Глава: 11

Тома, Висконсин 16 июля 1942 года Солдаты сидели в казарме поздно ночью после долгого марш-броска через лесополосу, окруженные плотной темнотой. Еще недавно их сапоги мерно вбивали шаг в землю, шлемы давили на виски, а за спинами висели тяжелые ранцы, пока винтовки были наготове. Теперь же люди начали сдавать, изнурительная неделя тренировок выжала из них все соки. Баки сидел вместе с ними, совершенно опустошенный. Солдаты понуро ссутулились перед своими койками, на лбах блестел пот. — Сержант Барнс? — Раздался голос. Баки оторвался от своего письма и встретился взглядом с рядовым, которого знал плохо, тот обычно помалкивал. — В чем дело? — Спросил он. — Разрешите обратиться, сэр? Баки потребовалась секунда, чтобы осознать, бойцы называют его «сэр». — Разрешаю. Молодой человек присел прямо перед Баки. — На базе девять разных рот, сэр. Почему только нас заставляют каждую ночь маршировать по двенадцать миль в кромешной тьме? — А ты сам как думаешь, рядовой? — Вопросом на вопрос ответил Баки. У него пересохло во рту, он до смерти хотел пить. Вытащив флягу, он сделал жадный глоток. — Командир нас ненавидит, сэр. Баки не мог не согласиться с разговорившимся рядовым. Робертсон был чертовски суров к роте, хотя Баки понимал: тот просто хочет вылепить из них самых стойких бойцов. Капитан мог быть последним подонком и даже посредственным тактиком, но оставалась надежда, что свою работу, подготовить людей к войне морально и физически, он выполнит. Что же касается увольнительных на выходные… Баки сомневался, что немцы вообще знают, что это такое. И все же, как бы он ни сочувствовал своим людям, он понимал, что подрывать авторитет Робертсона нельзя. — Капитан никого не ненавидит, рядовой, — ровным голосом отозвался Баки. — Кроме тебя, пожалуй. По казарме прокатился смех. — Благодарю, сэр, — с сарказмом ответил рядовой, улыбаясь вопреки гудящим ногам и жгучей жажде после марша. — В полевых условиях нам, возможно, придется маршировать гораздо дольше. Без отдыха, без уютных казарм, куда можно вернуться. И, скорее всего, без воды, отсюда и этот запрет брать с собой фляги, — объяснил Баки. — Кэп нам помогает. — На передовой кранов с водой не густо, верно? — Подал голос Дуган, растянувшись на нижней полке и невидящим взором уставившись в сетку над головой. — БАРНС! — Внезапно прогрохотал знакомый голос. Баки вскочил как ошпаренный и вытянулся во фрунт, едва в казарму вошел Робертсон. — Слушаю, сэр! — Отчеканил Баки, следя за тем, как капитан приближается к нему. — Барнс, у меня к вам серьезный разговор. Сегодня вы вернулись с марша на пятнадцать минут позже срока. Вы меня позорите, — прошипел Робертсон, сверля Баки взглядом. Он придвинулся вплотную, едва не касаясь его носа своим. Баки глубоко вздохнул. Он всего лишь сержант, муштровать этих людей в учебке, это обязанность Робертсона. И если тот предпочитает просиживать штаны за столом, то нечего ждать от подчиненных безупречного следования его перфекционистским замашкам. Баки понимал, что когда-нибудь командование людьми ляжет на его плечи, но сейчас речь шла о тренировочном обходе периметра, а не о марш-броске по вражеской территории в разгар зимы. — Виноват, сэр. Оправданий нет, сэр, — ответил Баки, принимая вину на себя, он знал, что в долгосрочной перспективе это избавит его от лишних хлопот. — Верно, их нет. Под моим началом эта рота должна стать первой и лучшей из всех. — Так точно, сэр, — ответил Баки, кивнув старшему по званию. Робертсон развернулся к остальным солдатам, которые молча наблюдали за этой сценой. — На что уставились? — Рявкнул он. Все тут же разбежались, поспешно занявшись какими-то мелкими делами. — Вы ведь искупите свою оплошность сегодня же, сержант? В