Глава: 10

Бруклин Нью-Йорк 14 июля 1942 года Июльский день казался самым обычным, когда Изабель пришла в госпиталь на свою смену. Снаружи в листве деревьев щебетали птицы, а по улицам ровно дул знойный ветер. На площадках играли дети, а по тротуарам носилась детвора, наслаждаясь свободой летних каникул. Однако стоило Изабель переступить порог больницы и направиться в свое отделение, как она кожей ощутила гнетущую атмосферу, которая обычно воцаряется здесь после поступления больного с ужасающей травмой. Это тяжелое предчувствие буквально висело в воздухе и читалось на лицах медсестер. Изабель внимательно огляделась по сторонам, проходя в раздевалку. Гертруда, старшая медсестра смены, последовала за ней, решив воспользоваться уединением и тишиной маленькой комнаты для разговора. — Изабель, — поприветствовала она её, закрывая дверь. — Твой график на сегодня изменен. Тебя назначили ухаживать за одним из наших новых пациентов. Этому человеку требуется повышенное внимание, поэтому одну из твоих палат я передала другой сестре, — говорила Гертруда, пока Изабель закалывала в волосах форменную шапочку. — Всё плохо, Из. Действительно плохо. Тебе будет тяжело с ним работать. Если почувствуешь, что силы на исходе, найди меня, и я пришлю кого-нибудь на подмену. Изабель в замешательстве посмотрела на Гертруду. Та вышла из комнаты и остановилась у поста дежурной сестры. — Это же госпиталь, здесь всегда хватает тяжелых травм. Что такого особенного в этом случае? — Спросила Изабель. Сидевшая за столом Дороти оторвалась от бумаг, на её лице застыло выражение глубокого страдания. — О, это ужасно. Я так рада, что не мне за ним ходить. Бедный, бедный человек. — Он солдат. Подорвался на неисправной мине в первый же день в учебке. Сначала его латали в лагере, а когда состояние стабилизировалось, перевели сюда, раз уж он из Бруклина. Но прогнозы неутешительные. С каждым днем ему становится всё хуже, а не лучше. — Мина? Я думала, в учебных лагерях всё снаряжение тренировочное, — удивилась Изабель. — Значит, у него ампутация конечностей? — Можно и так сказать, — мрачно ответила Гертруда, протягивая ей медицинскую карту. — Он потерял обе ноги, одну руку и часть торса. Большая часть кожи обуглена, ожоги второй и третьей степени. Уцелевшие участки поражены некрозом. Огонь обжег ему легкие и горло, так что он не может говорить, а дыхание совсем слабое. Глаза серьезно повреждены. Врачи говорят, что зрение, скорее всего, никогда не вернется. Бедняга… у него нет никаких шансов на нормальную жизнь. Я вообще не понимаю, как они до сих пор поддерживают в нем искру жизни. — Звучит ужасно, но для него и правда было бы милосерднее уйти в мир иной, — торжественно согласилась Дороти. Изабель, встревоженная и горящая желанием увидеть своего пациента, провела несколько минут, вчитываясь в его медицинскую карту. Ночью пульс был редким, но артериальное давление и температура тела поползли вверх. Ему ввели несколько флаконов физраствора через капельницу, и пока это был его единственный источник питания. Дождавшись, когда часы пробили десять, время первого обхода для раздачи лекарств и проверки показателей, она вошла в палату. При виде его Изабель замерла в дверях, едва сдержав судорожный вздох. Почти всё туловище пациента скрывалось под бесконечными слоями бинтов. Его единственная уцелевшая рука была видна, но обе ноги отсутствовали, одеяло резко обрывалось и опадало на матрас чуть ниже бедер. То, что осталось от кожи, было обмотано