Глава: 21

Бруклин, Нью-Йорк 25 мая 1943 года Баки сидел на пожарной лестнице, уперев локти в колени. В его пальцах крошился сухой лист. Он мертв, и, судя по всему, уже давно, застрял в железной решетке, словно забыв, как нужно падать. Баки вертел его так и этак, позволяя ему рассыпаться на мелкие чешуйки. Солнце опускалось за крыши Бруклина, заливая всё вокруг тем мягким оранжевым светом, от которого даже кирпичные стены кажутся теплыми. Но он этого тепла не чувствовал. В последнее время он ходил с тяжелым осадком в животе, будто в предчувствии чего-то неизбежного. Повестка кажется совсем близкой. Слишком близкой. Все его знакомые свои уже получили. Это лишь вопрос времени. Курс молодого бойца казался чистилищем — тягучим, скверным, но всё же далеким от передовой. Теперь всё иначе. Следующий шаг — война. Она стала приходить к нему во снах, хотя даже в самых жутких кошмарах она не выглядела достаточно страшной. Недостаточно громкой. Недостаточно холодной. И уж точно не такой одинокой, какой, по его подозрениям, она окажется на самом деле. Отец часто травил байки о Великой войне, но всё больше о братстве и отваге. Грязные, уродливые подробности были вычищены до блеска. Но в последнее время Баки сам заполняет эти пробелы, воображая то, о чем предпочли умолчать. То, что осталось гнить в грязи. Рядом шевельнулся Стив, и пожарная лестница жалобно скрипнула под его весом. Баки слегка вздрогнул, он почти забыл о присутствии друга. В последнее время с ним такое часто. Он уходит в себя так глубоко, что теряет связь с реальностью. — О чем задумался? — Спросил Стив, не отрываясь от своего блокнота. Он набрасывал карандашный эскиз соседской кошки, той самой, что вечно балансирует на перилах напротив с таким видом, будто ей принадлежит весь квартал. Кошка небрежно помахивала хвостом на ветру, невозмутимая и недосягаемая. — О войне, — ответил Баки. — Переживаешь? — Можно и так сказать. Наступила пауза, нарушаемая лишь шуршанием грифеля по бумаге. — А сержанты воюют так же часто, как рядовые? — Спросил Стив. Его голос теперь звучал чисто, без гнусавости, напоминавшей о переломе, а белая повязка, которую он носил неделями, давно исчезла. — Да. Ведут подразделение за собой, если рядом нет никого постарше по званию. Стив задумчиво хмыкнул. — Значит, под твоим началом будет целое отделение. Это… впечатляет, в каком-то смысле. Баки пожал плечами. — Наверное. Меня отобрали для какой-то спецпрограммы по стрельбе. Я не стал отказываться, там платят больше. Значит, смогу больше отсылать домой. Он докрошил остатки листа в ладони и позволил крошкам разлететься по ветру. Долго и молча он провожал их взглядом, прежде чем позвать, — Стив? — Да? — Могу я попросить тебя об одолжении? Стив отложил блокнот на колени, вскинув брови. — Конечно. О чем угодно. — Это серьезно. Я готов хоть на колени встать и умолять, если потребуется. Стив нахмурился. — Что случилось, Бак? Баки ответил не сразу. Он нерешительно покосился на друга. — Я хочу знать, что с Изабель всё будет в порядке. Не просто в плане денег, а по-настоящему в порядке. Пока она была с Дэнни, я думал, о ней позаботятся. У его семьи есть средства. И я надеялся, ну, вдруг он любит её достаточно сильно, чтобы быть её достойным. Но нет. Никогда не любил. Без него ей лучше. Он замолчал и сглотнул. Кошка на той стороне улицы потянулась и свернулась клубком. — Ты любишь её правильно, — тихо произнес Баки. — Тебе не всё равно. Я же вижу. Неважно, сколько я буду присылать домой, это не заменит моего присутствия. Ей нужен будет кто-то рядом. И я хочу, чтобы этим человеком был ты. Стив моргнул. Он приоткрыл рот, словно собираясь возразить, но не проронил ни звука. Его лицо смягчилось, а во взгляде поселилось что-то теплое и невыразимо печальное. — Баки, — мягко проговорил он, — прекрати так говорить. Если будешь и дальше воображать худшее, то начнешь сам шагать ему навстречу. — Я реалист, — пробормотал Баки. — Есть шанс, что я не вернусь. И немаленький. Я просто… хочу уехать со спокойным сердцем, зная, что у неё кто-то есть. Кто-то надежный. Голос его слегка дрогнул. Он не позволил слезам скатиться по щекам, но глаза подозрительно заблестели. Стив выдохнул и на мгновение отвел взгляд. — Это твой способ заставить меня остаться в тылу? Баки устало усмехнулся. — Не будь занозой. Я тоже не хочу, чтобы ты пострадал, но дело тут совсем в другом. Стив медленно кивнул. — Ты же знаешь, я присмотрю за ней. Будет ли она мне просто другом, семьей или кем-то большим… Я уже в деле, Бак. Давно в деле. Плечи Баки опустились, напряжение ушло, точно воздух из проколотого шара. Он улыбнулся, мягко, с благодарностью, и крепко сжал плечо Стива. — Я знал, что ты так скажешь, — произнес он. — Просто хотел услышать это от тебя.

