Глава: 34

Лондон, Великобритания 30 ноября 1943 года Музыка звучит тише, чем помнилось Стиву, а воздух пропитан ароматами былого блеска — табачным дымом, джином и чем-то неуловимо старым, подернутым налетом времени. Свет приглушен, кабинки полупусты, а мир за окнами укрыт тем декабрьским снегом, что заставляет замолкнуть даже самые шумные города. В одной руке у Баки зажата кружка пива, а в глазах поблескивает знакомый огонек. Такой взгляд означает, что он уже опрокинул пару порций и больше не намерен делать вид, будто ничего не замечает. — Ты сам об этом заговоришь, или мне придется выбивать из тебя признание, паршивец? — Бросил Баки, кивнув на нетронутый бокал Стива. Стив оторвался от созерцания конденсата, на котором увлеченно выводил круги. — Ты о чем? Баки фыркнул. — Не прикидывайся идиотом. У тебя такой вид бывает только тогда, когда ты думаешь об одном, — он подался вперед. — Или, вернее сказать, об одном человеке. Стив издал стон, потирая лицо рукой. — Бак… — Ну так что, ты её уже поцеловал или вы всё так же будете топтаться вокруг да около своих чувств? — В лоб спросил Баки. — Баки… — Стив густо покраснел. Баки лишь выжидающе вскинул брови. — Нет… — признался Стив, и его голос затих, он снова уставился на ободок своего бокала. Баки театрально застонал, провел ладонью по лицу и едва не сполз под барную стойку. — Боже мой. Стив, ты это серьезно? Стив недоуменно покосился на него. — Что? — Ты хочешь сказать, что… после трех лет взаимных вздохов, когда вы проводите вместе каждую свободную минуту, ты до сих пор не в курсе? Столько времени вдвоем в турне, и ты даже не осмелился украсть поцелуй? Стив беспомощно пожал плечами, хотя на его губах заиграла робкая усмешка. — Она… она дорога мне. Я не хотел всё испортить. — Роджерс, ты штурмовал базу Гидры с крышкой от мусорного бака, но именно это тебя пугает? Стив беспомощно пожал плечами, хотя на его губах заиграла робкая усмешка. — Всё не так просто. А что, если она не чувствует того же… — О боже, — снова пробормотал Баки, обрывая Стива на полуслове и проводя ладонью по лицу с таким видом, будто испытывал физическую боль. — Ты и вправду не понимаешь, да? После стольких-то лет? Стив нахмурился и выпрямился. — Не понимаю чего? — Того, что ты ей нравишься, идиот ты набитый! — Баки яростно жестикулировал кружкой пива. — Она влюблена в тебя с тех самых пор, как ей исполнилось семнадцать и ты повел её на выпускной, — отчеканил он с каменным лицом. — Она поехала за тобой через всю страну. Через океан. Она смотрит на тебя так, будто ты, черт возьми, самолично зажег луну на небе. А ты всё это время был слишком благородным, недогадливым и неуверенным в себе, чтобы хоть что-то заметить. Стив ошеломленно моргнул. — Я… я ей нравлюсь? Казалось, Баки сейчас самовоспламенится. — Господи Иисусе! — Простонал он. — Да, Стив! Ты любишь её. Она любит тебя. Вы оба разыгрываете эти полные тоски взгляды через всю комнату, будто вы в каком-то гребаном черно-белом кино. Но ни один из вас и слова не скажет, потому что вы оба до смерти боитесь испортить свою драгоценную дружбу. Вы решили, что изнывать от неразделенной страсти в мучительном молчании почему-то лучше, чем быть счастливыми. А ведь вы могли бы стать чем-то гораздо большим. Стив насупился, чувствуя потребность оправдаться. — Я просто… я не хотел рисковать тем, что у нас есть. И я не был уверен, что она чувствует то же самое. — Ну так и она не была уверена в твоих чувствах! Вот почему в последнее время она стала отдаляться. Она думает, что ты не видишь в ней женщину. Ты рассуждаешь при ней о поисках той самой единственной, будто она уже не стоит прямо перед тобой! Стив замолчал, и в его глазах промелькнуло запоздалое осознание. — И вот он я, — продолжал Баки, указывая на себя, — годами застрявший в роли психолога для двух эмоционально закрытых людей, которые явно созданы друг для друга, но наотрез отказываются признать это вслух. Клянусь богом, если я еще хоть раз