плотными повязками, пропитавшимися лимфой до тошнотворно-желтого цвета. Лицо также было закрыто бинтами и накладками, но даже под ними Изабель видела следы ожогов, поднимавшихся от шеи к щекам и глазам. Должно быть, Изабель засмотрелась, потому что от громкого вздоха в углу палаты она вздрогнула. Ее взгляд метнулся в сторону, где у постели больного сидел другой солдат в парадной форме, его рука, ампутированная по локоть, покоилась на перевязи. Даже будь он в гражданском, Изабель по одной лишь выправке и тяжелому взгляду поняла бы, что перед ней военный. Она заставила себя оторваться от дверного проема и войти. Солдат поднял голову и выжидающе посмотрел на нее. Он почтительно встал, протягивая для рукопожатия левую руку, так как правая отсутствовала. — Сержант Миллер, к вашим услугам, мэм, — представился он стальным, но скорбным голосом. — Медсестра Изабель Барнс, — ответила Изабель, пожимая ему руку и отметив крепкую хватку, хотя его ладонь в ее руке слегка подрагивала. — Я полагаю, вы хорошо знаете сержанта Дэйли? — Спросила она, имея в виду пациента на койке. — Да. Очень хорошо, — со вздохом произнес Миллер, возвращаясь в кресло. — Мы вместе проходили подготовку, но знакомы еще со старшей школы. Полагаю, вам уже рассказали, что случилось? — Да, мне сообщили основные факты, — ответила Изабель. Миллер кивнул. — Я попал под ту же мину, отсюда и это, — он указал на свою перевязь. — Проклятые мины. Мы учились на саперов. Молодые рекруты, голова на плечах, техническое образование. Практиковались в обезвреживании, обычная тренировка. Сержант сказал, что это муляж. Клялся, что проверили дважды. Но она оказалась боевой. Одна ошибка и… бум. — Когда имеешь дело с таким, несчастные случаи неизбежны, — сочувственно согласилась Изабель. — Совершенно верно, — прошептал Миллер. — Работа со взрывчаткой это всегда риск. Подобные случаи в учебках задокументированы. Но… это происходит не каждый день, и… никогда не думаешь, что это случится именно с тобой. Изабель долго молчала, не зная, что добавить. — Мне… мне очень жаль, — тихо произнесла она, теряясь перед лицом такой исповеди. — Благодарю вас, мэм. — Простите, я просто не знаю, какие слова могут хоть немного облегчить всё это, — она издала короткий нервный смешок. — А вам и не нужно ничего говорить, — успокоил он её. — Ваша рука… как давно была ампутация? — Спросила она, переводя взгляд на перевязь. — Около двух недель назад. — Есть боли, кровотечение или отек? — Поинтересовалась Изабель. — Нет, мэм. Только странное ощущение. Кажется, будто она всё еще на месте. Если бы не эта повязка, я бы, наверное, попытался что-нибудь ею взять, — он экспериментально шевельнул остатком руки в тесном пространстве перевязи. — Это нормально. К сожалению, скорее всего, эти ощущения останутся с вами на всю жизнь. — Мне говорили, — согласился Миллер. — Если когда-нибудь захотите, чтобы я осмотрела вашу руку, только скажите, — предложила Изабель. Она перевела взгляд с сержанта на неподвижную фигуру своего пациента и сделала глубокий, успокаивающий вдох. — Вы не знаете, слышит ли он нас? Он как-то реагирует на речь? — Спросила Изабель, подходя ближе к раненому солдату. Аппарат ИВЛ работал шумно, со свистом сопровождая каждое расширение мехов. — Не уверен, мисс. Он почти не подает признаков жизни, просто лежит и дышит. Хотя и это-то делает не сам, верно? С тех пор как пару недель назад случилась та беда, он ни разу не пошевелился. Но я все равно стараюсь с ним разговаривать, на