Глава 17. Сэм Арден просит надеть бахилы

Автоматические двери посольства с мягким шипением разъехались в стороны, выпуская навстречу привычный прохладный воздух с лёгким запахом металла, озона и чего-то стерильно-синестрийского, что Сэм до сих пор не умел толком определять. Он шагнул внутрь, машинально кивнув охране у входа. Двое синестрийцев в тёмной броне привычно стояли по обе стороны холла неподвижно, почти пугающе прямо, с автоматами в руках. Свет высоких потолочных панелей холодно поблёскивал на гладком чёрном металле оружия и серебристых вставках брони. Раньше Сэм воспринимал их как часть интерьера. Как дорогие камеры наблюдения. Как что-то декоративно-служебное, положенное дипломатическому представительству инопланетной державы. Теперь же, после ночного разговора с Лайолот, он вдруг поймал себя на том, что смотрит на автоматы совсем иначе, тяжелее, внимательнее. Ради бога, зачем вообще вооружённая охрана с боевым оружием нужна в центре города, в элитном бизнес-районе, где основная угроза общественному порядку обычно заключалась в пьяных менеджерах после корпоративов? Мысль неприятно царапнула сознание. Может, Лайолот вовсе не страдала хронической паранойей, как ему всегда хотелось думать. Может, она действительно была права. Может, здесь и правда что-то готовилось. Сэм тут же мысленно одёрнул себя. Господи, да он уже начал вести себя как идиот, перечитавший шпионских детективов, стоило только оказаться в компании Лайолот больше, чем на полчаса. Скоро начнёт подозревать кофемашину в прослушке. Он коротко поздоровался с Викторией на ресепшене и направился к лифтам, чувствуя на себе её внимательный взгляд. Слишком внимательный. Виктория проводила его глазами до самых зеркальных дверей лифта, и Сэм с внезапным ужасом подумал: Она уже поняла, что я теперь шпион? Мысль была настолько абсурдной, что он чуть не фыркнул вслух, но неприятное ощущение всё равно осталось. Лифт тихо звякнул, двери раскрылись, и Сэм шагнул внутрь. Только там, подняв взгляд на свое отражение в зеркальных панелях, он наконец понял, на что именно, вероятно, пялилась Виктория. — Вот же ж… Он немедленно дёрнул воротник рубашки выше. Безуспешно. След на шее всё равно был виден. Не слишком яркий, но все равно узнаваемый, слегка неприличный и вполне различимый для любого человека с хорошим зрением. Будь проклята Лайолот. И её муж тоже. Видимо, слишком занят своими министерскими махинациями, чтобы нормально заниматься собственной женой — именно так мрачно думал Сэм, безуспешно пытаясь подтянуть воротник ещё выше и одновременно не выглядеть человеком, скрывающим засос размером с государственную измену. Получалось плохо. Очень плохо. Лифт плавно пополз вверх. Сэм мрачно смотрел на собственное отражение и всё сильнее чувствовал себя человеком, который каким-то удивительным образом снова продался службам безопасности, мотивируемый патриотизмом, активной гражданской позицией, и совсем немного — дурными наклонностями Лайолот. Сэм тяжело вздохнул и прикрыл глаза. В памяти неожиданно всплыл отец — моложе, чем сейчас, без седины в висках, с банкой пива в руках и тем усталым выражением лица, которое появлялось у него всякий раз, когда речь заходила о женщинах и жизненных ошибках. Ошибках самого Сэма, конечно. Тогда Сэму было лет двадцать. Отец посмотрел на него поверх телевизора, где шел матч по футболу, и философски произнёс: — Сэм, никогда не связывайся с замужними женщинами. Никогда не знаешь, не окажется ли её муж полковником с дробовиком. Тогда это казалось очень мудрым советом. Проблема заключалась в том, что отец почему-то совершенно забыл уточнить, что делать в ситуации, если полковником с дробовиком окажется сама женщина. Лифт тихо звякнул, выпуская его в знакомый светлый коридор посольства. Сэм вышел быстрым широким шагом, машинально направляясь в сторону медблока, мимо гладких стен с едва заметными серебристыми вставками и высоких декоративных панелей, за которыми негромко гудела вентиляция. Но уже через несколько шагов