Глава 22

      Гермиона проснулась рано утром. Она перевела взгляд на часы — время показывало шесть. Долго смотрела в потолок, понимая, что уснуть уже не получится. Аккуратно встала с кровати и вышла из спальни. Мысли путались, слёзы давно закончились, оставив после себя лишь тяжесть в груди.       Молча она шла по тёмным коридорам Хогвартса. Прохладный воздух слегка отрезвлял, но не мог унять ту бурю, что бушевала внутри. Выйдя из замка, Гермиона направилась к Чёрному озеру. К её удивлению, она была там не одна.       На скамейке, чуть в стороне от тропинки, сидел Гарри.       — Не спится? — нарушила она тишину.       Гарри резко перевёл на неё взгляд, слегка улыбнулся и покачал головой. Затем похлопал по скамейке, приглашая присоединиться. Гермиона села, не задумываясь. Она прижалась к нему поближе и положила голову ему на плечо. Он нежно обнял её одной рукой, а свою голову опустил на её макушку.       — Как ты? — тихо спросил он. — Нам так и не удалось поговорить вчера, после… после той статьи.       — Я держалась, — просто сказала она, — а потом много плакала.       Он положил свободную руку поверх её ладони и аккуратно сжал.       — Прости, я не знаю, что сказать, — прошептал Гарри.       — Тебе не нужно ничего говорить, — так же тихо ответила Гермиона. — Просто побудь со мной.       Они сидели на скамейке недалеко от Чёрного озера, глядя вдаль. Вокруг кружились снежинки, мягко опускаясь на землю. Их освещал единственный фонарь, отбрасывая тёплый жёлтый свет на покрытую снегом землю.       — Что сказал врач? — вдруг спросил Гарри.       Гермиона усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья:       — Я беременна.       Гарри вздрогнул, отстранился и посмотрел прямо на неё:       — Не смешно, Гермиона. О таком не шутят, — строго сказал он.       — А я и не шучу, — серьёзно ответила она, встретив его взгляд.       — Но… но как? — непонимающе спросил он.       — Я не уверена, — вздохнула Гермиона, — целитель сказала, что это проклятье, созданное на крови. Беллатриса в девичестве была Блэк… Что, если проклятье каким‑то образом обходит Драко из‑за его крови? Он ведь тоже Блэк, — она задумалась. — Чёрт! Я не знаю, Гарри. Когда я думала об этом, это казалось единственным ответом. Теперь, когда я сказала это вслух, всё выглядит каким‑то бредом, — покачала она головой.       — В этом есть смысл, Гермиона, — неожиданно воодушевился Гарри. — Может, судьба к этому и вела? Ну, свела вас вместе, чтобы ты… ну, забеременела. Чтобы не осталась бездетной, всё такое? — с надеждой сказал он.       Гермиона не выдержала и рассмеялась:       — Гарри, какой же ты наивный! И этот сентиментальный мужчина спас человечество от сильнейшего тёмного волшебника!       — Смейся, смейся! — улыбнулся он, аккуратно тыча локтем ей в бок. — Я рад за тебя. Ты будешь прекрасной мамой. Я не оставлю тебя, буду всегда рядом. И Молли поможет вам с малышом, пока вы будете строить карьеру в Министерстве, — воодушевлённо распинался Гарри, подбадривая подругу.       — Мерлин, Гарри! Что ты несёшь? — воскликнула она, резко перестав смеяться.       — Да ладно тебе! — не унимался он. — Когда он узнает, тут же примчится к тебе. Он любит тебя, не оставит одну, тем более с его ребёнком. Выйдешь замуж за Драко Малфоя, представляешь? Чёрт, это будет ужасно, — покачал он головой, не переставая смеяться. — За Люциуса не переживай: этот ублюдок выйдет из Азкабана и не посмеет тебя и пальцем тронуть. Я даже уверен, что он будет только рад. Ты ведь героиня войны, умнейшая ведьма своего поколения. Ты очистишь репутацию Малфоев, и этот подонок опять выйдет сухим из воды.       Гермиона молча смотрела на него. Глаза наполнились влагой. Она внимательно слушала, не прерывая. Гарри замолчал на несколько секунд, явно расстроившись от собственных слов.       — Но знаешь что? — сказал он, смотря прямо в глаза Гермионы и снова улыбаясь. — Мне их даже жаль, потому что ты — то ещё наказание! Ты ведь будешь леди Малфой! Освободишь всех их эльфов, наведёшь свои порядки — они с ума сойдут! — расхохотался Гарри. — И Драко, после всего может он тоже заслужил немного счастья? Только ты не давай ему расслабляться.        Гермиона невольно рассмеялась вместе с ним, но по её щекам одна за другой покатились слёзы.       — Нет, Гарри… Ребёнка не будет, — сказала она, пытаясь улыбнуться сквозь слёзы. Улыбка получилась больше похожей на нервный тик.       — Гермиона, даже не думай об этом, — встревоженно сказал Гарри. Он сел напротив и взял её за руки.       — Мне больше не нужно думать, Гарри, — шёпотом ответила Гермиона. — Я уже сделала это.       