всякий случай, чтобы ему не было одиноко. — Хорошо, это правильно, — кивнула Изабель. — Как вы думаете, он меня слышит? — Трудно сказать. Если бы была явная реакция на слова, все стало бы яснее. Ну, знаете, если бы он сжал руку или попытался что-то сообщить. Все зависит от того, как мозг справляется с травмой. Пришел ли он в сознание или все еще в коме. Миллер кивнул. — Я все равно буду с ним говорить. — Хорошо. Мне… э-э… нужно сменить ему повязки. Зрелище, скорее всего, будет не из приятных, даже пугающим. Если вам станет не по себе, не стесняйтесь выйти. В коридоре вдоль стены есть стулья, а на первом этаже — буфет. Вам нужно помнить о себе, как бы тяжело это ни было, — мягко сказала Изабель, подкатывая тележку с медикаментами и проверяя, все ли на месте. — Благодарю за заботу, мэм, но я в порядке. Братья держатся вместе и в горе, и в радости, — ответил Миллер, пододвигая стул чуть ближе к другу и накрывая его ладонь своей в жесте поддержки. Изабель тут же вспомнила Стива и Баки и понимающе кивнула. Она быстро проверила основные показатели: пульс, давление и остальное. Все оставалось стабильным, как и в течение ночи, что принесло небольшое облегчение. Она ввела ему очередную дозу морфия и подключила новый флакон с физраствором, выждав несколько минут, чтобы лекарство подействовало, прежде чем начать снимать слои бинтов. К счастью, сержант Дэйли лежал в отдельной палате, потому что одного вида его тела было достаточно, чтобы Изабель почувствовала физическую тошноту. Она подавила это чувство, не желая расстраивать друга раненого, и постаралась придать лицу максимально бесстрастное выражение. То, что от него осталось, было укутано марлей, но кровь и сукровица продолжали проступать сквозь бинты, расплываясь по ним пугающим, болезненным узором. Изабель слегка повернула его, чтобы было удобнее добраться до торса и руки. Когда она начала разматывать повязки, обнажившаяся рука и кисть предстали обугленными до черноты. Они походили на куски сырого мяса, на которых почти не осталось кожи. Жидкость вытекала из него, как из открытого крана, мерно капая в небольшую чашу под рукой и пропитывая простыни. Капельница, призванная восполнять потерю влаги в организме, едва справлялась, поэтому Изабель приходилось работать быстро. Она очищала раны, не давая им пересыхать. Немногочисленные островки уцелевшей кожи, к несчастью, стремительно поражались некрозом. Изабель приходилось брать салфетку с чистой водой и антисептиком и буквально счищать омертвевшие ткани, оставляя и без того обожженную плоть саднить и кровоточить. Тяжелое чувство вины осело в её сердце, ей казалось, что она причиняет этому человеку еще больше страданий. Оставалось лишь надеяться, что огонь испепелил нервные окончания и болевые рецепторы, и морфий надежно притупляет чувства. Процедура затянулась, и прежде чем она успела снова наложить повязки, чтобы остановить течь, пациент потерял пугающее количество крови и лимфы. Изабель поражалась, как он до сих пор жив при таком стремительном обезвоживании. Тем не менее, кардиомонитор в углу продолжал пищать, фиксируя ровное, хотя и очень слабое сердцебиение. Выбросив окровавленные, промокшие бинты, Изабель принялась приводить в порядок постель, стараясь впитать излишки влаги. Как раз в тот момент, когда она собиралась проверить глаза Дэйли на предмет какой-либо реакции, Миллер поднялся со своего места. Она вздрогнула, сержант сидел так тихо, наблюдая за её движениями пристальным, оценивающим