6. «Симфония раздробленного сознания»

      «Где кончается разум и начинается безумие — не может сказать никто»

      Хельсинки сидел на диване, нервно теребя край рубашки — пальцы то сжимали ткань, то отпускали, оставляя на ней складки. Когда вошёл Серхио, Хельсинки резко поднял голову, и в его взгляде читались одновременно облегчение и тревога. — Вас долго не было, доктор, — его голос дрожал, срываясь на высоких нотах, будто он едва сдерживал слёзы. — Я думал… я думал, вы не вернётесь.       Серхио сел напротив, стараясь двигаться плавно, чтобы не спровоцировать волну паники. Он положил блокнот на колени, но не стал открывать — сейчас важнее было установить контакт. — Всё в порядке, Хельсинки, — он говорил медленно, размеренно, глядя пациенту прямо в глаза. — Просто один из моих коллег хотел уточнить кое‑что по другому пациенту. Ничего серьёзного.       Хельсинки прищурился, всматриваясь в лицо доктора. Его губы дрогнули. — Вы лжёте, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я вижу это по глазам. Они пришли за мной, да? — его пальцы снова вцепились в рубашку, сжимая ткань так сильно, что побелели костяшки.       Серхио выдержал паузу, обдумывая ответ. Он понимал: ложь сейчас только усугубит состояние пациента. — Никто за тобой не пришёл, — он слегка наклонился вперёд, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Но… — вздохнул, подбирая слова, — мне нужно, чтобы ты был со мной честен. Ты говорил, что голоса приказывают тебе что‑то сделать. Что именно?       Хельсинки тут же зажал уши руками и зажмурился, будто пытаясь заглушить звуки, слышные только ему. Серхио осторожно позвал его по имени, и Хельсинки, словно в темноте шагая на знакомый голос, открыл сначала один глаз, затем и второй. — Они говорят, что я должен найти «ключ», — прошептал он. — Что он спрятан в зеркале. Но я не понимаю, о чём речь! Я искал, честно, искал… Но там только отражения, ничего больше.       Хельсинки повторялся. Серхио вздохнул, обращая взгляд к окну. — А что‑нибудь помимо этого они говорят? — Серхио говорил мягко, но настойчиво, стараясь не дать пациенту уйти в себя. — Что если я не найду ключ, они убьют кого‑то ещё. И это будет моя вина, — Хельсинки опустил руки и серьёзно, осмысленнее прежнего, посмотрел на доктора.       И вновь Мирко не сказал ничего нового — лишь то, что уже говорил утром. Но в его глазах застыла такая глубокая вина, что у Серхио на секунду сбилось дыхание. Внутри у доктора что-то дрогнуло, подобно тому, как лопается музыкальная струна. Он отказывался верить в то, что его пациент каким-то образом может быть причастен к серии убийств, а что ещё хуже — быть убийцей. — Хельсинки, я хочу помочь тебе остановить голоса, — Серхио говорил медленно, чётко произнося каждое слово. — Но для этого нам нужно понять, откуда они берутся. Помнишь, где ты впервые их услышал?       Хельсинки закрыл глаза и сморщил лоб, пытаясь пробиться сквозь туман в своей памяти. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — В больнице, — произнёс он наконец. — Или это была не больница… Я не знаю. После операции. Тогда всё и началось… — Какой операции? — Серхио подался вперёд, стараясь не выдать волнения. — Не знаю, — Хельсинки покачал головой. — Они не сказали. Просто «необходимая процедура». После неё всё изменилось. Будто кто‑то переписал меня изнутри. — Как давно это было, Хельсинки?       