Гарри резко отпрянул от неё, вставая на ноги. Его лицо исказилось от смеси шока и боли, кулаки непроизвольно сжались. Он прошипел сквозь зубы:       — Что ты сделала?       Гермиона подняла на него глаза — в них читалась не только усталость, но и твёрдая решимость. Она вздохнула, словно собираясь с силами, и тихо ответила:       — Он уехал, Гарри. Что мне оставалось? Я не хочу так. Я хочу, чтобы всё было правильно. Но с ним… правильно не будет никогда, — выпалила она, и голос её дрогнул на последних словах.       — Мы… мы могли бы что‑то придумать, — сбивчиво заговорил Гарри, делая шаг к ней. — Я бы не оставил тебя одну с этим. Мы бы справились вместе. Ты не должна была решать всё в одиночку!       — Гарри, — она подняла руку, останавливая его. В её взгляде появилась сталь. — Никто из вас не живёт мою жизнь. Никто не чувствует то, что чувствую я. Я сделала выбор. Прими его. И просто будь рядом со мной — как друг, как опора.       Гарри долго смотрел на неё — в его глазах читалась борьба. Наконец, взяв себя в руки, он медленно опустился рядом с ней на скамейку. Его плечи опустились, а голос стал тише:       — Я вдруг понял, что совсем тебя не знаю, — аккуратно сказал он. — Из всех твоих решений — это кажется мне самым… неправильным.       Он сделал паузу, глубоко вдохнул и, преодолевая внутренний барьер, обнял её за плечи и прошептал прямо в волосы:       — Но я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. И несмотря ни на что — я поддержу тебя. Потому что ты — моя семья.       Гермиона закрыла глаза, прижалась к нему и наконец позволила себе заплакать, не просто слезы, которые текли непроизвольно, а по-настоящему, потому что в объятьях друга, можно. Она положила ладонь на его руку, слегка сжала её в знак благодарности и прошептала:       — Спасибо. Просто… спасибо, что ты есть.

***

      Зайдя в дом, Гермиона сразу принялась готовиться к приезду родителей. Они должны были приехать уже завтра — а впереди их ждал долгий разговор, и времени на подготовку к празднику почти не оставалось.       Решительно вздохнув, Гермиона поднялась на чердак. Там она отыскала старую искусственную ёлку и коробку с праздничными украшениями, покрытую толстым слоем пыли. Несколько часов она кропотливо наводила порядок в доме, а затем сходила в магазин за продуктами для праздничного стола.       Вернувшись, Гермиона наспех приготовила себе лёгкий ужин и уселась за чтение книги. Время неумолимо приближалось к десяти вечера. Она стояла у раковины со стаканом воды и таблеткой в руках. Недолго думая, она закинула таблетку в рот и запила водой.       Выбрав фильм, Гермиона устроилась на диване, плотнее закутавшись в мягкий плед. Оглядев комнату, она улыбнулась сквозь грусть: в углу стояла ёлка, украшенная игрушками, а на журнальном столике лежала звезда для верхушки. Гермиона специально не стала её устанавливать — это всегда делал отец. Как и не стала менять скатерть на обеденном столе: эту традицию неизменно соблюдала мама.       Комната освещалась лишь мерцанием экрана телевизора и разноцветными огоньками гирлянд. Гермиона погрузилась в просмотр, но вдруг услышала какой‑то шум на втором этаже.       Она замерла, вслушиваясь. Шум повторился — будто кто‑то осторожно передвигался по полу. Сердце забилось чаще. Гермиона вскочила с дивана, бросилась в прихожую, вытащила из чемодана волшебную палочку и решительно направилась на звук.       Поднявшись на второй этаж, она вздрогнула: дверь её комнаты была приоткрыта. Полоска слабого света ложилась на пол коридора, а из‑за двери отчётливо доносились детский плач и чей‑то шёпот.       Преодолев оцепенение, Гермиона подняла палочку и медленно подошла к двери. Аккуратно приоткрыв её, она увидела Драко. Мягкий свет настольной лампы, стоявшей на её рабочем столе, заливал комнату тёплым сиянием. Он не спеша ходил из стороны в сторону, качая на руках ребёнка.       Драко поднял глаза и встретился с ней взглядом. На его лице читался неподдельный испуг.       — Гермиона, — тихо произнёс он, — я не могу его успокоить…       Резко открыв глаза, Гермиона пыталась восстановить дыхание. Она огляделась: на экране телевизора неспешно шли титры, гирлянды всё так же мерцали разноцветными огнями, и никаких посторонних звуков не было слышно.       Из состояния паники её вырвала острая боль внизу живота. Гермиона издала болезненный стон и, медленно поднявшись с дивана, направилась в ванную комнату на первом этаже. Скинув одежду, она залезла в ванну, включила тёплую воду и встала под струи.       — Я всё делаю правильно, — прошептала она, наблюдая, как розовая вода воронкой уходит в слив.       Небольшое помещение наполнилось тихими рыданиями, которые растворялись в звуке текущей воды.