услышу: Тебе не кажется, что она в последнее время ко мне холодна? или Как думаешь, Стив не начал отдаляться?, я просто заору. С меня хватит, я сыт по горло тем, что торчу посреди вашего взаимного томления, как какое-то трагическое пятое колесо в телеге. Стив невольно рассмеялся, но в его взгляде промелькнуло что-то мягкое. Что-то похожее на надежду. — Я ей и вправду нравлюсь? Баки закатил глаза, но не смог сдержать улыбки. — Да, придурок. И вправду. Послушай… — Баки подался чуть вперед, и его тон стал серьезнее. — Ты постоянно твердишь, что хочешь чего-то настоящего, и ищешь это уже бог знает сколько времени. Она — настоящая. И она прямо здесь, Стив. Всегда была рядом. Кончай валять дурака. Не жди, пока станет слишком поздно. Просто скажи ей уже всё, как должен был сделать еще три года назад. Стив кивнул. Он резко поднялся и одним махом осушил остатки напитка. Поставив пустой стакан на стойку, он расправил плечи с таким решительным видом, будто отправлялся в бой. — Ты куда это? — Насмешливо крикнул ему вслед Баки. Стив одарил его шальной улыбкой. — Пойду перестану быть идиотом, пока ты и вправду не начал на меня орать. Баки салютовал ему бутылкой. — Давно пора, черт возьми.

***

Он находит её без труда. Как и всегда. Её нет среди остальных в столовой, нет и в залах для совещаний, где она могла бы корпеть над донесениями разведки. Она у себя — технически, в их общей с Пегги комнате, которая чаще кажется её собственной, ведь Пегги вечно пропадает на работе. Изабель свернулась калачиком под сползающим одеялом и читает при мягком свете настольной лампы. Ноги подобраны под себя, одна из пяток на носках чуть съехала. Волосы рассыпались по плечу, ловя свет, точно чернила в прозрачной воде. В этом зрелище есть что-то настолько пронзительно знакомое, что у Стива почти перехватывает дыхание. Это напоминает ему о другом времени, о другой жизни, о том, как она всегда умела превращать любое пространство в уютный дом. Услышав стук, она поднимает голову и часто моргает. Выражение её лица меняется в то же мгновение, как она видит его. От удивления к чему-то более мягкому, обеспокоенному. — Стив? — Привет, — его голос звучит немного хрипло. Он неловко замирает в дверном проеме. — Ты занята? Она закладывает страницу и закрывает книгу, уже читая его самого лучше, чем он сам себя. — Не особо. — Прогуляемся? — Спрашивает он, и сам не понимает, почему это звучит скорее как мольба, чем как приглашение. Она вскидывает бровь. — Стив, на улице мороз, — она косится на окно, где на мостовую методично падает снег. — Знаю, — отзывается он с улыбкой, которая не совсем затрагивает глаза. — Но мне-то тепло, помнишь? Изабель вздыхает, но уже тянется за пальто. — Тебе повезло, что ты мне нравишься. Он ничего не отвечает на это, пока что. Спустившись, он придерживает ей дверь. Порыв ветра врывается внутрь, словно затаив обиду, обжигая холодом. Изабель слегка вздрагивает, но безропотно следует за ним. Снаружи мир затих, укрытый мягким белым саваном. Снег кружится в медленных спиралях, густо и чинно, будто вся земля затаила дыхание. Ночь окутывает их бархатным безмолвием. Каждый шаг хрустит под подошвами сапог, этот звук приглушен той особенной тишиной, которую приносит только зима. Они какое-то время идут в молчании мимо закрытых кафе и темных окон, к самой окраине городка. Свет из редких окон отбрасывает на снег тусклые золотистые прямоугольники, но с каждым шагом их становится всё меньше. Они то и дело соприкасаются плечами и никто не отстраняется. Напротив, они будто тянутся друг к другу, словно магниты, которые слишком стесняются признать свое притяжение. Тишину нарушает Изабель. — У тебя снова этот взгляд. Стив косится на неё. — Какой еще взгляд? — Тот самый, который появляется, когда ты собираешься совершить какую-нибудь глупость. Или подвиг. Обычно и то, и другое сразу. Он выдыхает, скорее облачко пара, чем смешок. — Ты слишком хорошо меня знаешь. — До пугающего