противном случае я с радостью лишу вас и лычек, и прибавки к жалованью. — Так точно, сэр. Я готов загладить вину, сэр, — отозвался Баки, словно заведенный автомат. — Славненько. Ну что, сержант, пройдемся по вещам ваших подчиненных? Поищем нарушения дисциплины, — приказал Робертсон, бросив на Баки вызывающий взгляд. Баки вскинул глаза на капитана, нахмурившись. — Какие именно нарушения, сэр? — Недоуменно спросил он, и в его голосе прозвучала неосознанная нотка упрека. — Любые. А если не найдете вы, их найду я, — прошипел Робертсон. Капитан замер и, словно ястреб, принялся наблюдать за Баки. Следующие два часа сержант, повинуясь приказу, заставлял солдат опустошать прикроватные тумбы и предъявлять содержимое вещмешков. Бойцы подчинялись беспрекословно, никто не винил Баки в этой утомительной проверке. Всё это время Робертсон стоял над душой, сверлил их взглядом и тыкал пальцем в каждую мелочь, которую Баки намеренно или случайно упускал. В глубине души Баки молил Бога, чтобы обыск не дал результатов, но его ждало разочарование. Он нашел два нарушения, и это было на два больше, чем ему хотелось бы. Представления Робертсона о том, что считать проступком, разительно отличались от его собственных, и Баки не удивился бы, если бы повторный досмотр выявил еще ворох грехов. Закончив, Баки выпрямился и повернулся к командиру. — Сэр? — И это всё? Только два? — С недоверием переспросил Робертсон. — Сомневаюсь. Эти люди явно не горят желанием соблюдать устав. Я заметил куда больше. — Сэр, я обнаружил… Робертсон бесцеремонно перебил сержанта, отмахнувшись от него. — Вы слишком мягкотелы со своими людьми. Позвольте мне. — Слушаю, сэр, — ответил Баки, отдавая честь и плотно сжимая губы. Солдаты продолжали наблюдать за происходящим, хотя многие уже успели улизнуть из казармы в душевые перед отбоем. Баки молча отступил, пока Робертсон вихрем проносился по помещению. Он замер у своей койки, неподвижный как изваяние, пока капитан вырывал ящики из тумбочек и вываливал их содержимое прямо на матрасы, лихорадочно роясь в чужих пожитках. — Порнография. Контрабанда, — выплюнул он, торжественно подняв затрепанный журнал с фривольным снимком девицы на обложке. Это было одно из тех нарушений, что Баки уже зафиксировал, и сержант подтвердил это коротким кивком. Из ящика рядового Кроули капитан выудил красно-черный галстук. — Неуставная одежда. Контрабанда. Баки лишь едва заметно повел бровью. Он видел этот галстук, но не придал значения. Пока Кроули его не носит, Баки не видел в этом никакой проблемы. Обыскав каждую тумбочку и каждый сундук в казарме и выгребая всё, что не вписывалось в его личный кодекс правил, Робертсон наконец вернулся к Баки. — Я могу вами восхищаться, сержант Барнс, — произнес он. — Вы исполнили приказ, несмотря на риск испортить отношения с людьми. Из вас выйдет хороший лидер. Бойцы отзываются о вас исключительно по-доброму, и мне это по душе. Командир, который понятен солдатам. Вашему авторитету пойдет на пользу то уважение, которое вы, без сомнения, завоевываете без особого труда. — Благодарю вас, сэр, — с признательностью ответил Баки, не ожидая столь лестных слов от капитана Робертсона. — Но не давайте им спуску. Они должны учиться, равно как и вы. — Так точно, сэр, — ответил Баки, сдержанно кивнув. Робертсон кивнул в ответ и шагнул к кровати Баки. Он удивленно вскинул брови, заметив приклеенный к стене рисунок Бекки с бабочкой. Баки слегка покраснел, но промолчал. Робертсон открыл его прикроватный ящик, принявшись изучать содержимое: часы, походный несессер, два потрепанных романа и весьма внушительную стопку писем из дома. — Как же так получается, сержант, что у вас хватает свободного времени на столь обширную переписку? — Осведомился