***

      Рон твёрдо для себя решил, что скрывать свои отношения от родителей не станет. Поэтому он посчитал отличной идеей позвать Теодора в Нору. Идея казалась безупречной — ровно до того момента, пока они не оказались под пристальным вниманием Молли и Артура .       Затянувшееся молчание прервал Блейз:       — Мама приглашает вас после Рождества в Италию, в наш особняк, — на одном дыхании проговорил он.       — Нас? — недоумевала Молли. — Разве не ты с мамой должны посетить наш дом, чтобы свататься? Блейз слегка вздрогнул, но всё же ответил:       — Конечно, мои намерения очень серьёзны, но мы ещё даже не закончили школу. Мне кажется, пока рано говорить об этом, — аккуратно сказал он. — Было бы неплохо для начала познакомиться, — добавил он чуть серьёзнее.       — Это очень хорошо, — улыбнулся Артур. — Мы непременно отправимся туда вместе. Ты ведь останешься на Рождество у нас?       — Конечно, мистер Уизли, — закивал Блейз. — Мама отправила мне четыре портключа, они активируются двадцать шестого декабря в три часа. Мы отправимся вместе, — улыбнулся он.       — Что ж, было бы невежливо отказываться, — мягко сказала миссис Уизли. Она перевела взгляд на Рона и спросила: — Почему же Гарри не приехал с вами?       — Он на Гриммо, — ровно ответил Рон. — Они с Пэнси затеяли ремонт. К тому же они решили отмечать Рождество с Андромедой и Тедди.       — Мне вот интересно, как родители Пэнси отреагировали на их отношения? — с искренним интересом спросил мистер Уизли.       — Они были в ярости, — усмехнулся Тео, обращая на себя внимание. — Они остались в Румынии. Пэнси заявила, что не вернётся туда, а её родители боятся возвращаться в Англию.       — Вот как? — удивилась Молли. — Я всё ещё не могу поверить, насколько всё сильно изменилось. Уж тем более никогда не думала, что буду принимать в гостях кого‑то из Ноттов, — усмехнулась она.       — Не обращай внимания, — рассмеялся Артур, приобнимая супругу. — Мы рады, что вы подружились, мальчики. Межфакультетская вражда закончена, вы положили этому конец. Я горжусь вами, — улыбнулся он. — Теодор, не принимай это на свой счёт. Ты ведь понимаешь, мы с твоим отцом были… не в лучших отношениях.       Это было очень мягко сказано. Больше чем маглорождённых Нотт‑старший ненавидел «предателей крови»: его миссией было уничтожить их всех. Теодор не раз слышал от отца: «Эти рыжие Уизли плодятся как кролики. Если их не перебить, они заполонят всю Англию». Именно поэтому Теодор не хотел ехать в Нору — портить праздник всем своим присутствием. Но его приняли достаточно радушно.       — Мама, папа, — прочистил горло Рон, — мне нужно серьёзно с вами поговорить.       Теодор широко раскрыл глаза и посмотрел на Рона, потом перевел взгляд на миссис Уизли — чтобы убедиться, что в руках у той нет кухонного полотенца и у него есть достаточно времени, чтобы сбежать, если Молли решит напасть. Джинни тем временем прикрыла рот ладонью и захихикала, потом приблизилась к Блейзу и что‑то прошептала ему на ухо. Тот заметно напрягся и перевёл взгляд прямо на Теодора.       — Мы с Теодором не просто друзья, — начал Рон, кладя руку на руку Тео.       Молли уловила это движение и проследила за ним, затем перевела взгляд на мужа. Он посмотрел на неё в ответ и, прочистив горло, изумлённо спросил:       — Что ты имеешь в виду?       — Мы встречаемся, — сглотнув, ответил Рон.       Молли во все глаза уставилась на сына. Она аккуратно встала и направилась в сторону раковины. Тео сжался, готовясь принять удар кухонным полотенцем, и крепче сжал руку Рона. Но миссис Уизли всего лишь достала с верхней полки стеклянную бутылку без этикетки — сильно напоминающую самогон, — плеснула в рядом стоящий стакан и залпом выпила. Затем налила ещё и передала мужу. Тот принял стакан, не отрывая взгляда от жены.       — Что ж… Мой брат Фабиан тоже был… ну, влюблён в своего друга, — нервно усмехнулась она. — У меня шесть сыновей, видимо, кто‑то должен был быть таким… Это ничего, сынок. Главное — будь счастлив, — добавила она.       Артур перевёл взгляд на Тео, слегка нахмурился и осушил стакан с горячительным напитком. Затем встал из‑за стола и направился к выходу из дома.        — Дай ему время, — сказала Молли, смотря на захлопнувшуюся дверь. — Он просто… привык всё осмысливать в одиночестве. Она повернулась к Рону и мягко улыбнулась:       — Я рада, что ты доверился нам, Рон. И я хочу, чтобы ты знал: мы с папой любим тебя, и наше отношение к тебе не изменится из‑за того, с кем ты рядом.       Тео слегка расслабился, всё ещё сжимая руку Рона.