***

Через несколько дней Уинифред заглянула на чашку кофе. Был полдень. Стив ушел на занятия по живописи, а Баки вот-вот должен был закончить смену в доках. В квартире пахло свежим хлебом и средством для мытья посуды. Мать и дочь смеялись на кухне, нарезая сэндвичи и прихлебывая кофе, а их разговор неспешно блуждал по закоулкам обычных соседских сплетен. Уннифред ввела Изабель в курс дела относительно школьных успехов Робби и Бекки, а затем извлекла из сумки сложенный листок бумаги. — Бекка нарисовала это на уроке рисования, — сказала она, разворачивая яркий набросок, на котором были запечатлены все дети семейства Барнс. Изабель просияла. — У неё отлично получается. — Она берет дополнительные уроки. Даже Стива донимает вопросами о рисовании при каждой встрече. А он и не против. — Еще бы он был против, — Изабель осторожно разгладила складки на бумаге и приколола рисунок к дверце кухонного шкафа. — Теперь я буду видеть его каждый раз, когда полезу за тарелкой. Допив чай, Изабель принялась собирать чашки и блюдца, перенося их к раковине, где всё еще дожидалась своего часа немытая посуда после завтрака парней. Уинифред присоединилась к ней, молча взяв кухонное полотенце. Они убирались в уютной тишине, нарушаемой лишь плеском воды да негромким перестуком тарелок. Спустя пару минут Уинифред прервала молчание. — Есть кое-что, о чем я хотела с тобой поговорить, — осторожно начала она. Изабель улыбнулась. — Так ты пришла не просто поболтать? У тебя всегда есть веская причина, мама. Уинифред помедлила, затем вытерла столешницу и произнесла, — давай пройдем в твою комнату. Недоумевая, Изабель последовала за ней. Они присели на кровать бок о бок, воздух в комнате внезапно стал тяжелым. — Я не собиралась ничего говорить, — начала Уинифред. — Я знаю, что ты уже взрослая. Но я долго размышляла об этом, и боюсь, что это может повлиять на твою жизнь. — Что я такого сделала? — Нахмурилась Изабель. — Дело в мальчике Роджерсе. Не уверена, что одобряю то, что он живет здесь. Улыбка Изабель угасла. — С каких это пор он стал «мальчиком Роджерсом», а не просто Стивом? Ей следовало это предвидеть. Когда Стив переезжал, они всё объяснили родителям. Что это вопрос взаимной поддержки и финансовой стабильности, и ничего больше. Уинифред тогда колебалась, но в итоге приняла это, она любила Стива как родного сына. Однако теперь Изабель видела, невидимая черта существовала всегда, и, по мнению матери, они её переступили. — Это неподобающе, — мягко произнесла Уинифред. — Ты сама сказала, что всё в порядке, когда мы впервые тебе об этом сообщили, — ответила Изабель. — Если ты так не считала, нужно было сказать сразу. Теперь уже поздно. К тому же у него своя комнатка. Я почти не вижу его, кроме как за едой. Всё почти так же, как было раньше. — Я помню ваши объяснения. И я знаю, что Баки тоже там, что успокаивало нас с отцом. Но мы думали, ты съезжаешь с Баки, только с Баки. — Сначала так и было. — Значит, вы не планировали переезд Стива с самого начала? Изабель замялась. На самом деле, план был именно таким. — Стиву нужна была поддержка. Его мать умерла. Он нам как семья. Мы с Баки всегда знали, что такой вариант возможен. Уинифред вздохнула. — Я знаю, что Стив достойный человек. И я не сомневаюсь в ваших намерениях. Но ты должна понимать, как это выглядит со стороны. Жить под одной крышей с двумя мужчинами, пусть один из них и твой брат… это не делает тебя завидной невестой в глазах кавалеров. Не все смотрят на вещи так же, как ты. Горло Изабель сдавил спазм. — Так вот почему Дэниел ушел, верно? — Ты так и не сказала мне причину вашего разрыва. Но да, я полагала, что это сыграло свою роль. — Я не приз, мама. Я человек. И сейчас меня совершенно не интересуют свидания. — Тебе двадцать два. Ты не замужем. И после школы ты ни с кем не встречалась, если не считать Дэниела. — И что ты хочешь, чтобы я сделала? — Голос Изабель стал резким. — Ходила на свидания со всеми подряд, как какая-то… сомнительная девица, пока не наткнусь на кого-то приличного? Вот это уж точно верный способ сгубить репутацию. — Изабель! — Ахнула Уинифред. — Я совсем не это имела в виду, и ты прекрасно это знаешь. Я просто хочу, чтобы ты остепенилась. Как