Глава: 2

Бруклин, Нью-Йорк 1 сентября 1939 года Хотя американская пресса не всегда охотно освещала мировые события, Изабель Барнс помнила газетные репортажи о насилии над европейскими евреями еще с 1933 года, когда она училась в средней школе. По округе ходили слухи о людях, которых увозили на поездах в неизвестность, и Изабель не могла сдержать дрожи при каждом подобном упоминании. Не то чтобы американцев это сильно заботило, они жили в Америке. Здесь это не считалось проблемой, война казалась чем-то бесконечно далеким. Это было бедой, но у каждого хватало и своих забот. Однажды в холодный январский день 1939 года, когда медсестра-наставница Изабель куталась в плотное пальто даже в стенах больницы, девушка ухаживала за старым итальянцем с глазами-бусинками, который сломал запястье, упав в ванной. Он пересказал ей главную новость из утренних газет. Слушая его, Изабель широко раскрыла глаза, кровь закипела в жилах, а сердце ухнуло куда-то вниз. — Я не хотел тебя пугать, деточка, — добавил он на английском с сильным акцентом. — Нет, все в порядке, — заверила она его, нацепив дежурную улыбку. Она помогла пациенту дойти до стойки регистрации и заполнить бумаги, так как его рабочая рука была закована в гипс. Он кое-как расписался левой рукой и, попрощавшись, вышел из отделения. Наставница тут же прикрикнула на Изабель, возвращая её к рутине, но мысли об услышанном не давали ей покоя. Вечером, возвращаясь со смены, она замерла у газетного киоска. Толпа прохожих недовольно обтекала её, пока она вчитывалась в заголовки. Старик уже передал ей суть, и теперь Изабель пробегала глазами отчет о двухчасовой речи Адольфа Гитлера, большую часть которой занимало восхваление славной истории нацистской партии. В горле встал ком, когда она дошла до прямой угрозы в адрес евреев на случай, если Германию втянут в новую мировую войну: «Сегодня я снова побуду пророком: если международным еврейским финансистам внутри и за пределами Европы удастся еще раз ввергнуть народы в мировую войну, то результатом будет не большевизация земли и, следовательно, победа еврейства, а уничтожение еврейской расы в Европе!» Изабель оцепенела, перечитывая цитату снова и снова, позволяя смыслу этих слов окончательно просочиться в сознание. — Эй! — Крикнул мужской голос, вырывая её из ледяного ужаса. — За чтение надо платить, леди! Она быстро бросила газету и, пряча глаза от рассерженного владельца киоска, поспешила домой. Вскоре показались знакомые фасады домов Стайвесанта — типичного пригорода Бруклина, где жила её семья. Войдя в квартиру, она застала домашних за ужином. Перед ними стояло овощное рагу. На кухонном столе лежала газета — помятая и исчерканная складками, видно было, что её перечитывали много раз. Воздух в комнате казался тяжелым, он давил на плечи, пока они молча ели безвкусную похлебку. Никто не проронил ни слова о новостях, но Изабель видела боль в глазах родителей. В тот день больше ничего не обсуждалось. Хотя Изабель слышала по ночам отчаянные молитвы и плач родителей, они не стали садиться и обсуждать события за океаном с детьми. Тема была закрыта. Казалось, буря могла пройти стороной, и жизнь вернулась в привычное русло, хотя каждого снедала мысль, то, что происходит в Европе, куда опаснее, чем виделось поначалу. Третьего сентября, в теплое воскресенье, семейство Барнс собралось в гостиной. По радио играла привычная волна. Джордж и Уинифред танцевали на кухне фокстрот, то и дело наступая друг другу на ноги, врезаясь в стол и заливаясь неудержимым смехом. Изабель сидела с учебником по сестринскому делу, с улыбкой поглядывая на родителей. Их мать, Уинифрид Фридман, приехала в Америку девятнадцатилетней девушкой — русской еврейкой, искавшей спасения от антисемитских законов, которые, как лесной пожар, распространялись по Европе. Она немного знала английский и была искусной портнихой, что помогло ей устроиться в ателье в Уильямсберге. Там она и встретила Джорджа Барнса — начинающего инвестора с Уолл-стрит, у которого благодаря наследству был скромный домик на Лонг-Айленде. Через два года они поженились. Мать взяла фамилию Барнс и со временем стала предпочитать имя «Уинифред» — английский вариант её русского имени. Уинифред не отрекалась от своей веры, но и не делала её частью повседневной жизни. Она не скрывала своего происхождения, но старалась не акцентировать на нем внимание до такой степени, что оно почти стерлось и не перешло к детям. Сама мысль о преследовании евреев была достаточно пугающей, чтобы заставить замолчать всю семью. Уинифред до смерти боялась, что происхождение её детей раскроется и их накажут. Она хотела, чтобы они вписались в американское общество, были американцами, а не детьми иммигрантов. В том, чтобы не выделяться, была безопасность. И если ради этого нужно было лишить их части наследия — пусть так. Джордж