Глава 16

Каждый раз одно и тоже: просыпаюсь кое-как, от каких-то звуков сквозь сон, с тяжелой головой и глазами, будто в них насыпали песка. Вот и сейчас, я слышала какие-то звуки: тихие, аккуратные, будто кто-то старался не шуметь. Где-то далеко на заднем фоне звенела посуда, пахло чем-то вкусным, и от этого запаха желудок тихо заурчал сквозь пелену сна. Я перевернулась на другой бок, натягивая плед на голову. Просыпаться совсем не хотелось. Тело все ещё было тяжелым после вчерашнего кошмара, глаза слипались, а мысли прятались в какой-то теплой, сонной полудреме, но запах становился все настойчивее. Я приоткрыла один глаз. За окном уже было светло, не раннее утро, а скорее середина дня. Часы на стене показывали половину двенадцатого. Я протянула руку к Роме, но рядом, на диване, было пусто: плед аккуратно сложен, подушка поправлена. — Рома? - позвала я хрипло, но никто не ответил. Я резко села, протирая глаза, и прислушалась: на кухне что-то шипело на сковороде. Я натянула плед на плечи и босиком пошла на звук. Рома стоял у плиты в моем полосатом фартуке, который висел у меня на кухне для красоты уже года три. Он был ему явно маловат, и выглядело это до ужаса мило и смешно. Он что-то помешивал на сковороде, а рядом на столе уже стояли две тарелки, чайник и масленка. Откуда у меня масленка? Я привалилась к дверному косяку и улыбнулась, наблюдая за ним. — Ты чего не спишь? - спросил он, обернувшись, — Я хотел сделать сюрприз. — Он и так удался, - я зевнула, проходя на кухню, — Что ты готовишь? — Твой любимый омлет с сыром. Я моргнула, пытаясь понять, как он так хорошо запомнил, какой омлет я люблю и готовит его уже второй раз. Для меня. — Как ты запомнил, что он мой любимый…? — Ты в прошлом году заказывала его в кафе и полчаса рассказывала, какой он идеальный, - усмехнулся он, — Я запомнил. Тяжело было это не запомнить... Я почувствовала, как к щекам приливает тепло и я улыбаюсь. Он запомнил какой-то случайный разговор год назад. Рома выключил плиту и ловко разложил омлет по тарелкам, а потом достал из холодильника вчерашние пирожные, которые передала мама и поставил на середину стола. — Садись, завтрак подан. Кстати, ты вообще свой телефон в руки брала? Я села за стол, поджав под себя ноги. Рома сел напротив и подвинул ко мне чашку с чаем: с моим любимым зелёным улуном, уже заваренным. — Ты сегодня прямо идеальный парень, - сказала я, откусывая кусочек омлета, — Телефон - да, видела. Я же вчера с него читала книгу с тобой. Омлет был мягким, нежным, с тягучей сырной ниточкой, и таял во рту. Боже мой, как же вкусно. — Я тебе писал после зоопарка.. и звонил... но ты так ничего и не прочитала, а еще ты вчера плохо спала, - просто сказал Рома, — Я проснулся в шесть, ты металась, что-то шептала, была вся мокрая. Я хотел разбудить, но ты потом успокоилась, поэтому я не стал тебя будить. Я опустила взгляд в тарелку, чувствуя, как внутри сжимается знакомый ком. Я не выключала авиарежим, а еще он видел и слышал, что было ночью. И ничего не сказал, просто решил сделать мое утро лучше. — Спасибо, - тихо сказала я, — За омлет. И за… в общем, за все. И прости, что не прочла сообщения.. я.. спала и включила авиарежим... Рома кивнул, не задавая вопросов, и взял одну из пироженок. Мы какое-то время ели молча, но это снова было хорошее молчание: спокойное и теплое. За окном чирикали птицы, солнце золотило край стола, и мне вдруг стало легко. Так легко, как не было уже очень давно. Мне было вкусно, спокойно, и я даже не ощущала тревоги. — Мы вчера остановились на том моменте, где они зашли в туннель? - спросила я, возвращаясь к вчерашнему чтению. — Да, - Рома отпил чай, — Мне кажется, там что-то не так. Я не доверяю этому маленькому городу, слишком все... ммм.. идеально что ли... — Это же Кинг, - усмехнулась я, — Если всё идеально, значит, скоро случится полный треш. Это закон. Ты же помнишь, как закончилась "Страна радости", которую мы читали четыре дня назад?? — Ты права, - он задумался, — Но мне нравится, как он показывает, что люди сами себя загоняют в ловушку. Они же видели странные знаки, слышали голоса, но решили, что им показалось. Как будто есть отсылка к твоей книге про Чернобыль. — Думаешь похоже? Они идут туда потому что так проще, - сказала я, — Сказать себе "мне показалось" проще, чем признать, что мир внезапно стал другим и что ты ничего не контролируешь. Рома посмотрел на меня внимательно, но ничего не сказал. Он только кивнул и вернулся к пирогу. Мы доели омлет, допили чай, доели почти все пирожные и сидели, обжигаясь новым горячим чаем, болтая о книгах, о фильмах, о преподавателях. Я почти