***

      Гермиона расхаживала по дому в томительном ожидании. Она то и дело переводила взгляд с окна, выходившего на крыльцо, на часы: время показывало девять утра. Родители должны были приехать с минуты на минуту.       Чтобы отвлечься, Гермиона прошла на кухню, чтобы вскипятить воду. Но не успела она подойти к чайнику, как в дверь постучали. Сердце подскочило к горлу — она бросилась к входу, дрожащими руками повернула замок и распахнула дверь. В тот же миг Гермиона упала в объятия матери, чувствуя, как напряжение нескольких месяцев сходит с плеч, а на глаза наворачиваются слёзы радости.        — Гермиона, дочка, — говорила она, плача, обнимая и гладя её по волосам.       Сзади подошёл отец и обнял их обеих.       — Давайте зайдём в дом, — мягко произнёс он.       Гермиона отстранилась чуть-чуть, всматриваясь в лица родителей: мама всё так же улыбалась сквозь слёзы, а отец, как всегда, старался сохранять спокойствие, хотя в глазах у него светилась такая же радость.       — Да, конечно, — шмыгнув носом, согласилась Гермиона. — Идёмте. Я как раз собиралась чай ставить — правда, не успела даже воду вскипятить…       Они вошли в дом, не переставая держаться друг за друга.       Для родителей те полгода, что они провели в Мунго, пролетели как пара дней. Всё это время они находились в подобии комы — в особом магическом сне, который поддерживали целители больницы. Сознание возвращалось лишь на короткие сеансы: во время визитов доктора и коротких бесед с ним.       Так было решено специально — ради наименьшего стресса для состояния Джин и Генри. Поэтому каждый разговор с врачом длился не дольше десяти минут, а остальное время родители словно парили между сном и явью — без тревог, без боли, почти без мыслей.        — Как будто не прошло того года, — тихо сказал отец, поднимая со столика звезду для ёлочной верхушки.       — Присядь, дочка, расскажи нам, что произошло, — Джин села на диван и похлопала рядом с собой, зовя Гермиону присесть рядом.       И Гермиона рассказала им всё. Выдала все секреты, которые так старательно берегла от родителей. Она начала с первого курса и шаг за шагом описала все события — от самых радостных до самых страшных.       Родители слушали ошарашенно, качая головами. Джин не сдерживала рыданий, узнаво проклятии василиска. Генри расхаживал по комнате, сжимая кулаки, — особенно тяжело ему давались рассказы о войне и той жестокости, через которую прошла их дочь.       Гермиона, в свою очередь, старалась оправдать детей пожирателей смерти, рассказывая о их непростом детстве и постоянном давлении со стороны семей. Она говорила о том, как всё изменилось теперь: как Гарри нашёл утешение в Пэнси, а Джинни — в Блейзе.       Рассказала и о Теодоре — о том, через какие пытки он прошёл из‑за своего отца, о его болезни и предстоящем лечении. А потом заговорила о Драко. О том умном мальчике, с которым когда‑то хотела дружить, но которой все годы учёбы обижал её. И о том, что он сделал для эльфов — за свободу которых Гермиона боролась несколько лет.       В комнате повисла тишина. Джин вытерла слёзы и тихо произнесла:       — Мы так гордимся тобой, Гермиона. Ты стала невероятно сильной.       Генри подошёл, обнял дочь за плечи и добавил:       — Прости меня, дочка. Я столько лет твердил тебе, что этот мир не твой дом. Боялся за тебя, хотел уберечь — и в итоге невольно пытался обрезать твои крылья. Но ты каждый раз доказывала обратное: шла вперёд, несмотря на страхи и препятствия, боролась, училась, спасала… Ты не просто выжила — ты изменила этот мир.       Он замолчал на мгновение, сглотнул и продолжил, не сдерживая рыданий:       — Я горжусь тобой, Гермиона. Ты настоящая героиня.       Гермиона замерла. Это был первый раз, когда она видела слёзы отца. В груди защемило — столько лет она слышала эти предостережения, столько раз чувствовала, как в душе зарождается обида… А теперь всё это отступило перед одной простой истиной: он любил её. Любил так сильно, что боялся потерять.       Она шагнула ближе и крепко обняла отца, уткнувшись носом в его плечо.       — Папа… — её голос дрогнул. — Я тоже тебя люблю. И я понимаю. Ты просто хотел защитить меня.       Джин, всё это время молча наблюдавшая за ними, подошла и обняла их обоих.       В комнате повисла тёплая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине и мягким мерцанием рождественских огней. В этот момент семья наконец воссоединилась не только физически — но и сердцем.       