хорошо, — поддразнивает она, но после недолгой паузы её голос смягчается. — Мы можем кое о чем поговорить? Он замедляет шаг, а затем и вовсе останавливается под мягким ореолом уличного фонаря, припорошенного инеем. Свет окутывает их сиянием, выхватывая снежинки, запутавшиеся в волосах Изабель. Она тоже замирает, поднимая на него глаза. — Конечно, — отвечает он, и его дыхание туманом повисает между ними. Она отводит взгляд, словно ища подсказку на заснеженной земле. — Ну… это слово начинается на «м», а заканчивается на «ы». Стив хмурится. — Ты хочешь поговорить о… метеорологии? — А затем ухмыляется. — Шучу. Она коротко и удивленно смеется, легонько хлопая его по руке. — Боже, я на секунду подумала, что эти звезды и полоски окончательно захватили твой мозг. Наконец он улыбается, по-настоящему, той редкой улыбкой, от которой в уголках глаз собираются морщинки, а всё остальное отходит на второй план. — Да, Белль… Я тоже думаю, что нам пора поговорить о нас. У неё перехватывает дыхание. Она всматривается в его лицо, словно не веря, что он это серьезно, будто какая-то её часть всё еще ждала, что он отступит. Изабель отворачивается, теряя решимость, и, подхватив его под локоть, снова тянет за собой по тропинке, сердце в её груди затянулось тугим узлом. — О чем ты думаешь? — Запинаясь, спрашивает она. Её голос едва громче шепота. Стив продолжает идти, неловко переминаясь с ноги на ногу, внезапно на него накатила застенчивость. — Да, э-э… — Он тихо рассмеялся и потер затылок, нервное напряжение исходило от него волнами. Изабель снова коснулась его предплечья, успокаивая. Её рука казалась теплее прежнего. — Я днями репетировал то, что собирался сказать, даже заставил Баки выслушать всё это у нас в комнате, к его большому неудовольствию, а теперь и слова вспомнить не могу. Они дошли до края парка, где заканчивался тротуар и тянулось нетронутое снежное полотно, похожее на чистый холст. Уличные фонари здесь редели, уступая место серебристо-голубому лунному свету, который плясал на открытом поле. Снег искрился, безмолвный и безмятежный. Стив снова остановился. Изабель замерла вслед за ним. Она всё еще держала его за руку, не отрывая от него взгляда. Он повернулся к ней, его щеки раскраснелись от холода, а может, и от чего-то еще. Руки его беспокойно дернулись и застыли. В животе у Изабель всё перевернулось от волнения, сладостное чувство дурноты захлестнуло её. — Я говорил сегодня с Баки, — произнес он, обращаясь скорее к снегу, чем к ней. — И он назвал меня трусом. Не из-за обычных вещей, а из-за этого. Из-за тебя. Изабель ждала, сердце подступило к самому горлу, а каждый нерв был натянут как струна. — Я знаю, что наша жизнь сейчас далека от нормальной, — начал он. — Во всяком случае, теперь. Знаю, что идет война, что всё сложно и подходящего момента просто не существует, но… — Он выдохнул, подбирая слова. — О чем ты, Стиви? — Тихо спросила Изабель. — Я думаю о тебе. Чаще, чем, наверное, следовало бы. Не только в моменты затишья. Постоянно. Даже когда голова должна быть занята совсем другим… — Он замолчал на мгновение, вглядываясь в её глаза. — Ты не выходишь у меня из головы, Изабель. И из сердца тоже, если уж быть честным. Её глаза заблестели. То ли от холода, то ли от чего-то иного. — И я просто… Я хотел, чтобы ты знала… Изабель чувствует, как дыхание замирает в груди. Она не ожидала, что тяжесть его слов обрушится на неё именно так. Но это мгновение растягивается между ними, вытягивая за собой всё несказанное, что копилось так долго. — Я тоже думаю о тебе постоянно, — признается Изабель, и её голос едва слышен. — И, кажется, не могу остановиться. Снег падает вокруг них, мягко и мерно, будто мир замер лишь для того, чтобы позволить им произнести эту правду. И тогда Стив смотрит на неё. Пристально. Искренне. — Я люблю тебя, — говорит Стив негромко и твердо. — Любил еще до того, как понял, как это называется. Она судорожно вдыхает, губы её приоткрываются, а снежинки