он. — Ночи бывают длинными, капитан. Да и семья по мне скучает. Робертсон взял один из конвертов и вытащил письмо, по бумаге черной тушью бежал элегантный почерк Уинифред. Баки внутренне содрогнулся, пока командир читал послание его матери, хотя суровая складка на лбу Робертсона заметно разгладилась, пока его глаза скользили по строчкам. Он прочел всё, от первой до последней буквы, а затем опустил листок, и в его чертах проступила какая-то отрешенность. — Капитан, разве личные письма считаются контрабандой? — Тихо спросил Баки. — Это зависит от их содержания, — произнес Робертсон, бережно вкладывая письмо обратно в конверт. — Ваше вполне допустимо, Барнс. Ваша мать… она напомнила мне мою собственную. Я не получал вестей от матери уже больше десяти лет. Надеюсь, вы цените ту любовь, которой она вас окружает. Баки лишь беззвучно открывал и закрывал рот, пытаясь подобрать слова, ошеломленный столь внезапной переменой в поведении капитана. — Так точно, сэр. Ценю. Моя мать и вся моя семья, самые замечательные люди, которых мне выпадала честь знать. Робертсон кивнул, возвращая письмо Баки. — Хорошо. И вам пойдет на пользу не забывать об этом, где бы вы ни оказались, — капитан глубоко вздохнул и кивнул на листок в руке Баки. — Я понимаю, что личная переписка служит подспорьем для боевого духа солдат как в учебке, так и на передовой. Я могу быть суров, но я не готов жертвовать успехом этой роты подобным образом. — Так точно, сэр. Благодарю вас, сэр, — ответил Баки, не в силах сдержать улыбку. Робертсон мгновение смотрел на него, и теперь он казался куда более человечным, чем прежде. — Завтра днем обещают грозы. Вместо физподготовки мы проведем для вас и людей лекцию. Считайте это свободным временем. Отдыхайте, — сообщил капитан сержанту, направляясь к выходу. Баки последовал за ним. — Думаю, особенный обед по случаю отдыха стал бы приятным разнообразием для ребят. Согласны? — Совершенно согласен, сэр, — искренне отозвался Баки. Скудная стряпня из столовой уже стояла у него поперек горла, а о сухпайках и думать не хотелось. — Я весьма неравнодушен к спагетти, — доверительно сообщил Робертсон, улыбнувшись Баки так, как не улыбался никогда прежде. — Пожалуй, оставлю соответствующее распоряжение шеф-повару. Баки не знал, что именно капитан вычитал в том письме, но в голове у офицера явно что-то перемкнуло.

***

Позже, когда пришло время обеда, Баки сидел в столовой вместе с Робинсоном и Кроули. Он не стал говорить Кроули о том, что капитан нашел его злополучный галстук, решив подождать и посмотреть, станет ли Робертсон сам отчитывать рядового. Спагетти, выставленные перед ними, выглядели плачевно. Это была обычная тонкая лапша, залитая горой кетчупа и едва припорошенная сыром. На вкус — сущая дрянь, но Баки был чертовски голоден. — Я даже не пойму, что это такое, — с отвращением произнес Кроули, поморщившись после первой же ложки. — Робертсон будет не в восторге. Он говорил, что любит спагетти, но это явно не они, — пробормотал Баки, поспешно заглатывая свою порцию, чтобы не протянуть ноги до ужина. — Будь я итальянцем, я бы счел это личным оскорблением, — вставил Дуган, отодвигая тарелку. — Уж лучше поголодаю. — По крайней мере, у нас есть еда, — буркнул Баки, отправляя в рот очередной кусок и втягивая ускользнувшую макаронину, мазнувшую его по подбородку. — Пф-ф. Я могу придумать занятия и поинтереснее, чем давиться этой жалкой пародией на итальянскую кухню. Прямо сейчас каким-то везунчикам выписали путевку в южную часть Тихого океана, где они будут валяться на тропическом острове с местными девчонками и фламинго, — мечтательно произнес Робинсон. — Ты явно ничего не смыслишь в войне, — усмехнулся Баки. — К тому же фламинго, те