Весь оставшийся день они отмечали сочельник: вместе готовили ужин, накрывали на стол, шутили и смотрели Рождественские комедии. Джин напевала старые праздничные песни. Гермиона ловила себя на мысли, что давно не чувствовала себя настолько лёгкой и счастливой. Уже ночью, когда родители отправились спать, Гермиона поднялась в свою спальню. Она остановилась на пороге, осматривая её и медленно вошла внутрь.       Она села на кровать и невольно вспомнила ту ночь с Драко. Перед глазами всплыли детали: его тихий смех, когда он сказал, что ему нравится эта маленькая кровать. Слова о том, как ему нравится просыпаться в её объятиях…       Гермиона сглотнула ком в горле. Она не стала переодеваться,просто легла прямо на покрывало, подтянув колени к груди.       Солнечные лучи мягко ложились на кожу, покрытую веснушками. Гермиона лежала в тонком летнем платье на зелёной траве и следила, как мимо неё проплывают облака. Воздух был наполнен ароматом полевых цветов и свежестью утра — всё вокруг дышало покоем.       Вдруг где‑то слева послышался тоненький голосок. Она приподнялась на локтях, поворачивая голову на звук:       — Мама! Догони меня! — твердил мальчик лет пяти, бегая по полю. Его кудрявые светлые волосы разлетались и подпрыгивали от бега, а звонкий смех разносился по округе.       Грудь сжала тревога. Гермиона резко приподнялась и со всех ног побежала за ребёнком.       — Стой, не беги от меня! — тяжело дыша, кричала она ему вслед.       Но как быстро она ни бежала, мальчик оказывался всё дальше от неё. Его смех доносился до неё эхом — всё более отдалённым и призрачным. Когда воздух в лёгких закончился, Гермиона упала на колени. Руки опустились на траву, и она зарыдала, опустив голову.       — Прости, мама, я больше не буду убегать, — снова послышался тоненький голосок.       Гермиона подняла взгляд. Ребёнок стоял напротив неё — в таком положении они были почти одного роста. Он смотрел на неё встревоженно своими большими голубыми глазами.       Она улыбнулась сквозь слёзы и прошептала:       — Сынок…       Она протянула руки для объятий — но они опустились обратно на землю, не найдя опоры. Её испуганный взгляд метался вокруг: она пыталась отыскать мальчика, но на поле больше никого не было. Гермиона опустила глаза на свои руки — они были покрыты ярко‑красной кровью.       Холод пронзил всё тело. Мир вокруг потемнел, и Гермиона резко села в кровати, пытаясь восстановить дыхание. Сердце бешено колотилось, а по щекам текли слёзы. Она подбежала к шкафу, где лежала её палочка, взяла её и прошептала заглушающее заклинание — чтобы никто не услышал её рыданий. Затем опустилась на пол и громко зарыдала, крепко обнимая себя за плечи. В ушах всё ещё звучал тот детский голос, а перед глазами стояли голубые глаза и кудрявые светлые волосы…       Дрожь не унималась. Гермиона подтянула колени к груди, уткнулась в них лбом и попыталась успокоиться. Сон был таким реальным — настолько, что страх и боль до сих пор сковывали её изнутри. Она глубоко вздохнула, вытерла слёзы и тихо произнесла:       — Прости меня… прости.       Весь следующий день они провели вместе. Сначала бродили по рождественской ярмарке, вдыхая ароматы корицы и хвои, а потом согревались глинтвейном у одной из деревянных лавок, украшенных гирляндами.       — Кстати, послезавтра к нам приедут Рон и Тео, — сказала Гермиона, неторопливо шагая по заснеженной улочке в компании Джин и Генри.— Двадцать восьмого декабря рано утром они улетают в Америку, я провожу их в аэропорт.       — А Тео — это тот мальчик, которого пытал отец? — осторожно спросил Генри.       — Да, тот самый, у которого опухоль мозга, — закивала Джин, поправляя шарф.       — Да, он, — подтвердила Гермиона.       — А что у вас с Роном? — мягко спросила мама, беря дочь за руку. Гермиона пожала плечами:       — Ну… у нас с ним не вышло. — Она на мгновение замолчала, а потом, чуть улыбнувшись, добавила: — Он теперь с Тео.       — Что значит «с Тео»? — недоумённо переспросил отец, замедляя шаг. — Он что, гей? — чуть тише добавил.       — Ну, вроде как да, — просто ответила Гермиона.       Отец приподнял брови, помолчал, словно обдумывая услышанное, и вдруг спросил:       — Разве тот парень, Виктор, не оказался тоже геем?       — Генри!       — Пап!        Одновременно воскликнули Джин и Гермиона.       — Всё нормально, я ни на что не намекаю, — усмехнулся он, поднимая руки в жесте капитуляции. — Просто совпадение какое-то, вот и всё.       Они вернулись поздно вечером, и, пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись по своим спальням. Тишина дома, обычно такая уютная, сегодня давила на плечи тяжёлым предчувствием.       Гермиона аккуратно села на кровать, мысленно моля Мерлина, чтобы ни один кошмар не потревожил её этой ночью. В груди неприятно защемило — она пожалела, что не пополнила запас зелий. Сейчас бы очень пригодилось зелье сна без сновидений, чтобы хоть на несколько часов укрыться от собственных мыслей.       Приняв душ, почистив зубы и переодевшись в мягкую пижаму, Гермиона прошлась по комнате, она выкатила из‑под кровати неразобранный чемодан и решила заняться тем, что всегда помогало ей отвлечься от проблем, — учёбой. Достав книги и усевшись за рабочий стол, она не заметила, как конверт, лежавший между страниц, выпал и бесшумно скользнул под стол.       Читая учебник по трансфигурации, Гермиона изо всех сил боролась со сном. Строки расплывались перед глазами, буквы сливались в непонятные узоры. Но в конце концов усталость взяла верх — она уснула прямо за столом, уронив голову на раскрытую книгу.       Гермиона сидела на полу ванной комнаты и наблюдала за маленьким ребёнком, сидевшим в пенной ванне. Воздух был наполнен сладковатым запахом лаванды и детского мыла.       — Мама! Смотри, как я умею! — воскликнул мальчик. Он нахмурился и сосредоточенно посмотрел на пену. Его крошечные пальчики подрагивали от напряжения. Спустя несколько секунд из воды вверх взлетел мыльный пузырь, за ним — ещё и ещё. Малыш радостно засмеялся и принялся их лопать, хлопая в ладоши.       — Ты такой молодец, сынок! У тебя всё так быстро получается — шляпа точно распределит тебя в Рейвенкло! — широко улыбаясь, проговорила Гермиона. Её сердце наполнилось гордостью, а на глаза навернулись слёзы счастья.       — Нет, мамочка, я не буду учиться в Хогвартсе,— ровно сказал он, глядя на неё своими голубыми глазами.       — Почему же? — нахмурив брови, недоумевая, спросила она.       — Ты ведь меня убила.       Слова ударили, будто заклятие. Гермиона резко отпрянула от ванны, зажмурила глаза и замотала головой, пытаясь выкинуть эти слова из головы. Дыхание сбилось, а по спине пробежал ледяной пот. Но, открыв глаза, она обнаружила, что в помещении больше никого нет — лишь наполненная ванна, покрытая густой белой пеной, и тишина, давящая на уши.       Она вскочила на ноги и принялась лихорадочно искать в пене ребёнка, разгребая её дрожащими руками. Пена липла к пальцам, стекала по запястьям. Гермиона тихо шептала: «Вернись, вернись, вернись…».       Гермиона проснулась от тупой боли в затылке — в ушах эхом раздался глухой удар стула об пол. Она упала. Но ей было всё равно. Острая, резкая, противная боль неумолимо жгла изнутри, разрывая душу на части. Не выдержав этого кошмара, Гермиона схватилась за грудь и громко закричала, рыдая. Слезы катились по щекам, а плечи содрогались от отчаяния. Душевная боль была настолько невыносимой, что она даже не подумала о том, что родители могут её услышать.       Так и случилось. Дверь резко распахнулась, и на пороге появилась Джин. Её лицо побледнело, когда она увидела дочь, скорчившуюся на полу. Не раздумывая ни секунды, она бросилась к ней и крепко обняла, прижимая к себе, словно пытаясь защитить от всего мира.       — Боже, дочка, что случилось? — воскликнула она дрожащим голосом.       — Я убила его, мама! Убила! — рыдала Гермиона, вцепившись в рукав матери.       — Кого, Гермиона? — испуганно спросила Джин.       Ответа не последовало. Джин начала пристально осматривать дочь, и её взгляд опустился на руки, судорожно сжимающие живот. Осознание внезапно обрушилось на неё — она ахнула, прикрыв рот рукой, и глаза её наполнились слезами.       — Боже, дочка, что же ты наделала… — всхлипывая, произнесла она.       Джин села как можно ближе к дочери, обхватила её и начала гладить по волосам, покачиваясь из стороны в сторону, словно укачивая малыша. Её собственное сердце разрывалось от боли за дочь. Она перевела взгляд на открытую дверь: в проходе стоял Генри. Его лицо было бледным, взгляд — полон тревоги, он нервно сжимал руки в кулаки, не отрывая взгляд от жены и дочери, сидящих на полу. В его глазах читалась беспомощность — он хотел помочь, но не знал как.       