расслабилась и почти забыла о том, что внутри меня все еще живет тот липкий страх. А потом Рома предложил: — Давай посидим в твоей комнате? Хочу показать тебе новые наброски для обложки. Я кивнула и мы пошли в комнату. Устроились на кровати, я, как обычно, поджала ноги под себя, а Рома сел рядом, прислонившись к спинке. Он достал свой скетчбук и начал медленно листать, останавливаясь на некоторых страницах. — Смотри, вот эти я доделал вчера вечером, когда ты уснула, - сказал он, показывая мне несколько новых рисунков. Я затаила дыхание. Когда он только все успевает? Но это было… невероятно. На одном из набросков была заброшенная Припять, причем не какой-то конкретный дом, а именно ощущение города. Ржавые качели, дерево, проросшее сквозь асфальт, и далеко на горизонте, тот самый саркофаг. Но не страшный, не чужеродный, а почти родной, вросший в землю, как часть пейзажа. Как же я обожаю этот вайб Припяти... — Как тебе? - спросил Рома, и в голосе у него слышалась неуверенность и даже страх. — Это красиво, - сказала я, — Очень красиво, даже великолепно. Но… есть что-то более человеческое? Моя книга не только про катастрофу. Она про людей, которые вернулись и обрели любовь. Рома кивнул и перелистнул страницу. На следующем рисунке были люди. Силуэты, почти невидимые, на фоне того же города. Они стояли спиной к зрителю, и в этом было что-то такое… одинокое и одновременно объединяющее. — Чернобыль, - сказал Рома тихо, — Если подумать, это же история про потери. Про то, как люди теряют свои дома, свою землю, свою обычную жизнь. Я пытался передать это — пустоту, но не ту, которая злая, а ту, которая просто… есть и ты с ней живешь, - он взъерошил свои волосы, — Уживаешься. Я смотрела на рисунок и чувствовала, как ком подкатывает к горлу. Он понял. Он понял, о чём моя книга, даже без слов, просто прочитал мой рассказ и посмотрел мои наброски. — Добавь сюда цвет, — сказала я. — Какой? — Ржавый... И серый. И немного зелёного, того, который пробивается сквозь все. Символ жизни, которая все равно побеждает. И.. - я запнулась, задумываясь, — Наверно, немного красного к закату на фоне, который будет выражать горящую любовь. Рома задумался, почесал затылок, а потом быстро начал рисовать прямо передо мной: легкими, уверенными штрихами. Я смотрела, как из-под его карандаша рождается что-то новое, и не могла отвести взгляд. Он точно умеет все на свете. Он долго показывал мне разные варианты: темные и мрачные, светлые и почти невесомые, с акцентами на деталях и почти абстрактные. Мы спорили о цветах, о том, что лучше использовать на обложке — человеческие фигуры или символы, о том, как передать атмосферу, не скатываясь в депрессию. — Слушай, - сказала я, когда он закончил очередной набросок, — Тот вариант, который ты нарисовал первым — с качелями и саркофагом на горизонте. Давай попробуем его, но в другом цвете. — В каком? — Не чёрно-белом. Теплом таком, выцветшем. Как старые фотографии, которые нашли спустя тридцать лет в зоне отчуждения. Я знала, что он поймет меня. Мы каждый год собирались у меня дома и устраивали марафоны по просмотру любимых фильмов и сериалов. Чернобыль мы посмотрели уже раз пятнадцать. Рома быстро набросал поверх карандаша цветные штрихи, и я вдруг поняла — это оно, то самое. Обложка, которую я искала. — Идеально, - выдохнула я. — Правда? — Правда. Я взяла скетчбук в руки, рассматривая рисунок и вдруг меня прорвало. Я не знаю, почему я сказала это сейчас. Может быть, потому что утро было слишком теплым или потому что он сидел так близко и смотрел на меня с надеждой. — Рома, - сказала я тихо, откладывая скетчбук в ноги, — Я отправила книгу в несколько издательств. Он замер и медленно повернулся ко мне, не пытаясь скрыть свое удивление. — Давно? — Неделю назад. Думала, никто не ответит, но в одном… в одном приняли. Он смотрел на меня, не моргая, а потом его лицо осветилось такой искренней, такой огромной радостью, что у меня перехватило дыхание. — Василиса! - он схватил меня за плечи, — Ты серьезно?! — Серьезно, - я растерянно улыбнулась, смущаясь, — Пока только предварительный договор, но… — Это неважно! Они заинтересовались! Твоя книга! Твоя книга, Василиса! Он сжал меня в объятиях так сильно, что я пискнула, а потом отстранился, смутившись. — Прости, я… — Всё хорошо, - я поправила сползший с плеч плед, — Я рада, что ты рад. — Рад?! - он рассмеялся, и смех был таким звонким, таким живым, что я невольно улыбнулась, — Да я счастлив! Ты представляешь, твою книгу опубликуют! Настоящую! — Тише, - засмеялась я, - Соседи подумают, что ты выиграл в лотерею. — Лучше! - Он снова посмотрел на меня, и в его глазах