резко замер. Чёрт возьми. Только сейчас до него наконец начало по-настоящему доходить, на что именно он вчера согласился. Потому что одно дело — сидеть ночью на кухне в полотенце, слушая Лайолот, пока она ест твои бутерброды и несёт полубезумные вещи про Синестру, разведку и оборонные комплексы у Ио. И совсем другое — осознать утром, в трезвом состоянии и при дневном свете, что теперь тебе действительно придётся натурально шпионить. Пусть даже Лайолот и пыталась напеть ему в ухо, что делать нужно «всё то же самое, что обычно». То есть, в её понимании, стоять рядом с послом с глупым выражением лица, слушать, а потом пересказывать услышанное ей. Очень просто. Почти не шпионаж. Сэм мрачно уставился куда-то в пространство. Мимо прошли двое синестрийцев из бухгалтерии — он уже видел их раньше в столовой. Один был высокий и худой, с идеально зачёсанными назад серебристыми волосами, второй — ниже ростом, с круглым прозрачным планшетом под мышкой. Все планшеты синестрийских моделей были круглыми, и первое время это приводило Сэма к желанию перекреститься каждый раз, когда такой доставал Сейра. Оба привычно покосились на застывшего посреди коридора Сэма. Потом быстро переглянулись и о чём-то захихикали на своём стремительном синестрийском, в котором слова сливались для Сэма в один непрерывный поток шипящих и мягких звуков. Он не понял ни единого слова. Вообще ни одного. Сэм медленно перевёл взгляд на огромный коридорный фикус у стены и вдруг с полной ясностью подумал, что Лайолот, вероятно, действительно проклята. Потому что ничем иным невозможно было объяснить тот факт, что её шпионом в итоге стал именно он, Сэм Арден — человек, который не способен распознать синестрийский язык, даже если ему будут угрожать под дулом пистолета. Он даже интонации у них различал через раз. Иногда ему казалось, что синестрийцы сейчас вежливо здороваются. А потом выяснялось, что они обсуждали контрабанду дримкитории, цены на кофе или чей-то развод. Сэм тяжело вздохнул, и тут же подумал, что, возможно, именно поэтому Лайолот в итоге и решила не подстраивать ему несчастный случай со сбитием автобусом. Потому что никому в здравом уме не придёт в голову подозревать в шпионаже человека, который смотрит на синестрийский текст с тем же выражением лица, что корова — на квантовую физику. Мысль была одновременно оскорбительной и пугающе логичной. Сэм снова посмотрел на фикус. Фикус, в отличие от него, выглядел существом, полностью контролирующим свою жизнь. ___ Сейра всё ещё оставался заперт в медблоке, но в последние дни выглядел уже куда бодрее, чем за прошедшие две недели. По крайней мере, теперь он больше не напоминал призрак, случайно дорвавшийся до косметички и дипломатической неприкосновенности одновременно. Цвет лица у него снова стал нормальным — то есть пугающе идеальным по человеческим меркам, с этим мягким внутренним свечением кожи, которое Сэм теперь уже не мог воспринимать без мыслей о тональнике и блёстках. Даже двигаться Сейра начал живее: меньше лежал, чаще сидел, снова пытался спорить с врачами и лезть в рабочие документы. В отличие от Мюррея. Вот Мюррей за эти дни, кажется, постарел лет на пять. Количество навалившихся на него дел явно достигло той критической точки, после которой человеческий организм существует исключительно на кофеине, ненависти и чувстве долга. Поэтому, едва заметив его на горизонте — выходящего из медблока с целой кипой бумаг под мышкой и выражением лица человека, мысленно уже совершившего несколько военных преступлений против бюрократии, — Сэм поспешно придержал ему дверь. — Доброе утро, сэр. Мюррей коротко кивнул, даже не замедляя шага. — Арден. И пронёсся дальше по коридору со своей тревожно шуршащей стопкой документов. Сэм проводил взглядом его худую сутулую спину и вдруг подумал, что даже спина у Мюррея выглядела беспокойной. Как будто тоже нервничала. После чего шагнул внутрь медблока. Там всё было до боли привычно. Фатанор и Джонован сидели за рабочими столами в противоположных