Будни

Красноволосый, торопясь, пробирался через кусты. Звон колоколов становился всё громче. У входа в монастырь столпились остальные мальчишки и монахи, которые пересчитывали входящих внутрь. Спраут, чуть не падая, наконец выходит на мрачную дорогу, которая вела буквально в никуда, в пустоту и бесконечную бескрайность, где заканчивался горизонт. Огненные волосы отродья очень заметно сверкали на фоне этой серой массы грязи, песка и камней. Конечно же, Святой отец Роджер своим зорким глазом увидел его издалека и одним лишь резким движением руки подозвал грешную душенку. Этим жестом он ясно дал понять, что сегодня будут не только упреки и наказания, но и порция ударов кнутом на глазах у всех живущих, однообразных мальчишек. Сидли не хотел подходить, не хотел пересекать эту черту между сказочным, практически родным лесом, и монастырем, в котором он только страдал. Но другого выбора нет. Остается подчиниться, незаметно перекреститься и смириться со своей жалкой участью. Зеленоглазый, делая неуверенные шаги, перешел пустынную дорогу, потом она сменилась на высохшую траву, а дальше красноволосый оказался перед Святым отцом Роджером, смотревшим на него свысока. Он грубо схватил своего подчиненного — "дьявола" — за эти длинные, красные волосы, безжалостно сжимая их в грубых ладонях. Его вечно недовольное лицо окрасилось нотками злости, ненависти и негодования. Р- Ты! Где твой платок?! Его руки потянули мальчишку ближе, как тягают щенков за шкирку. С- П-потерял… Выдавил замученный Спраут, превозмогая мучительную боль. Р- Потерял. Ну конечно. Раз платок потерял, то и совесть свою ты тоже потерял, жалкое отродье. Роджер швырнул мальчишку на грязную, совсем не святую, гнусную землю, как кусок протухшего мяса. Остальные мальчишки окинули красноволосого липким, осуждающим взглядом, который только закреплял клеймо дьявольского отродья. Р- Поднимайся. Поднимайся, или одними розгами не отделаешься. Голос был совершенно бездушным, холодным, ни капли сочувствия или даже намека на любые человеческие чувства. Хотя, что Сидли знать о человечности, он же существо, несравнимое с человеком. Зеленоглазый, болезненно кряхтя, поднялся на свои покосившиеся ноги, вставая в полный рост перед святым отцом. Р- А теперь вон с глаз моих. Спраут молча повиновался и, слившись с толпой других, зашел внутрь ненавистного монастыря. Внутри царил полумрак. Вокруг иконы, которые, казалось, смотрели прямо в душу, преследуя тебя своим святым взором. Стоял запах восковых свечей, которые были единственным источником света, помимо редких окон. Скрип деревянных полов и тихое завывание молитв, которые они читали каждый день после полуденного самовольничества. Мальчишки в одинаковом одеянии выстроились в несколько колонок, издавая монотонные звуки, от которых Спраута уже тошнило, но он тоже пел вместе с остальными, ведь сейчас ослушаться не смел. После молитвы все проследовали в столовую, где снова помолились, благодаря Бога за подаренную им еду. На тяжелом, длинном, деревянном и старом столе находились миски с каким-то подобием сытного супа, где от "сытый" было лишь слово. По факту — полупрозрачная, почти холодная вода с плавающими в ней кусками овощей. Рядом же лежал черствый кусок хлеба. Сидли вздохнул и молча начал есть. На его плечах висел тяжелый, оценивающий взгляд Святого отца, он будто решал, сколькими ударами наградит зеленоглазого в зависимости от его поведения. Помимо этого, пялились и остальные… Впрочем, к такому начинаешь привыкать. После обеда всех отправили на занятия, всех, кроме Спраута. Святой отец схватил его и отвел на задний двор, где обычно забивали подаренный жителями скот. Р- Неблагодарная скотина. Черную рубаху задрали вверх, оголяя разукрашенную многочисленными шрамами спину. Были как свежие следы от грубых ударов, так и давно зажившие. Но, несмотря на это, кожа оставалась безупречно бледной, словно плывущие по небу облака, на которые прямо сейчас смотрели зеленые глаза, взмоляя о пощаде. Роджер взял плеть, которой били не только Спраута, но и всех остальных, кто мог провиниться и усомниться в вере Божьей. Правда, Сидли били по факту его существования. Раздался скользкий, резкий удар. Плеть прошмыгнула по спине, оставив красную нить полыхающей боли. Потом еще и еще. Р- Ты! Ты не ценишь дом свой отчий, не ценишь еду, что тебе дают, не ценишь благоговение Божье! Да если б не Он! Тебя бы, дьявола, на свете белом не было! В очередной раз приговаривал отец, совершая удар за ударом. Красноволосый же не плакал, не кричал, просто ждал. Ждал, когда это закончится, ждал, что местный лекарь при монастыре снова будет ворчать, перевязывая кровавые раны, что снова придется спать на животе, и что сегодня он опять останется без ужина. Наконец, возгласы негодования закончились, удары прекратились, и отродье отправили восвояси. Зеленоглазый поправил рубаху, спрятал волосы под только что выданный черный платок и пошел обратно в монастырь. Когда остальные сидели на занятиях, вокруг царила смертная тишина. Лишь тихо горящие свечи издавали еле-еле слышные звуки своего бесцельного полыхания. Спрауту нравилось смотреть, как расплавленный воск, словно оживая, капал вниз, как при этом колыхалось пламя, схожее с человеческой душой, которая рано или поздно неизбежно потухнет.