Джин, продолжила укачивать дочь. Она закрыла глаза, глубоко вдохнула и заговорила дрожащим голосом:       — Господи, Всемилостивый, услышь мою молитву. Прими под своё крыло душу этого невинного дитя, не успевшего увидеть свет. Даруй ему покой, которого он не знал в утробе. Укрой его от всякой скорби и боли, от тьмы и одиночества. Пусть он чувствует, что его мать не забыла его, что она скорбит и любит его всем сердцем. Прости нас, если мы поступили неправильно. Утешь Гермиону, укрепи её дух. Дай ей силы пережить эту боль, научи прощению — прежде всего к самой себе. Утешь и нас, её родителей, дай нам мудрости поддержать её в этот тяжёлый час. И пусть в сердце Гермионы когда‑нибудь снова появится надежда. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.       Голос Джин дрогнул на последних словах, но она не остановилась. Вместо этого она положила ладонь на живот дочери — мягко, бережно, — словно пытаясь передать через прикосновение всю свою поддержку, и повторила шёпотом:       — Аминь.       Гермиона всхлипнула, уткнулась лицом в плечо матери, слезы продолжали течь по её щекам — но теперь это были слёзы не только боли, но и облегчения.       В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами Гермионы и мерным дыханием Джин. Генри, всё это время стоявший у двери, бесшумно подошёл, опустился рядом и положил руку на плечи жене и дочери. Он не произнёс ни слова — просто обнял их обеих, и этого было достаточно. В этот момент они стали единым целым: семья, объединённая горем, любовью и надеждой на исцеление.       Он тихо проговорил, глядя на жену и дочь:       — Мы будем рядом, Гермиона. Всегда. Что бы ни случилось.       Гермиона слегка кивнула, всё ещё прижавшись к матери.       Утром, спустившись на кухню, Гермиона почувствовала манящий запах маминых оладьев. Папа, как обычно, сидел на своём месте и читал газету, а мама накрывала на стол.       — Садись завтракать, дочка, — сказал папа, поспешно убирая газету.       Гермиона села за стол и мягко улыбнулась отцу. Мама поставила перед ней тарелку с оладьями, покрытыми малиновым вареньем, — именно так, как всегда любила Гермиона.       — Во сколько завтра приедут твои друзья? — вдруг спросила мама.       — После обеда, — ответила она.       — Замечательно. Я думаю… думаю, нам завтра нужно сходить в церковь… помолиться.       — Конечно, мам, давай сходим, — сказала Гермиона.       Она не стала спорить с матерью, хотя сама последний раз молилась, когда они с друзьями искали крестражи, скрываясь от егерей. Гермиона понимала, что для мамы это не просто ритуал — это способ обрести хоть какую‑то опору. Они не обсуждали то, что произошло ночью, и она была благодарна родителям за это. Её семья не всегда была верующей. Впервые они посетили церковь, когда у Гермионы появились первые всплески стихийной магии. Родители тогда серьёзно поссорились и в итоге решили обратиться к церкви. Правда, рассказывать служителям о способностях дочери они не стали.       С тех пор они посещали церковь, держали пост и праздновали все положенные для католиков праздники. Под пристальным взглядом матери Гермиона послушно складывала руки в молитве, шепча слова, смысл которых всё меньше понимала. Она просила прощения за использование магии, хотя не чувствовала за собой никакой вины. Дочь беспрекословно исполняла всё, что говорила ей мама. Джин была уверена: только это поможет «исцелить» её дочь, отогнать «тёмные силы».       Для Гермионы это было не самым страшным. Хуже всего было выслушивать бесконечные ссоры родителей. Отец не верил во весь этот бред: как его умная, милая маленькая дочурка могла «грешить»? Он умолял и отговаривал жену прекратить издевательства над дочерью, но страх перед неизведанным оказывался сильнее. Поэтому он терпел — и втайне проклинал того же Бога, который, как ему казалось, послал им это испытание.       Всё изменилось после письма из Хогвартса. Вернувшись домой после первого курса, Гермиона твёрдо заявила, что отрекается от Бога.       — Я волшебница, а не грешница, — сказала она.       Отец гордился ею, а мать молча приняла её слова. Джин продолжала молиться и изредка посещать церковь, но уже без прежней одержимости. Тогда всё как будто наладилось — но на место одних проблем пришли другие.       Они оказались меж двух огней: волшебный мир с подозрением относился к маглам, а магловский — не принимал тех, кто связан с магией. Им не было места нигде.       