взглядом, что она почти забыла о его присутствии. — Можно спросить вас об одном? — Тихо проговорил он, увлекая Изабель к дверному проему, подальше от кровати. — Дэйли… Гарри. Он мой друг. Мне… мне нужно знать. Он будет жить? Изабель вздохнула, задумчиво глядя на Дэйли. То, что Миллер назвал его по имени, сделало ситуацию еще более пронзительной. — Я не могу сказать наверняка. — Пожалуйста. Медсестра Барнс, умоляю. Изабель нахмурилась и отвела взгляд. — Мы продолжим наблюдение, постараемся не допустить ухудшения и остановить потерю жидкости, но шансы невелики. — О каких шансах идет речь? — Сержант… — Я никому не скажу. Это останется между нами. Мне нужно знать, чтобы я мог подготовиться. Изабель какое-то время изучала историю болезни Дэйли. — Сержанту Дэйли двадцать пять лет, и до происшествия у него было отменное здоровье, но у него тяжелые ожоги примерно шестидесяти пяти процентов тела, если учитывать ноги. Мы рассчитываем шансы на выздоровление, вычитая возраст и процент ожогов из ста. К сожалению, у сержанта Дэйли остается всего пять процентов. И хотя некоторые люди совершают чудеса и идут на поправку, этот процент не учитывает потерю конечностей, зрения, а также возможные повреждения слуха и мозга. Даже если он выкарабкается… — Качество его жизни будет ограничено, — закончил за нее Миллер. — У него не будет никакой жизни, сержант. Ваш друг, вероятнее всего, останется в вегетативном состоянии или получит серьезные повреждения мозга. От такого не оправляются. У него нет конечностей, зрения, возможно, слуха… Он не сможет по-настоящему жить. Мне… мне очень жаль… — Понятно, — произнес Миллер, и его глаза расширились. — Но сейчас мы делаем всё, чтобы стабилизировать его состояние и поддерживать в нем жизнь. — Я понимаю, — Миллер потер лицо рукой, и его черты исказились, будто он вот-вот разрыдается. Когда он поднял взгляд, его лицо снова было непроницаемым. — Спасибо за прямоту, мэм. Как бы это ни было прискорбно, хорошо наконец узнать правду. Врачи, кажется, предпочитают ходить вокруг да около. — Что ж, я не врач, сержант Миллер. Медсестры больше славятся своим подходом к пациентам, но это также означает, что мои слова не всегда могут быть истиной в последней инстанции. Что бы я ни сказала, делите это надвое. Но я рада, что смогла дать вам хоть какую-то определенность. Иногда это необходимо, — согласилась Изабель. Она ободряюще положила руку на плечо сержанта. — Мне правда очень жаль. Я даже представить себе не могу, через что вы проходите. — Спасибо, мисс, — тепло ответил Миллер. — Просто делайте то, что должны, сестра. Изабель кивнула и отошла назад к своему пациенту. — Я осмотрю его глаза, проверю, нет ли улучшений, — сказала она Миллеру, снимая повязки и обнажая обожженные веки. Кожа вокруг была покрыта волдырями и стерта до мяса, но сами глазные яблоки пострадали еще сильнее, они деформировались, словно оплавились от нестерпимого жара. Роговица также была признана сожженной, что лишало всякой надежды на восстановление зрения. Изабель тяжело вздохнула. Она уже взяла чистый бинт, чтобы наложить новую повязку, как вдруг солдат под её руками начал часто и ритмично биться головой о подушку. Изабель так испугалась, что отпрянула назад. — Боже мой, — выдохнула она, поспешно нажимая на кнопку экстренного вызова на стене. Она замерла над ним, не понимая, начался ли у него припадок или он кричит от боли. Изабель колебалась, стоит ли попытаться его удержать или позволить ему метаться? Секунду