Серхио открыл блокнот и сделал пометку: «Проверить историю госпитализации Хельсинки. Уточнить дату и место операции». — Не знаю, — пациент снова закрыл глаза, его плечи поникли. — Время… оно всё перепуталось. Дни сливаются, голоса шепчут, зеркала показывают не то, что должно быть…       Серхио молча кивнул, чувствуя, как тревога за Хельсинки перерастает в холодную решимость идти до победного конца. Он должен разобраться в этом — не только как врач, но и как человек, который пообещал защитить своего пациента. — Хорошо, Хельсинки, успокойся, — отложив блокнот, Серхио встал, обошёл стол и присел рядом с пациентом на диван. — Может, ты помнишь имена? Или что‑то, что бросилось тебе в глаза, что ты запомнил? Любой пустяк может помочь.       Хельсинки замер, уставившись в пол. Его дыхание участилось, на лбу выступили капельки пота. — Не знаю, — ссутулившись, он несколько раз покачал головой. — Сосредоточься, Хельсинки, пожалуйста, — Серхио чуть понизил голос, придавая ему успокаивающую твёрдость. — Это может быть что угодно. Предмет. Надпись на стене. Картинка.       Взгляд Хельсинки метался по комнате, задерживаясь на зеркале, на окне, на двери — будто он искал подсказку в знакомых предметах. — Нет, — выдохнул он. — Они — голоса. Но они знают всё. Знают, где вы были. Знают, о чём вы говорили с инспектором.       Серхио сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это уже был не просто бред — слишком конкретные детали. Кто‑то манипулирует пациентом, используя его уязвимость. К тому же, он говорил с Ракель два часа назад. Кто и когда успел об этом узнать? Кто‑то внутри центра? Кто‑то из работников? В груди зашевелилась тревога, вынуждая легкие вдыхать двойную порцию воздуха за раз. — Хельсинки, — он заговорил тише, но чётче, стараясь поймать взгляд пациента, — скажи, кто‑то в опасности? Инспектор в опасности? Из‑за того, что я говорил с ней?       Хельсинки зажмурился, вжался в спинку дивана, словно пытаясь стать невидимым. — Ты в безопасности, — Серхио пересел ещё ближе и осторожно положил руку на плечо мужчины, слегка сжав. — Я не позволю, чтобы с тобой что‑то случилось. Клянусь. Но мне нужно, чтобы ты был честен. Если ты что‑то скрываешь — скажи сейчас. Пожалуйста.       Мирко закусил губу так сильно, что остался след. Он молчал несколько секунд, борясь с невидимой силой внутри себя. Потом медленно открыл глаза и тихо, почти шёпотом, произнёс: — Им нужен ключ…       Серхио нахмурился. Он не видел в этом смысла. По крайней мере, пока. В голове проносились варианты: метафора, реальный предмет, код? Он глубоко вдохнул, стараясь не выдать замешательства. — Хорошо, — кивнул, стараясь говорить уверенно. — Давай сделаем так: ты останешься в своей комнате под присмотром медсестры, а я кое‑что проверю. Договорились?       Хельсинки посмотрел на доктора. В его взгляде снова появилась слабая надежда, словно он внезапно поверил в то, что его врач действительно способен убрать голоса из его головы. — Вы точно вернётесь? — его голос прозвучал по‑детски беспомощно. — Точно, — Серхио посмотрел ему в глаза и улыбнулся, стараясь передать хоть каплю своей уверенности. — Я никогда не бросаю своих пациентов. Доверься мне.       Мирко чуть заметно кивнул и было заметно, как расслабились его напряженные плечи.       Серхио поднялся, стараясь двигаться спокойно, без резких движений, хотя внутри всё кипело. Он вышел из кабинета, прикрыв дверь, и тут же обернулся к медсестре. Его голос стал жёстким и чётким — командным тоном, которого она раньше не слышала. — Не спускайте с него глаз. Ни на минуту. Если заметите что‑то странное — дрожь, внезапную панику, если он начнёт шептать или повторять одно и то же — сразу звоните мне. И никому не позволяйте к нему приближаться без моего ведома.       Медсестра кивнула, встревоженно глядя на Серхио. — Да, доктор. Всё будет сделано.       Маркина на мгновение закрыл глаза, сделав глубокий вдох. Счёт, который он рекомендовал своим пациентам для успокоения, наконец пригодился и ему самому. Он шумно выдохнул, распахивая глаза, будто оставлял позади груз беседы с пациентом.