила, что теперь лампа светила ярко. В белом свете огня блеснули его серые глаза. — Когда почтенный господин Перрье Лападит принял меня в своей скромной обители, это место было куда приятнее. И главное — оно было наполнено жизнью, — он выдержал паузу, рассматривая что-то на ее лице. — Тайной жизнью. — Что вы хотите этим сказать? — тихо отозвалась Шошанна. — Я вас не понимаю. — Что жизнь, как и смерть, не заслуживает нашего страха. — В отблеске плящущего пламени она увидела его уродливую искривленную улыбку. — Вашего страха.  Он встал, открыл дверь и махнул кому-то рукой. В дом вошли три человека. Шошанна не видела их лиц. Она вскочила со стула, но Ланда отодвинул ее к стене. — Вскройте доски, — услышала она. Что-то острое плавилось под кожей. Она запуталась в своих ощущениях: ей жарко или холодно?  — Зачем… — прохрипела она, в нервном жесте растирая шею. Послышался металлический скрип гвоздодера, и что-то маленькое со звоном упало к ее ногам. — Зачем вы это… Перед глазами снова заплясали блики, пальцы онемели. — …делаете? Мозг вскрывали ножом. Маленькие сосуды, прорезающие серые извилины, лопались и заливали кровью череп, холодные слезы текли по раскрасневшимся щекам, земля плыла под ногами. Импульс, резко выброшенный ее сознанием, проник сквозь кашу тумана, и она сорвалась с места, выскочила вперед и мертвой хваткой вцепилась ногтями в человека, стоявшего ближе всего к ней. — Не смейте! — неестественным голосом завопила она. — Не смейте этого делать! Ей не дали отойти и схватили за затылок так, что от боли перед глазами засверкали звезды. Теперь она стояла прямо над разрастающейся в полу дырой. Доски отлетали легко, смиренно. Щепки долетали до лица и рук. Ее снова дернули за волосы и отодвинули назад. Зрение окончательно вернулось к ней. В голове не переставая кричали чьи-то голоса, которые она не узнавала, — кричали так громко и так животно, что она тряслась от страха и порывалась закрыть уши ладонями, но ее руки были крепко сжаты за спиной. Когда могила была вскрыта, она почувствовала толчок в спину. Приказ прозвучал у самого уха: — Иди. Она резко упала. В голове что-то оглушительно лопнуло, она зажмурила глаза и только тогда очнулась. Скрюченный пополам гвоздь вонзился ей в ногу. Она лежала на полу прямо у края ямы, едва ли не падая в нее, и чувствовала, как вместе со слезами силы покидают ее тело. Сознание прояснилось. Она протянула руку вниз, но не нащупала там ничего, кроме пыли и сена. За четыре года кровь засохла. В ладони теперь занозы. Вот здесь они лежали все вчетвером. Вот здесь — три оставшихся тела. Вот здесь — все ночи на крышах, ворованная еда, длинные парижские улицы, стертые в кровь ноги. Вот здесь — она, и смерть ее — вот здесь. Трупы вытащили из-под досок через вентиляционную систему. Скорее всего, их выкинули в реку. Весной все таяло — у Лападитов коровы, близко хоронить нельзя. Пресной воды было мало, и за скидывание тел могли запросто убить даже свои: отравленная вода убивала медленно, но верно — особенно детей. Те, кто не успел сбежать, мечтали умереть быстро — от пули, которая была им обещана. Одна гильза закатилась под камин, и ее так никто и не заметил. — Что видишь? — раздался сухой вопрос. Слова достигли ее сознания запоздало. — Ничего, — бессмысленно ответила она. В гортани закололо. Она сильнее надавила ладонью на рваный край доски, пока не увидела капли свежей, своей крови. — Ничего, — услышала она эхом. Ланда поднял ее за плечи и поставил на ноги. Она не чувствовала свое тело и не сводила глаз с ямы. Только неотчетливо провела губами: — Вы бы знали, как сильно я хочу вас убить. — Пойдем, — негромко сказал он. — Захочешь, приедешь сама. Шошанна не услышала в его голосе сочувствия.