ты собираешься пробиваться в жизни без мужчины, который бы тебя обеспечивал? Эти слова задели за живое. — Я не выйду замуж за того, кого не люблю. И я уже пробиваюсь. У меня есть работа. Я сама за себя плачу. Мне не нужен мужчина для содержания. — Тогда почему Баки присылает деньги с фронта? Глаза Изабель вспыхнули. — Я никогда его об этом не просила. Он сам настоял. Я отказывалась, но он и слушать не желал. Это его деньги, не мои. И не смей даже намекать на то, что я его обираю. — Прости, — пробормотала Уинифред, теперь уже с сожалением. — Это было несправедливо. Просто… я не понимаю, почему ты отказала мальчику Уильямсу. — Потому что он мне не подходил. Всё просто. — Он из состоятельной семьи, — тихо произнесла Уинифред, но подтекст ударил наотмашь. Изабель вскочила, её раздражение выплеснулось через край. Она принялась мерить комнату шагами, пытаясь успокоиться. — И что с того? Ты хочешь сказать, что вышла за папу из-за денег? — Конечно нет. — Ну так и я не собираюсь выходить по расчету. Я хочу любви, мама. Настоящей любви. Душевного богатства, а не только материального. Уинифред устало и тоскливо вздохнула. — Это звучит как одна из сказок Бекки. — Но это не сказка. Ты и папа, вы сами показали мне, как выглядит любовь. Если ты хотела, чтобы я вышла замуж ради денег, тебе не стоило позволять мне расти, видя, как вы двое смотрите друг на друга. — Дорогая моя, ты живешь в мире фантазий. Реальная жизнь устроена иначе. Нельзя построить будущее на одних мечтах. — Я знаю, что мир жесток. Я вижу это каждый день. Но я не откажусь от того, что могу контролировать. И то, кого мне любить, в этом числе. Я не стану размениваться по мелочам только ради того, чтобы облегчить себе жизнь. Уинифред вздохнула, в её уставших глазах промелькнула тень грусти. — Я также вижу, как ты цепляешься за надежду, которой, возможно, не суждено расцвести. И именно это меня пугает. Что ты так и будешь ждать того, что никогда не случится. — Я не жду, — солгала Изабель. Уинифред иронично вскинула бровь. — Неужели? Изабель отстранилась, защитным жестом обхватив себя руками. Она ничего не ответила, но тишина была красноречивее любых слов. — Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, — добавила мать. — По-настоящему счастлива. С тем, кто видит тебя такую, какая ты есть. Кто выберет тебя, искренне и полностью. А не с тем, кто опирается на тебя, как на костыль, просто потому, что ты всегда рядом. — Всё совсем не так! — Огрызнулась Изабель, но слова прозвучали тише и слабее, чем ей хотелось бы. — Я не тащу Стива на себе. Мы поддерживаем друг друга. Уинифред кивнула, внимательно наблюдая за дочерью. — Тогда убедись, что это правда. Не потеряй себя, пытаясь стать для кого-то целым миром. Изабель медленно выдохнула, гнев испарился, оставив после себя лишь глухую, костную усталость. — Я не пытаюсь быть для него всем, — произнесла она. — Я просто… хочу быть для него хоть кем-то. Уинифред долго всматривалась в её лицо, и что-то в её взгляде смягчилось. — Я знаю, чего ты хочешь, — тихо проговорила она. — Кажется, я заметила это еще раньше тебя. То, как ты смотришь на Стива… и как он смотрит на тебя. Но из этого ничего не выйдет, милая. Это лишь грезы. Он постоянно болеет. У него почти нет работы. Он не сможет тебя обеспечить. Изабель замерла. Сердце отозвалось тихой, острой болью. Даже если бы между ними что-то было, если бы он действительно её любил, она бы никогда не заставила его нести это бремя в одиночку. Она была готова поддерживать его и в болезни, и в здравии. Работать плечом к плечу. Проводить с ним каждую минуту в больничных палатах, смеяться над каждой его шуткой, беречь каждый поцелуй и никогда не принимать его как должное. Но Стив не смотрел на неё так. Он постоянно говорит о том, что еще встретит ту самую девушку. И если бы он верил, что она уже рядом, он бы так не выражался. Изабель знает, что это безнадежно. Любить его — одно. Быть любимой в ответ — совсем другое. В груди у нее вспыхнул гнев. — Стив может быть болезненным, и люди могут считать его заурядным, но в нем есть нечто такое, что я не могу объяснить, — произнесла она дрожащим голосом. — Однажды он изменит этот мир. И если ты этого не видишь, то