Барнс вырос в католической семье, поэтому по особым случаям они ходили в церковь, праздновали Рождество, Пасху и День благодарения. В итоге дети знали об иудаизме крайне мало, лишь смутные представления и, возможно, пару молитв. Они не были ни истинными католиками, ни иудеями. Они застряли где-то посередине. Религия не играла большой роли в их доме. Вместо этого они сосредоточились на музыке, искусстве и книгах. Все дети Барнсов умели играть на пианино (или учились, как близнецы), в их комнатах громоздились горы любимых книг, и каждый знал, как танцевать фокстрот или линди-хоп. Когда в 1917 году Джорджа призвали на Великую войну, он оставил жену с первенцем Джеймсом, который тогда был совсем крошкой. Вернувшись, Джордж с головой ушел в работу и стал успешным бизнесменом, способным обеспечить растущую семью. Так продолжалось до краха фондового рынка в октябре 1929 года. Его инвестиционный бизнес прогорел, семья оказалась на грани банкротства. Распродав дом и большую часть имущества, они переехали в тесную квартирку в Бруклине. Изабель плохо помнила свой первый дом. Казалось, вся её жизнь прошла в городе, в этой квартире, где они теперь ютились все вместе. Осколки прошлой жизни все еще напоминали о себе: добротная мебель из дома на Лонг-Айленде смотрелась странно в этих обшарпанных стенах. Потолок и обои были в пятнах от протечек и трещинах, пол отчаянно нуждался в покраске. В квартире было всего две спальни и одна ванная, поэтому родители спали на матрасе в углу гостиной, отгородившись диваном. Их гардероб умещался в сундуке у изголовья, а парадные вещи висели в шкафах детей. И все же, какой бы тесной и запущенной ни была эта квартира, она была их домом. Стены эти видели, как они читали книги, слушали музыку и создавали общие воспоминания. В углу гостиной стояло рассохшееся пианино, из-под клавиш которого ежедневно лились нежные мелодии. Книжные полки ломились от романов и учебников — результат шести жизней, посвященных чтению. В дальнем углу стояла швейная машинка Уинифред. Здесь же, на полу гостиной, Баки и Изабель разучивали танцевальные па: Баки — чтобы очаровывать девушек на танцплощадках, а Изабель, по его словам, — чтобы впечатлять парней постарше (чего, впрочем, так и не случилось). До сих пор жизнь Изабель вращалась вокруг школы, курсов медсестер и следования за Баки по пятам, особенно после того, как он подружился со Стивом Роджерсом. Баки вытащил этого болезненного мальчишку из мусорного бака за школой, когда ему было десять, а Стиву — девять, и с тех пор их роли почти не менялись. По правде говоря, им суждено было стать друзьями. Оба добрые без усилий, настоящие джентльмены. Баки — рассудительный, с крепкой головой на плечах, но с океаном эмоций внутри, которые он с трудом, но умел обуздывать. Стив — страстный, горячий, готовый броситься в драку за любое правое дело (откуда Баки его вечно и выуживал). Баки был дамским угодником и неисправимым кокеткой, и, к счастью, удивительная способность Стива отпугивать женщин помогала Баки немного остыть. Это был хрупкий баланс, который, как казалось Изабель, невозможно повторить ни в каком другом союзе. Изабель и Баки пошли работать сразу, как закончили учебу. Баки повезло, у отца даже после потери бизнеса остались связи в городе. К тому же Баки был сильным, молодым и вежливым, он мог заговорить зубы любому, даже на собеседовании. Изабель же помогло то, что медсестры были нарасхват из-за угрозы войны и последствий Депрессии. Сара Роджерс, мать Стива, тоже была медсестрой и помогла ей устроиться на практику. Обучение Изабель подходило к концу, меньше чем через месяц она должна была стать дипломированным специалистом. Внезапно бодрый джаз прервался, вырывая Изабель из раздумий. Робби, предпоследний из клана Барнсов (его опередила лишь Бекка, родившаяся на две минуты позже), подошел к радио и экспериментально стукнул по корпусу. В тишине раздался голос диктора, и у всех присутствующих в животе похолодело. — Срочные новости из Великобритании. Сегодня в 11:15 утра премьер-министр Чемберлен выступил с заявлением, в котором сообщил, что Великобритания и Германия отныне находятся в состоянии войны. Затем зазвучал голос самого Чемберлена — его британский акцент казался резким на фоне американского диктора. Семья медленно опустилась на диваны, ноги у всех стали ватными. — Этим утром британский посол в Берлине вручил германскому правительству окончательную ноту, в которой говорилось, что, если до 11 часов мы не получим заверения об их готовности немедленно вывести войска из Польши, между нами возникнет состояние войны. Я вынужден сообщить вам сейчас, что такого обязательства получено не было, и, следовательно, наша страна находится в состоянии войны с Германией. Вы можете себе представить, каким горьким ударом для меня является то, что вся моя долгая борьба