спустя в палату вбежала Гертруда. — Изабель, что случ… — Гертруда осеклась, увидев бьющегося в конвульсиях человека. — Что происходит? Что он делает? — Спросила она, бросаясь к кровати с другой стороны. — Понятия не имею, — ответила Изабель, лихорадочно проверяя показатели. — Пульс и давление в норме, так что это не болевой шок. К тому же я ввела ему морфий меньше двадцати минут назад. Дэйли продолжал биться затылком о кровать, и этот глухой, мерный стук, тук-тук-тук, заполнил всю палату. — Он общается, — внезапно подал голос сержант Миллер. Нахмурившись, он медленно подошел ближе к другу. — Он использует азбуку Морзе. Сержант внимательно следил за движениями, подсчитывая удары и записывая буквы в маленький блокнот на прикроватной тумбочке. — Что? Откуда вы знаете? — В учебке все учат морзянку. Мы проходили курс связи, и он был в этом лучшим. Он хочет нам что-то сказать. Стук внезапно прекратился. Медсестры, не мигая, уставились на затихшего, вновь неподвижного солдата. — Он сказал: Сестра. Он знает, что вы здесь. Он слышит вас. — Да, я здесь, Гарри, — поспешила заверить его Изабель. — Я позабочусь о тебе. Она назвала его по имени, вопреки протоколу, надеясь, что это убедит его, он в безопасности, далеко от войны. Стук возобновился. — Бесполезно… Думаю, он говорит, что ухаживать за ним бесполезно. Что он обречен, — печально перевел Миллер, не отрывая глаз от записей. — Это неправда, Гарри. Тук, тук, тук. Удары продолжались. — Сестра, семья… Он спрашивает, есть ли у вас семья? — Да, — запинаясь, проговорила Изабель, подходя ближе к пациенту. — Да, есть. Тук, тук. — Брат? У вас есть брат? — Да, двое. Баки и Робби, — ответила Изабель, сочувственно коснувшись ладонью лба мужчины. Следующие удары стали заметно спокойнее, прикосновение Изабель явно утихомирило ослепшего солдата. Однако через несколько секунд мерный стук возобновился, и Миллер записал новую череду букв. — Армия… Он спрашивает, служит ли ваш брат в армии? Изабель сглотнула. Гертруда посмотрела на неё с тревожным сомнением. — Баки сейчас в учебном лагере, — тихо произнесла Изабель. На мгновение воцарилась тишина, а затем удары начались снова, на этот раз дольше, чем прежде. — Дэйли сказал: Не пускай его, — перевел Миллер, подняв на Изабель взгляд, в котором читалось одновременно сочувствие и извинение. — Я не в силах это остановить, — прошептала Изабель Миллеру. Миллер вздохнул. — Гарри видел такое, чего ни один человек видеть не должен, мэм. Мы все видели. Он просто пытается позаботиться о вас и вашей семье. Он славный малый, он всегда так поступает, — рассудил Миллер, тоже положив руку на голову друга, чтобы утешить его. — Все хорошо, Гарри, с её братом всё будет в порядке. Тебе не о чем беспокоиться. Я уверен, он за себя постоит. Гарри снова ударился затылком. — Никто не может, — истолковал Миллер. Он выглядел печальным и суровым, не отрывая глаз от искаженного, обожженного лица друга. Изабель наблюдала за этим, широко раскрыв глаза и приоткрыв рот от шока. Внезапно удары возобновились — глухой, неумолимый поток мягких толчков головы солдата о подушку. Это длилось несколько минут, казалось, без конца, но Миллер ничего не записывал, хотя там должен был набраться уже целый абзац. — Что он говорит теперь? — Спросила Гертруда, стоявшая рядом и ободряюще обнимавшая Изабель за плечи. — Одно и то же, снова и снова, — ровным голосом произнес Миллер, и его взгляд стал стальным. — Убейте меня, убейте меня, убейте меня, убейте меня.