еще злобные твари. Сомневаюсь, что ты захотел бы кормить такого гада с рук. Я как-то пытался погладить одного в зоопарке Центрального парка. Они кусаются. — Голые туземки тоже кусаются, если нам повезет, — хохотнул Кроули, доставая из кармана штык-нож. — Оставь своих дикарок себе, Робинсон. Я бы с радостью отправился в Европу. Чик Гитлера по горлу, — он изобразил ножом режущее движение, — и вот уже в мою честь называют национальный праздник, а я живу на жирную пенсию до конца своих дней. — А если нас зашлют в Северную Африку? — Подал голос Джордж Лор, сидевший рядом с Робинсоном и прислушивавшийся к их разговору. — У меня там брат. Пишет, что жара несусветная. — Кто бы мог подумать? — Съязвил Баки. — Заткнись, серж, — буркнул Лор, откидываясь на спинку стула. — Суть в том, что неважно, куда нас забросят. Как только начнется заваруха, доверять можно будет только себе и парню, который стоит рядом с тобой. — Лишь бы он был из сто седьмого, — с усмешкой добавил Робинсон. — Остальные батальоны? Маменькины сынки. Большинство из них не узнают дуло винтовки, даже если оно даст им в зубы. Кроули хмыкнул. — А если тем самым парнем рядом с тобой окажется капитан Робертсон? — Спросил он, стряхивая пепел с сигареты. — Если я окажусь с ним плечом к плечу, то лучше отползу подальше по цепи. Предпочту пристроиться к другому офицеру. Вроде Барнса. Ты мне нравишься, Барнс. Ты кажешься славным малым. Баки вскинул бровь. — Я постарше тебя буду, — вставил он, но его протест проигнорировали. Робинсон пожал плечами. — Старше не значит крепче. — А когда засвистят пули, нам понадобятся те, кто не боится одинаково уверенно держать и винтовку, и бутылку виски, — веско произнес Кроули. — Люди, способные держать строй. — Нам нужны сильные. Те, кто умеет драться, — добавил Лор, и его голос стал тише, почти задумчивым. — Никаких слабаков. Никаких доходяг, которых армия взяла просто до кучи. Эти слова больно задели Баки. В его памяти вспыхнуло лицо Стива — бледное и упрямое. Тот первый день, когда он явился в форме, подбородок вздернут, тело дрожит от веса снаряжения, но взгляд полон гордости. И этот дурацкий шлем, в котором его голова едва не тонула целиком. Баки часто заморгал. — Всё это работает не так, — произнес он резче, чем собирался. — Каждый вносит свой вклад. Мы должны быть единым целым, а не грызться между собой. Имейте хоть каплю уважения. Кроули заерзал на стуле, почувствовав себя неловко. — Виноват, серж, — пробормотал он. — Часть этой войны, — продолжил Баки, теперь уже твердо и уверенно, — это стать братством. Ты обязан уважать того, кто стоит рядом, иначе ничего не выйдет. Мы ведь за тем и отправляемся за океан, чтобы заступиться за маленького человека, за тех, кого втаптывают в грязь, запирают в лагеря, пытают и убивают. И если мы позволим этой же ненависти пустить корни в нашем собственном отряде, то какого черта мы вообще здесь делаем? Его слова повисли в воздухе. Солдаты переглянулись. Никто не проронил ни слова. — Последнее, что нам нужно, это вражда между своими. Или того хуже. Разве не в этом вся проклятая проблема? В том, что люди ненавидят друг друга без всякой на то причины? Робинсон нахмурился. — Ты что же, сержант, нас с Гитлером сравниваешь? — Спросил он, но в его голосе проскользнула тень усмешки. — Нет, — отрезал Баки. — Я говорю о том, что как только вы начинаете делить людей на правильных и неправильных по тому, откуда они родом, как выглядят или кому молятся, вы выполняете работу за врага. Снова воцарилась тишина. На этот раз более напряженная. Лор прищурился, глядя на него. — Что-то вы уж больно рьяно защищаете сынов Авраамовых, сержант Барнс. Может, хотите нам что-то поведать? В вопросе еще не было злобы, скорее