Гермиона думала, что больше никогда не вернётся к Богу. Она была обижена и зла на него за то, что он словно считал её неправильной, ненормальной, грешницей. Но когда смерть буквально наступала ей на пятки, страх оказаться после всего в «неправильном» месте взял верх. В минуты отчаяния она говорила с Богом, — не как раньше, послушно повторяя заученные фразы, а искренне, отчаянно. Умоляла дать ей место в раю. Потому что в глубине души всё равно верила: он есть. Она просто отреклась… может быть не до конца.       Их завтрак прервал резкий, настойчивый стук в дверь.       — Я открою, — коротко бросил Генри, резко отодвигая стул и вставая из‑за стола.       Подойдя к двери, Генри, не глядя в глазок, рывком распахнул её. Перед ним стоял молодой парень с букетом пионов. Генри узнал его сразу.       Он наблюдал за ним все эти годы — видел на вокзале Кингс‑Кросс, на той самой платформе 9 3/4. Высокомерный мальчишка с редким платиновым оттенком волос, всегда в окружении свиты, с вечной насмешкой на губах. Генри всегда смотрел на него с презрением. Как иначе он мог относиться к малолетнему подонку, который оскорблял и унижал его любимую дочь?        Перед ним стоял — Драко Малфой.       — Мистер Грейнджер! — вдруг произнёс он, протягивая руку для рукопожатия. Голос звучал непривычно робко, почти умоляюще.       Сейчас, стоя на пороге его дома, этот мальчишка совсем не казался тем, кого Генри помнил. Он съёжился от холода, пальцы, сжимавшие букет, побелели. Смущённая улыбка дрожала на губах, а глаза — холодные, серые, как зимний день, — избегали взгляда Генри. «Что ему нужно? Зачем он пришёл сюда?» — проносилось в голове. Но, переводя взгляд на букет, Генри начал медленно складывать пазл. Пионы — любимые цветы Гермионы. Он сам дарил их ей на каждый день рождения.       — Ты… — тихо сказал он, переводя яростный взгляд на блондина. — Мерзкий ублюдок! — выкрикнул Генри, замахиваясь. Он вложил в этот удар всю свою ярость, всю боль дочери. В памяти вспыхнули её крики этой ночью. Это был он!       Драко отскочил от удара, падая на спину. Цветы рассыпались по обледенелому крыльцу. Он простонал от боли, приподнялся на локтях и взглянул на мужчину. Тот медленно подошёл к нему, схватил за шиворот и прорычал в лицо, брызжа слюной:       — Убирайся отсюда! Чтобы больше не подходил к моей дочери! Никогда!       — Генри! — выкрикнула Джин. Она вцепилась в рукав мужа, пытаясь оттащить его назад. — Господи, что же ты делаешь! Посмотри на него — он же почти ребёнок!       — Пап, что там? — негромко спросила Гермиона, появляясь на пороге.       Увидев лежащего в снегу Драко, она ахнула, прикрыв рот рукой.       — Мерлин… — начала она, но отец перебил её:       — Иди в дом, Гермиона! Живо! — рявкнул он, тыча пальцем в сторону прихожей.       Она перевела взгляд на отца. Гермиона не собиралась слушать его и планировала разобраться во всём. Но вновь посмотрев на Драко, она невольно сделала два шага назад. Вся спесь моментально улетучилась. Развернувшись, она побежала к лестнице, перепрыгивая через ступеньки.       «Что он мог сказать? Извиниться? Проститься? После всего?» — мысли метались в голове. Она взяла свою палочку из комнаты и направилась в ванную.       Долго стояла перед зеркалом, разглядывая своё отражение: тёмные круги под глазами, дрожащие губы. Наложила заглушающее заклинание и со всей силы ударила кулаком по стеклу. Крик застрял в горле, вырвавшись хриплым стоном. Слёз не было, только ярость и обида, кипящие внутри.       Включила воду, смыла кровь с костяшек, пробормотала «Репаро». Наполнила ванну тёплой водой, опустилась в неё и уставилась в потолок. Вода обволакивала тело, но не могла унять дрожь. Час? Два? Время потеряло смысл. День только начался, а тяжесть этого дня давила на плечи. Всё, чего она хотела, — лечь и уснуть.       Её никто не будил, не тревожил. Даже сны решили оставить её в покое. Гермиона проснулась, когда часы показывали уже шесть вечера. Аккуратно встала с кровати, прислушиваясь к звукам дома— тишина. Хотела узнать, как там родители, но взгляд скользнул под стол. Там лежал белый конверт. Он не был подписан. Руки задрожали, она достала сложенный вдвое лист. Она развернула записку и прочитала. Глаза закрылись, Гермиона всхлипнула опуская лист пергамента на пол. Вернувшись в кровать и укрывшись одеялом она вновь провалилась в сон. «Я не знал про статью, я всё исправлю, разорву помолвку и сразу после Рождества приеду к тебе, жди. Я люблю тебя, Гермиона».