***

На следующий день Изабель замерла перед палатой сержанта Дэйли, собираясь с духом, чтобы войти. После вчерашнего она всю ночь не смыкала глаз, её терзали кошмары, в которых она видела на этой койке то Баки, то Стива. Они по очереди оказывались на месте калеки, ослепшие и молящие её о смерти. Когда сегодня она пришла на смену, Гертруда предложила ей других пациентов, но Изабель отказалась. Сержанты Дэйли и Миллер больше не были для неё чужими, вчера между ними возникла незримая связь, привязавшая их друг к другу. Она знала, кто они такие, знала цену их дружбе и чувствовала, что она, единственная, кто может им помочь. Гертруда поняла её и протянула небольшую визитку с номером психологической службы госпиталя. — На случай, если станет совсем невмоготу или просто захочется выговориться, — серьезно произнесла она, похлопав девушку по плечу. Когда Изабель наконец зашла в палату, там царила необычайная тишина, кардиомонитор в углу был выключен, а кислородная маска больше не издавала своего привычного шипения. Сержанта Миллера нигде не было видно. Изабель бросилась к Гарри и лихорадочно прижала пальцы к его запястью, пульса не было. — Гарри? Сержант Дэйли? — Позвала она, хотя это было бесполезно. Его тело уже остыло, кожа стала прохладной на ощупь. Он не дышал, не шевелился, а его невидящие глаза по-прежнему скрывались под слоями бинтов. Она нажала кнопку экстренного вызова. В палату вбежала Гертруда и замерла как вкопанная. — Он ушел, — сообщила ей Изабель. — Что? Как это произошло? — Монитор выключен, а аппарат ИВЛ выдернут из розетки, — сказала она, демонстрируя конец шнура. — Я… я думаю… — Должно быть, он скончался во сне, — чеканя слова, перебила её Гертруда. — Что? Герт, шнуры вытащены из сети! Это не было… — Изабель, — произнесла Гертруда, беря её ладонь в свои. — Он умер во сне. Я знаю, как тяжело терять пациента, особенно когда все шансы были против вас. Но так действительно будет лучше. — Герти… — прошептала Изабель, качая головой. — Судя по тому, что сержант Миллер рассказывал о своем друге, Гарри не захотел бы так существовать. Это не жизнь, — твердо проговорила Гертруда, делая особый акцент на имени сержанта Миллера. — И все же, мне очень жаль. Изабель кивнула, наконец всё осознав. Они собираются выгородить Миллера. Они скроют улики, чтобы так было лучше для всех причастных. Она открыла рот, чтобы ответить, но застрявший в горле ком не дал произнести ни слова. Сглотнув, она попыталась снова. — Было бы жестоко заставлять его жить дальше, — пробормотала Изабель. — Его тело превратилось в темницу. Мы просто удерживали его в его личном аду. Так лучше. — Именно, дорогая. В каком-то смысле Миллер стал для него спасением. Изабель снова кивнула. Санитары увезли тело в морг, и Изабель проводила взглядом каталку, на которой Дэйли скрылся под белой простыней. Некоторое время она сидела в углу, в кресле Миллера, и читала молитвы за душу Гарри, обращаясь к нему в мыслях так, словно он всё еще мог её слышать. Затем она принялась за работу, сорвала старое белье и застелила кровать новыми простынями, туго заправив края. Она выполняла привычные ритуалы, размеренно перемещаясь по отделению. Но сколько бы пациентов она ни принимала, сколько бы ран ни перевязывала и со сколькими бы людьми ни говорила, она не могла изгнать из памяти образ того ослепшего, искалеченного, измученного человека.