вызов, проверка его убеждений на прочность. Кроули резко вскинул голову, и в его глазах промелькнуло озарение. — Он еврей, — произнес он почти шепотом. — Ведь так? Баки обвел взглядом круг лиц. Кто-то был ошарашен, кто-то смотрел скептически, а чьи-то мины и вовсе было не разобрать. — Да, — наконец произнес он совершенно спокойно. — Моя мать — еврейка. А значит, и я тоже. Тишина стала почти осязаемой. — Ну, в каком-то смысле. На самом деле я мало что об этом знаю, но по матери — да. Она бежала из России в Штаты от того самого кошмара, который мы сейчас идем останавливать. А отец — коренной нью-йоркский католик. Так что, полагаю, во мне всего понемножку. Или ничего от обоих. Зависит от того, какой сегодня день недели. — Не шутите? — Пробормотал Лор, потирая затылок. — А что вы думаете обо всем, что там творится? Поэтому вы и решили сражаться? — Нет, меня призвали. Но я всегда чувствовал, что для меня это гораздо более личное дело, чем для остальных. Впрочем, не думаю, что дело только в происхождении. То, что там происходит, настолько запредельное зло, что у меня в голове не укладывается. Против этого должен восстать каждый, и мы восстали. Вот почему почти весь мир сплотился в Союз. Как бы то ни было, я был бы признателен, если бы вы впредь держали свои комментарии при себе. Неважно, какой мы веры, важно лишь то, что мы сражаемся на одной стороне, за благо всего мира. И это совсем не повод для шуток, — отчитал Баки рядовых. Солдаты выглядели ошеломленными. — Простите, сержант Барнс, мы не знали. — Вы не похожи на... — начал было Робинсон, но осекся, слишком поздно поняв, как это звучит. Губы Баки дрогнули в безрадостной усмешке. — Что? Не похож на кого? На слабого? На труса? На плохого солдата? Никто не ответил. — Я заслужу свои нашивки точно так же, как и вы, — произнес он, и голос его зазвучал как сталь. — И я приму пулю за любого из вас, так же как, надеюсь, и вы за меня. Но если вы думаете, что ценность человека определяется его верой или родословной, то вы ошиблись чертовой войной. Кроули отвел взгляд. — Я не это имел в виду... Баки встал. Скудный свет, пробивавшийся в столовую в этот пасмурный день, рисовал на его лице резкие, золотистые тени. — Нам всем страшно. Мы все злы. Но не вымещайте это на людях, которые и так прошли через ад. Некоторые из нас начали эту войну задолго до того, как надели форму. Солдаты молча наблюдали, как Баки отодвигает стул, и скрежет ножек по линолеуму кажется в тишине оглушительным. — Послушайте, это не та информация, которую стоит афишировать, и на то есть свои причины. Извиняться не нужно. Но я рассчитываю, что этот разговор останется между нами четверыми, — он посмотрел на притихших, виноватых бойцов. — Я понимаю, что подтрунивание и подначки это ваш способ справиться с происходящим, и я не требую, чтобы вы замолчали. Уж как-нибудь я переживу пару подколов в свой адрес, если это поможет вам и дальше выкладываться на полную. Просто я не хочу слышать ни слова про деньги или про мой нос. Солдаты рассмеялись, и в столовую вернулась прежняя непринужденность. — Так точно, сэр. Само собой. Он отошел, сдал поднос и отправился обходить периметр, наедине со своими мыслями. Он снова вспомнил о Стиве, маленьком, задиристом Стиве, который никогда не пасовал перед дракой, особенно если нужно было заступиться за другого. Баки обещал защищать его и, возможно, всё еще мог это делать, просто иначе. Например, живя так, как подобает человеку, каким Стив его считает. Баки больше не возвращался к этому разговору, но позже заметил, что солдаты смотрят на своего сержанта с небывалым уважением, а в их взглядах появился покровительственный блеск, которого прежде не бывало. Впрочем, комментировать это он не стал.