было столько тепла, что я почти смутилась, — Мы должны это отметить! — Мы уже съели пирог и пирожные, - напомнила я. — Значит, съедим еще один. Или закажем пиццу. Или… - он задумался, — Или ты выберешь обложку для книги, и тогда это будет самый лучший день за последнее время. Я взяла скетчбук обратно и снова уставилась на рисунок, пролистала пару вперед и назад. Останавливаясь на некоторых, чтобы придирчиво осмотреть. — Давай попробуем ещё пару вариантов с цветом? Хочу посмотреть, как будет смотреться холодная гамма. Рома кивнул, взял карандаш и, закусив губу, принялся творить. Он рисовал, а я следила за его рукой, за тем, как уверенно ложатся линии, как он кусает губы, сосредотачиваясь, как иногда спрашивает: — А что, если сделать так? - и улыбается, пока ждет моего одобрения, как ребенок. Мы перебрали, наверное, с десяток вариантов. Теплый и выцветший: тот самый, который я выбрала изначально. Холодный, почти синий, с редкими рыжими всполохами. Почти черно-белый, где только фигуры людей были чуть подсвечены. — Я за то, чтобы первый вариант был на обложке, - сказал Рома, — Он… не пугает. Он притягивает внимание. — И я так думаю, - задумчиво кивнула я, — Тогда оставим его. Ты доработаешь? — Конечно! - он радостно посмотрел на меня, — Когда нужно? — У меня есть пара месяцев, но я хочу показать им наброски как можно скорее. Тем более, что у меня в команде такой талантливый художник! — Тогда сегодня вечером всё сделаю, - он почесал затылок, улыбаясь, — Если у тебя есть цветные карандаши, а то у меня только мелки.. — Есть, - я кивнула на стол, — Вон в том ящике. Давно их не использовала, но они должны быть. Рома подошел к столу, нашел карандаши, и мы снова устроились на кровати. Он рисовал, я смотрела и иногда подсказывала: — Сделай здесь светлее, - указала я на силуэт, — Добавь больше ржавого, он дает нужное настроение. Рома рисовал, закусив губу, и улыбался моим замечаниям. — Ты знаешь, - сказала я, когда он почти закончил, — Я боялась, что они откажут.. из-за темы. Слишком тяжелая, слишком мрачная и своеобразная. — Но не отказали. — Да. Я до сих пор не верю в это. Рома отложил карандаш и повернулся ко мне. — А я верю, - сказал он твердо, — Твоя книга важна. Люди должны ее прочитать. Я опустила взгляд, теребя край пледа. — Ты мне помог, - тихо сказала я, — Без твоих рисунков я бы не решилась. Без твоего скетчбука… я бы думала, что ничего не стою... я и моя книга.. — Василиса… — Я знаю, ты не любишь, когда я так говорю о себе, - перебила я, — Но это правда. Иногда я чувствую себя… пустышкой. Которая ничего не умеет, только плакать и жалеть себя, а потом ты приходишь со своим скетчбуком, со своими пингвинами, со своим омлетом — и мне становится легче. Потому что ты меня поддерживаешь... Я ценю тебя, очень ценю. Рома молчал несколько секунд, а потом взял мою руку, которая теребила плед, и сжал. — Ты не пустышка, - сказал он тихо, немного нервно, — Ты самый живой человек, которого я знаю. Ты слишком много чувствуешь, вот и все. А люди, которые слишком много чувствуют, иногда ломаются, но это не значит, что они ничего не стоят. Я сглотнула ком в горле, сжимая губы в одну тонкую линию. — Спасибо, - прошептала я. — За что? — За то, что ты не боишься моей тьмы. Он ничего не ответил. Просто сидел рядом, сжимал мою руку и смотрел на рисунок, который рисовал для меня. На рисунок, который станет обложкой моей первой книги. И в этом молчании было сказано столько всего, что слова были не нужны. Мы еще долго сидели на кровати, листая скетчбук, обсуждая другие рисунки. Рома показывал мне наброски, которые он сделал вчера: силуэты, заброшенные здания, растения, проросшие сквозь бетон. — Это все для твоей книги, - сказал он, — Я думал, вдруг пригодится для иллюстраций или чего-то еще... — Они прекрасны, - я провела пальцами по одному из рисунков, — Ты должен их тоже отправить в издательство. Вдруг им понравится? — Думаешь? — Уверена. Он улыбнулся, и на душе у меня стало так тепло, что я почти забыла про вчерашний кошмар. Но только почти. — Рома, - позвала я. — М? — Спасибо, что остался со мной. Он посмотрел на меня внимательно, но ничего не сказал. Только потрепал по голове и вернулся к рисункам. Я смотрела на его профиль, на то, как солнце золотит край его щеки, на то, как он сосредоточенно вырисовывает какие-то тени с высунутым кончиком языка, и думала о том, что, может быть, не все потеряно. Может быть, у меня есть шанс. Не только на книгу, но и на то, чтобы научиться дышать. Я все еще чувствовала холод камня под пальцами, но здесь было тепло, и я пыталась в это поверить. Не бояться. Жить. Но это только мысли...