***

Стив, разумеется, вновь пытался завербоваться. На этот раз он подделывал документы, ведь это уже бог знает какая по счету попытка (он давно сбился со счета), и он не мог бесконечно приходить в призывной пункт как Стив Роджерс из Бруклина, его просто запомнили бы. Он знал, что это незаконно, но отчаяние брало верх. Он надеялся догнать Баки, пока не стало слишком поздно. Он поехал в самый Бронкс, рассчитывая, что в местном отделении не так строго следуют медицинским протоколам. В бумагах он указал вымышленный адрес в паре кварталов отсюда, но попросил присылать почту на квартиру матери в Бруклине, он уже продумал целый план, как будет забирать письма. Но его всё равно развернули, кажется, даже быстрее, чем обычно. Стив возвращался домой с очередным квитком «не годен», и его самолюбие снова раздавлено в щепки. Путь назад на метро казался бесконечным. Стив тихо сидел у окна, хотя смотреть там не на что, поезд несся сквозь подземный туннель. Наконец состав замер на его станции, и Стив выбрался на поверхность в нескольких кварталах от своего дома. Однако вместо того чтобы свернуть налево, к себе, он пошел направо. Дойдя до дома Барнсов, он негромко постучал в парадную дверь. Ему открыла Изабель. Похоже, она была дома одна, близнецы ушли куда-то с миссис Барнс, а Джордж пропадал на работе. Она поприветствовала его и провела в гостиную. — Я тут как раз освежала знания, — пояснила она, убирая медицинский справочник, в котором только что делала пометки. — По какому случаю? — Спросил Стив, не успев заглянуть в книгу, прежде чем Изабель отложила её в сторону. — Да так, об оказании помощи при тяжелых ожогах и ампутациях, — ответила она, и в её голосе проскользнула печаль. — В последнее время поступило несколько пациентов с обширными ожогами тела, вот я и решила подтянуть теорию. Стив подозревал, что у неё возникли трудности с кем-то из больных. Он уже хотел спросить об этом и сделал шаг к ней, чтобы утешить, но замер, когда она поспешно сменила тему. — Впрочем, чем ты сам занимался сегодня? — Быстро спросила она, отводя взгляд. Стив колебался, он не успел придумать оправдание своему отсутствию. И эта заминка тут же привлекла внимание Изабель. — Стив? — Я просто… гулял по окрестностям, — попытался выкрутиться Стив. Изабель красноречиво вскинула бровь, давая понять, что ложь не пройдет. — Ты ведь не пытался снова завербоваться, а? — Тихо спросила она. Стив вздохнул и отвел взгляд. Листок с отказом, казалось, прожигал дыру в кармане его шорт. — Возможно. — Зачем, Стив? Я не понимаю этой твоей одержимости, — она в сердцах запустила руку в волосы. — Белль, я должен. Я обязан сражаться за тех, кто не может постоять за себя. У меня столько же прав, сколько и у любого другого. — Права есть у всех, Стив. Но это не дает автоматического разрешения или возможности делать всё, что заблагорассудится, прикрываясь этими правами, — возразила Изабель, и в её голосе послышалось раздражение. — Ты уже пытался. Какой это раз по счету? — Четвертый, — признался Стив. — Кажется… — Как можно пробовать столько раз? У них же наверняка есть списки тех, кого признали негодным? — Есть, — согласился Стив. — Я же говорил тебе, я меняю место рождения и езжу в разные призывные пункты в других районах. — Ты подделываешь данные в анкетах? — Воскликнула Изабель, широко раскрыв глаза от шока. — Стив из Бронкса, из Куинса, из Нью-Джерси? Тебя же поймают! — Боже упаси, я бы даже ради этого не стал притворяться выходцем из Джерси, — Стив картинно содрогнулся, но тут же снова стал серьезным. — Они пока ничего не поняли, Белль, всё в порядке. — Ничего не в порядке, Стив. Они узнают, и тебя накажут. Ты можешь попасть в тюрьму или, что еще хуже, они и правда отправят тебя на фронт. — Ну и отлично. Этого я и добиваюсь, — ответил Стив таким тоном, будто объяснял очевидные вещи. Изабель в сердцах провела ладонью по лицу, вскочила и принялась мерить гостиную шагами. — Почему ты так рвешься туда? Я понимаю мотивы, — перебила она