за мир не увенчалась успехом… При упоминании Гитлера Уинифред встала и ушла на кухню, чтобы выплакаться вдали от детских глаз. Радио продолжало вещать, рассказывая о попытках мирного урегулирования. — Его действия убедительно показывают: нет ни единого шанса, что этот человек когда-либо откажется от практики применения силы для достижения своих целей. В свою очередь, его можно остановить только равной силой. Мы и Франция сегодня, во исполнение наших обязательств, идем на помощь Польше, которая так храбро сопротивляется этому злобному и неспровоцированному нападению. Наша совесть чиста… Это стало невыносимым. И теперь, когда мы полны решимости покончить с этим, я знаю, что вы все сыграете свою роль со спокойствием и мужеством… Пусть Бог благословит вас всех. Пусть Он защитит правое дело. Мы будем сражаться против зла: против грубой силы, вероломства, несправедливости, угнетения и преследований, и я уверен, что правое дело восторжествует. Радио зашипело и замолчало, а затем снова заиграла музыка — жуткий, жизнерадостный контраст. Никто не шелохнулся. Слова премьер-министра эхом отдавались в голове. Правое дело восторжествует. Против грубой силы, несправедливости и угнетения. Но восторжествует ли? Невольно подумала Изабель. — Бекка, Робби, думаю, пора спать, — голос Джорджа Барнса, властный и твердый, разрезал тишину тесной гостиной. Не допуская возражений, восьмилетние близнецы поднялись и направились в свои комнаты. Не прошло и двух минут, как в дверях снова показалась голова сестры. — Исси, почитаешь мне сказку? Изабель взглянула на отца, тот кивнул, разговор начнется, когда она вернется. Изабель позволила Бекке увлечь себя в их общую спальню. Они устроились на детской кровати. У них была книжка «Паровозик, который смог». Изабель читала медленно, а Бекка подхватывала слова, хотя обе знали текст наизусть. Изабель ценила эти десять минут покоя, детская наивность сестры успокаивала её, заставляя тревогу от недавних новостей на время отступить. Пока, разумеется, Бекка не спросила, что все это значит. — Мне страшно, Исси. — Я знаю. Всем страшно, малышка. — Человек по радио… я не поняла, что он говорил? — Он говорил, что в мире есть плохие люди, которые творят плохие дела. И он просит всех добрых людей помочь ему их остановить, — осторожно ответила Изабель, поглаживая темные волосы сестры. — И кто пойдет? — Глаза Бекки, серые, как грозовое небо, были полны ужаса. — Пока только французы и англичане. — А нам придется воевать? — Не знаю, милая. Мы будем просто ждать и молиться, чтобы нет, хорошо? Постарайся об этом не думать. Изабель подоткнула одеяло, поцеловала сестру в лоб и закрыла дверь. Она заглянула в комнату братьев, Роберт уже зарылся в ворох тонких, дырявых одеял. Он не выглядел таким напуганным, как сестра, и Изабель была за это благодарна. Они оба слишком малы для таких забот. Она медленно вернулась в сторону гостиной, услышав из коридора испуганный шепот родителей. Они перешли на кухню и сидели за шатким столом. Изабель тихо вошла и села рядом со старшим братом. Тот, несмотря на то что успел умыться и переодеться после смены в доках, все еще пах мазутом и пылью. — Ничего не будет, дорогая, — говорил отец, положив руки на плечи жены. — Войны не будет. Это продлится от силы пару дней, прежде чем Англия или Америка положат этому конец. Гитлер отступит, когда увидит, как их мало по сравнению с нами. Мы будем в безопасности. Мать вздохнула с видом человека, которого не убедили. — А если война все же будет? — Спросила она, и её русский акцент стал заметнее. Она с тревогой посмотрела на старшего сына. — Баки уже взрослый. Его призовут. Баки неловко поерзал, ища поддержки у отца. Джордж подошел к нему и сжал его плечи. — Мир десять лет страдал от Депрессии, и это всего через десять лет после прошлой большой войны. Ни у кого нет денег на это, а если и найдутся, сомневаюсь, что нас втянут, — спокойно ответил Джордж, всегда остававшийся голосом разума. — А те люди, которых забирают? — Спросила Уинифред. — Об этом теперь говорят повсюду. Уверен, это остановят, мама, — Баки протянул руку через стол и накрыл ладонь матери своей. Она улыбнулась ему в ответ. Над четверыми воцарилась напряженная тишина. Где-то на далеких улицах завыла сирена. Джордж откашлялся. — Ну, раз мы друг друга успокоили, я больше не хочу слышать об этом ни слова, — он демонстративно выбросил газету в мусорное ведро. — Понятно? Все согласно закивали. Изабель и Баки поднялись из-за стола, Изабель поцеловала родителей. Брат и сестра вышли в коридор, а за их спинами снова послышались приглушенные голоса родителей. У двери в свою комнату Изабель остановилась. Баки уже взялся за ручку своей двери. — Что ты об этом думаешь на самом деле? — Тихо спросила она, чтобы не услышал отец. Баки повернулся к сестре, хмурясь в глубоком раздумье. — Я не знаю.