путаются в волосах. Глаза Изабель расширяются. — Стив… — выдыхает она, словно не в силах поверить в происходящее. Он продолжает прежде, чем она успевает что-то добавить, — ты была рядом во всём. До сыворотки. После. Когда никто другой меня не замечал — ты видела. И я твердил себе, что не могу ничего сказать, что это всё разрушит. Что я потеряю тебя. Но молчать об этом… — Его голос дрогнул. — Это тоже меня убивало. Тишина между ними натянулась, хрупкая и дрожащая, как хрусталь. А затем она делает шаг вперед, и снег под её ногами мягко хрустит. Она тянется к нему, касаясь его щеки пальцами в перчатке. — Я целую вечность ждала, когда ты это скажешь, — шепчет она. У Стива перехватило дыхание, сердце в груди забилось как сумасшедшее. Он не знал, смеяться ему, плакать или всё сразу. Тяжесть всего невысказанного, годы немого томления — всё это рухнуло, оставив между ними лишь обнаженную правду. Ему казалось, он целую вечность не дышал, но теперь… теперь он наконец-то мог выдохнуть. — Сам не знаю, почему я так долго тянул, — признался он, и голос его звучал тихо и беззащитно. — Я боялся всё испортить. Боялся потерять тебя. Её улыбка смягчилась, и она шагнула ближе, их дыхание смешалось в морозном воздухе. — Ты идиот, Стив Роджерс. Но ты мой идиот. Стив смотрел на неё так, словно она была единственным, что имело значение в этом мире. — Я никогда не хотел тебя потерять, — прошептал он, и короткий смешок сорвался с его губ. — Ни через тысячу лет, никогда. Пальцы Изабель нежно скользнули по его челюсти, очерчивая контуры лица, будто она стремилась запомнить его навсегда. — И не потеряешь, — пообещала она. — Никогда. Это мгновение растянулось между ними, весомое и хрупкое, словно мир перестал вращаться, ожидая их решения. — Потому что я тоже тебя люблю, — проговорила она дрогнувшим голосом. — Так сильно. Безнадежно. Всем сердцем. Всем, что у меня есть. Для меня существуешь только ты, Стив. Их глаза встретились — ищущие, полные тоски. Что-то внутри него, сжатое и запертое на замок в течение стольких лет, наконец с щелчком открылось. Он видел, как её взгляд скользнул к его губам и обратно, и понял, окончательно и бесповоротно, что всё правильно. Что всё это по-настоящему. Он медленно склонил голову, давая ей время остановить его, передумать, исчезнуть, подобно снежному сну. Он потянулся к ней так, словно не был уверен в своем праве на это, словно всё еще не поспевал за моментом, боясь, что тот испарится от любого резкого движения. Но она не отстранилась. Её вторая рука поднялась, и шершавая ткань перчатки коснулась его затылка, притягивая еще ближе. — Поцелуй меня, Стив, — прошептала она. И он повиновался. Их губы встретились в безмолвии падающих снежинок и замершего дыхания. Мягкое столкновение, поначалу нерешительное, лишь касание тепла, надежды и сдерживаемых годами чувств. Сперва поцелуй был робким. Осторожным. Словно никто из них не смел разрушить это наваждение. Но затем что-то изменилось. Стив прерывисто выдохнул ей в губы и поцеловал уже по-настоящему, так, будто стремился навечно запечатлеть в памяти этот миг и вкус зимы и долгого ожидания на её губах. Его руки скользнули к её талии, затем к спине, притягивая к себе, словно какая-то часть его всё еще не верила, что она здесь, что она действительно его. Изабель ответила на поцелуй со вздохом, в котором слышалось облегчение и годы немой тоски. Этот звук проскользнул между ними, как нечто сокровенное. Её пальцы запутались в волосах у него на затылке, и Стиву показалось, что он вот-вот потеряет голову от одной лишь этой нежности, от этого чувства правильности происходящего. Он бережно взял её лицо в ладони, словно она была величайшей ценностью, которую он боялся выронить или спугнуть, пробудившись от сна. Она отвечала на его ласку так естественно, будто знала, как это делать, всю свою жизнь. Словно это была мышечная память сердца. Холод отступил. Мировая тишина окутала их, снег цеплялся за ресницы, а