Стива, когда тот собрался было вновь пуститься в объяснения. — Я просто не думаю, что ты осознаешь последствия. Понятия не имеешь, во что пытаешься ввязаться. — А ты, значит, имеешь? — С вызовом спросил Стив, тоже поднимаясь, чтобы оказаться с ней вровень. Она замерла и посмотрела на него, прищурившись. — Да, имею. Три дня назад у меня был пациент, вот почему я читала об ожогах и ампутациях. Он был солдатом, прослужил всего пару дней в учебке, когда они с лучшим другом детства подорвались на мине. Как только состояние стабилизировалось, его перевели сюда, но шансов у него не было. Он потерял обе ноги, руку, половину торса, а то, что от него осталось, было практически обуглено. Он ослеп, его легкие и горло были сожжены. Ума не приложу, как его довезли до самого Бруклина и он не умер в пути. Я вообще не понимаю, как в нем еще держалась душа. Жидкость вытекала из его тела быстрее, чем мы успевали её восполнять. Мне приходилось менять ему марлевые повязки каждый час. Изабель сделала глубокий, прерывистый вдох, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы, преследовавшие её последние несколько ночей. — Его друг был там, не отходил от него неделями, несмотря на собственные раны. Он казался славным, порядочным человеком. Он мужественно принял мои слова о том, что, даже если Гарри выживет, это вряд ли можно будет назвать жизнью, что мы просто искусственно её поддерживаем. И вдруг пациент начал биться головой… Оказалось, он общался азбукой Морзе. Он умолял меня не пускать никого на войну, держаться от неё подальше, а потом начал просить, чтобы мы его убили. Снова и снова. На следующий день он был мертв. Я нашла его, он лежал в своей койке, уже холодный. В официальных бумагах мы записали, что он скончался во сне, но смерть была подозрительной. Все аппараты, поддерживавшие в нем жизнь, были отключены от сети. Это не было больно, просто как будто заснул. Кто-то, я предполагаю, что это был его друг, потому что он исчез, внял его мольбам и прекратил эти мучения. Стив просто смотрел на нее, не находя слов и давая ей выговориться. Она уже плакала в открытую, её глаза и нос покраснели. — Если любишь кого-то по-настоящему, ты не пожелаешь ему страданий. Даже если не в силах его отпустить, — прошептала она. Изабель отвела взгляд и спрятала лицо в ладонях, сотрясаясь от рыданий. Образ того человека всё еще стоял у нее перед глазами, его забинтованное, лишенное мимики лицо медленно принимало черты Баки, а рядом в кресле сидел Стив. Она видела, как Стив наклоняется над другом и щелкает тумблером аппарата ИВЛ, шепча последние слова прощания… Стив медленно подошел ближе и осторожно коснулся её дрожащего плеча. — А если бы на его месте был ты? Или Баки? Зачем вы обрекаете себя на такое? — Сквозь слезы вскричала Изабель. Как только рука Стива легла ей на плечо, она бросилась в его объятия, крепко обхватив его за талию. — Ну же, тише, — прошептал Стив, поглаживая Изабель по волосам и позволяя ей выплакаться у него на плече. — Ш-ш-ш, всё хорошо, Белль. Всё в порядке, мы в безопасности. — Только не если ты уйдешь на войну, — всхлипнула она, голос её осип, а лицо намокло от слез. — Пожалуйста, хватит попыток. Не уходи. Не заставляй кого-то другого пройти через то, через что прошла я как его медсестра. Просто не надо, прошу тебя! — Тише, я не уйду. Всё будет хорошо, — заверил её Стив. В животе у него поселилось тяжелое чувство вины, он понимал, что именно он стал причиной этих мучительных мыслей у подруги. — Прости меня, — добавил он, прижавшись подбородком к её макушке, пока она прятала лицо у него на плече. Теперь ему было о чем поразмыслить, он услышал о той стороне войны, о которой раньше не задумывался. На душе было муторно, а от её описаний подкатывала тошнота. Стив понимал, почему Изабель так легко представила их с Баки в этой палате, учитывая, как их дружба была похожа на узы тех двоих солдат. Это определенно отбило у него желание идти добровольцем. По крайней мере, на какое-то время.