это твоя потеря. Уинифред моргнула. — Что?.. — Между нами ничего нет, — перебила её Изабель. — Да, он мне дорог. Но он никогда не ответит взаимностью. Я для него просто друг. Может, член семьи. В лучшем случае — сестра, которой у него никогда не было. Я… Она замолчала, правда оказалась слишком тяжелой, чтобы произнести её вслух. — …Я могу сколько угодно дорожить Стивом, но он никогда не ответит на мои чувства. Он всё время твердит, что хочет встретить «ту самую». Он бы не говорил так, если бы верил, что она стоит прямо перед ним. Голос её сорвался. Изабель опустила взгляд, уставившись на потертые доски пола под ногами, и часто замигала. Она не хотела плакать, не здесь и не сейчас, только не перед матерью. Но ком в горле никак не желал исчезать. Уинифред протянула руку и мягко накрыла ладонь Изабель своей. — Девочка моя, — тихо проговорила она. — Ты думаешь, я не вижу, какую боль ты носишь в себе? Думаешь, я забыла, каково это, любить кого-то и не знать, есть ли у тебя надежда? Изабель вскинула взгляд, удивленная теплотой в голосе матери, которая так редко проявлялась в подобные моменты. — Я знаю, что была резка, — продолжала Уинифред, — но это не потому, что мне безразличен Стив. Напротив. Он часть нашей семьи, и стал ею гораздо раньше, чем многие могут понять. — Я знаю, — прошептала Изабель. — И я должна об этом помнить. Дело ведь не только во мне и в нем, дело во всех нас. Ты и папа, я и Баки… мы единственная семья, которая осталась у Стива. Установилась тишина. Уинифред поправила свою и без того безупречную прическу, праздный жест, выдававший её неловкость. Хрупкое взаимопонимание, достигнутое мгновения назад, снова дало трещину под гнетом всего недосказанного. Изабель наблюдала за ней, чувствуя, как момент ускользает, и думает, что это чертовски досадно. — Я ясно выразилась? — Спросила она наконец, теперь уже тише. — Мы можем просто закрыть тему? Уинифред едва заметно кивнула. Изабель кивнула в ответ. Один раз. Задержавшись лишь на секунду, она пересекла комнату, толкнула окно и выбралась на пожарную лестницу. Подтянув колени к груди и уткнувшись в них подбородком, она уставилась на улицу внизу стеклянным взглядом. Солнце почти скрылось, нырнув за здания и окутав город дымчато-янтарной дымкой. За спиной скрипнула дверь спальни. С кухни донеслись приглушенные голоса — Уинифред и Баки. Она не знала, когда он вернулся домой и как много успел услышать. В животе всё неприятно сжалось. Она спрятала лицо в ладонях. Прошло двадцать минут. Вечерний воздух становился всё холоднее. Окно снова скрипнуло. Баки выбрался наружу, посвежевший после душа, с еще влажными волосами. Он ничего не сказал. Просто накинул одну из своих курток на её поникшие плечи и устроился рядом. Изабель не шевелилась, поглубже зарывшись лицом в темно-синие складки пальто. — Как много ты слышал? Баки выдохнул. — Почти всё, — виновато признался он. — Я честно пытался не слушать, но… вы с мамой не то чтобы шептались. Прости. — Всё нормально, — сиплым голосом отозвалась Изабель. Она наконец подняла голову. Глаза были сухими, но на щеках всё еще виднелись пятна глубокого, упрямого румянца. — Она что-нибудь говорила тебе? Обо мне? Баки замялся. — Сказала, чтобы я не позволял тебе совершать… эмоциональных поступков. Изабель выдохнула, в этом звуке послышалось нечто похожее на смешок. — В её духе. Они снова погрузились в молчание. Изабель прижала ладонь ко лбу, закрывая глаза. — Ты ведь на самом деле не веришь в то, что наговорила там, на кухне, — тихо произнес Баки. — Насчет того, что Стив видит в тебе только друга. — Я не знаю, — призналась она едва слышным шепотом. — Он никогда не говорит обо мне как о… как о ком-то, кого он мог бы выбрать. Он вечно твердит, что еще встретит ту самую единственную. Если бы это была я, он бы уже это понял. Я же здесь, прямо перед ним. Баки ответил не сразу. Он просто обнял её за плечи, мягко притягивая к себе. Она так и сидела, сжавшись в комочек под его курткой. — Мы с тобой, — сказал он наконец, — теперь единственная семья Стива. И наш долг, быть рядом с ним. — Я знаю… — Как бы он на тебя ни смотрел, Белль, он тебя любит. — Я знаю, — повторила она так тихо, что Баки едва расслышал её слова.