далекий гул города замер под тяжестью чего-то древнего и истинного. Больше не нужно было спешить, теперь у них было время. Время, чтобы узнать друг друга, время, чтобы исцелиться и построить что-то прочное. Когда они наконец отстранились, то лишь на несколько дюймов. Изабель держала глаза закрытыми на мгновение дольше него, будто стараясь удержать ускользающий призрак поцелуя. Она прижалась лбом к его лбу, и их дыхание смешалось в морозном воздухе, расплываясь в темноте белыми облачками тепла. Она открыла глаза и встретилась с ним взглядом, в этом безмолвном признании было сказано всё то, на что не способны слова. Изабель коснулась своим носом его носа и тихо рассмеялась, и её улыбка снова скользнула по его губам, подобно обещанию. Они поцеловались снова, на этот раз медленнее и увереннее. Этот поцелуй уже не был похож на первый, он стал вторым из многих и многих грядущих. Когда они наконец отстранились друг от друга, оба тяжело дышали и улыбались, а их щеки раскраснелись отнюдь не только от мороза. Стив прижался своим лбом к её лбу и закрыл глаза. Его голос был едва слышен, — я грезил об этом годами. Изабель нежно провела пальцами по его челюсти, очерчивая скулу большим пальцем, словно стремясь запомнить его на ощупь. — Знаю, — прошептала она, и в её голосе задрожало что-то мягкое, надломленное. — Я тоже. Он открыл глаза, и во взгляде, который он бросил на неё, было столько благоговения, что у Изабель перехватило дыхание. Словно он всё еще не мог поверить, что она настоящая. Словно она была чудом, которого он никогда не надеялся заслужить. — Я хочу, чтобы у нас был шанс. Хочу узнать, что на самом деле означает это «мы», — произнес Стив. Последовавшая за этим тишина не была пустой. Она была наполнена дыханием, биением сердец и сотней вещей, которые ни один из них не решался произнести до этой минуты. Изабель потянулась к нему, смахивая снежинку с его воротника. Её пальцы задержались там на мгновение. — Стив Роджерс, — пробормотала она, — это, пожалуй, самая благородная и самая глупая вещь из всех, что ты когда-либо говорил, — она одарила его улыбкой. — Я тоже хочу, чтобы у нас был шанс. Она прильнула к нему и поцеловала в уголок губ, затем в другой, а после — в переносицу. Каждый поцелуй был медленным, уверенным и невероятно нежным. — Конспиратор из тебя никудышный, Роджерс, — поддразнила она его вкрадчивым, близким шепотом. — Я никогда не умел притворяться, — признался он, и на его губах заиграла кривая усмешка. — Особенно с тобой. Снег кружился вокруг них, невесомый и мерцающий в свете фонарей. Он оседал на краях её пальто, на его ресницах и в прядях её волос, подобно крошечным звездам. Мир замер, скованный морозом и неподвижностью, но внутри у Стива всё пело, будто наконец-то началась долгожданная оттепель. Изабель придвинулась еще ближе, просунув руки под его пальто и вцепившись пальцами в его свитер на спине, словно пытаясь обрести в нем опору, и он крепко обнял её в ответ. Никаких щитов, никакой формы, никакого спасения человечества — только это. Только они двое. Они долго стоят так посреди пустого парка под падающим снегом, прижимаясь друг к другу, словно тайна, которую наконец-то произнесли вслух. В этом нет никакой спешки. Нет громких признаний. Только сама истина — уверенность двух людей, которые знают друг друга слишком давно и слишком глубоко, чтобы нуждаться в чем-то большем. Когда они наконец трогаются в обратный путь, то делают это медленно, будто ни один не хочет разрушать очарование момента. Их руки снова находят друг друга сами собой, пальцы переплетаются с естественной легкостью. Они идут сквозь спящий город плечом к плечу, и на сердце у них теперь спокойнее. Каждый шаг вперед кажется легче предыдущего. На обратном пути они почти не говорят. В этом нет нужды. Что-то изменилось — негромко, но бесповоротно. И впервые за долгие годы Стив позволяет себе поверить, что он обрел нечто настоящее. То, за что действительно стоит держаться.