концах кабинета и с подчеркнуто профессиональным видом занимались своими делами, периодически бросая друг на друга косые взгляды. Они не разговаривали уже третий день. Вообще. И это, пожалуй, было самым впечатляющим проявлением человеческого — и синестрийского — упрямства, которое Сэм видел за последнее время. Особенно учитывая, что общаться им всё равно приходилось. Поэтому Джонован с мрачным достоинством писал Фатанору электронные письма с расстояния примерно пяти метров. Что-то вроде: “Передай мне бланки на больничный. У меня закончились.” или: “Верни зарядку от стилуса.” или: “Если ты ещё раз заберёшь мой планшет без спроса, я напишу официальную жалобу.” Фатанор, в свою очередь, отвечал с таким ледяным величием, будто вёл дипломатическую переписку между враждующими государствами. А потом молча вставал, подходил через весь кабинет и с абсолютно непроницаемым лицом вручал Джоновану зарядку, разворачивался, уходил обратно, и снова демонстративно молчал. Сэм иногда думал, что из Фатанора, вообще-то, вышел бы куда более убедительный посол Синестры, чем из Сейры. Хотя бы потому, что Фатанору не требовалась специальная подставка для ног во время выступлений у трибуны мэрии, чтобы достать до микрофона. Да и общий вид у него был внушительный. Высокий, широкоплечий, с этим тяжёлым спокойствием человека, который способен одновременно провести операцию, убить тебя взглядом и написать жалобу на нарушение санитарных норм. В отличие от Сейры, который иногда выглядел так, будто его случайно забыли вернуть в очень дорогой художественный музей. Вслух Сэм, разумеется, таких мыслей не озвучивал. Он всё ещё дорожил своей работой. Особенно теперь. Потому что если его уволят прямо сейчас, Лайолот, вероятно, его убьёт. И Сэм пока не до конца понимал — фигурально или буквально. Поздоровавшись с обоими обитателями кабинета — с ним они, к счастью, пока ещё разговаривали оба, — Сэм вдруг подумал, что идея про Фатанора-посла всё-таки была откровенно идиотской. Да, выглядел Фатанор внушительно. Да, одним своим тяжёлым взглядом мог заставить нервничать даже самого Сэма. Да, рядом с ним даже Нарлорион временами выглядел существом, способным на компромиссы и радость жизни. Но вот дипломатия… Сэм покосился на синестрийского медика, который в этот момент с подчёркнуто ледяным достоинством пересылал Джоновану какой-то файл, даже не глядя в его сторону. Нет. Фатанор был хорош в дипломатии и умении договариваться примерно так же, как сам Сэм — в художественной гимнастике. То есть теоретически поучаствовать мог, но зрелище получилось бы трагическое, причём для всех участников процесса. Джонован, заметив Сэма, коротко кивнул ему поверх планшета. — Арден. Если ты к послу — он опять пытается работать. В голосе врача слышалось то особое усталое смирение человека, который уже перестал бороться с происходящим и теперь просто документирует катастрофу. Фатанор даже не поднял головы от экрана. — Не «пытается», — холодно поправил он, сказав первое слово Джоновану за три дня. — Работает. — Это называется «нарушает режим восстановления», — немедленно парировал Джонован. — Это называется «исполняет свои обязанности». — Это называется «пациент с огнестрельным ранением спорит с врачами и подписывает бумаги под капельницей». Фатанор наконец медленно поднял взгляд. Сэм обречённо почувствовал, что сейчас снова станет свидетелем очередного раунда их молчаливой войны, и поэтому поспешно постучал в дверь палаты. Изнутри почти сразу раздалось звонкое: — Войдите. Сэм шагнул внутрь и быстро прикрыл за собой дверь, отсекая начавшуюся за спиной перепалку. Иногда он совершенно не понимал, что хуже — когда эти двое демонстративно не разговаривают или когда, наоборот, начинают. Потому что в последнем случае атмосфера в медблоке начинала напоминать международный саммит, участники которого пока ещё не перешли к взаимным угрозам только из уважения к медицинской этике. Сейра лежал на кровати поверх одеяла в своей неизменно оскорбительно-пастельной пижаме — сегодня, кажется, светло-лавандовой, — и держал на коленях ноутбук Мюррея. Сэм узнал его сразу по наклейке мультяшной клубники на крышке. Он никогда не спрашивал, почему именно клубника. Опасался, что не переживет истины. Пальцы Сейры быстро скользили по клавиатуре с той нечеловеческой скоростью, которая всегда слегка нервировала Сэма. Не потому, что выглядела жутко, а потому, что выглядела слишком легко, будто Сейра не печатал, а просто думал напрямую в экран. Увидев Сэма, он поднял голову. Сегодня посол действительно выглядел заметно лучше — бледность почти исчезла, волосы снова были аккуратно убраны, а в глазах появился блеск, не предвещающий ничего хорошего земному налоговому законодательству. — Сэмюэль, — приветливо произнёс он. — Вы сегодня рано. Он слегка отодвинул ноутбук от себя. — Как поживает посольство, пока я лежу тут, изнывая от безделья? Сэм хмыкнул. — Пока не рухнуло, сэр. Хотя мистер Мюррей, кажется, сегодня не в настроении. Сэм придвинул стул ближе к окну и сел, машинально отмечая, как мягкий утренний свет ложится на палату — на белые стены, прозрачные трубки капельницы, на блестящий корпус медицинских приборов и блестящие волосы Сейры. Тот снова вернулся к ноутбуку, и его пальцы тут же задвигались над клавиатурой с нервирующей, почти музыкальной быстротой. — Он никогда не бывает в настроении, — пробормотал Сейра. — Он говорил вам что-нибудь про полицию? Или, может быть, с вами связывались лично? Сэм почувствовал, как внутри неприятно шевельнулось воспоминание о вчерашнем вечере. О Лайолот, сидящей на его кухне в темноте с бутербродом в руках. Если уж на то пошло, Лайолот была куда хуже любой полиции, и по сути, и по званию. Но лицо он постарался сохранить совершенно спокойное. — Нет, сэр. Сейра тихо цокнул языком. — Странно всё же. Чем они там только… Он поднял взгляд от ноутбука — и внезапно сбился на полуслове. Его глаза остановились где-то в районе шеи Сэма. Сэм мгновенно выпрямился на стуле, надеясь, что воротник от этого поднимется хоть немного выше. Сейра очень медленно моргнул. И всё-таки закончил фразу: — …занимаются. На несколько секунд в палате стало подозрительно тихо. Только ноутбук тихо гудел на коленях Сейры да где-то за стеной приглушённо спорили Фатанор и Джонован. Сэм поспешно сел ещё прямее, будто хорошая осанка могла каким-то образом спасти ситуацию. Не могла. И хуже всего было то, что ощущение вдруг стало до смешного знакомым. Точно таким же, как в шестнадцать лет, когда мать однажды застукала его поздно вечером возвращающимся с чужого дня рождения — слегка шатающимся, оглушительно счастливым и с предательскими следами чужого блеска для губ где-то на щеке и подбородке. Тогда мать молча смотрела на него поверх кружки чая. Очень долго. А потом только тяжело вздохнула: — Господи, Сэмми… Именно так он себя сейчас и чувствовал. Словно его снова поймали на чём-то ужасно очевидном и немного постыдном. Усилием воли Сэм напомнил себе, что во-первых, ему уже давно не шестнадцать, а во-вторых — и это было особенно важно — Алион Сейра, чтоб его, не его мать. Даже близко. Хотя этот внимательный взгляд почему-то всё равно вызывал почти подростковое желание немедленно натянуть воротник до самых ушей и начать оправдываться, хотя его вообще никто ни в чём не обвинял. Сейра очень спокойно отвёл взгляд обратно к ноутбуку, и его пальцы снова застучали по клавиатуре — быстро, ровно, с почти раздражающей лёгкостью. Будто секунду назад он вовсе не заставил Сэма внутренне пережить весь подростковый стыд разом. Несколько мгновений в палате слышались только тихий шелест клавиш да приглушённый гул медицинских приборов. А потом Сейра ровным, почти рассеянным тоном произнёс: — Полагаю, это вопрос времени, когда полиция с вами свяжется. Видимо, я верил в скорость их работы больше, чем следовало. Сэм почувствовал, как между лопаток неприятно проступает пот. — Да, сэр, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Кажется, получилось не очень. Сейра тихо хмыкнул, продолжая печатать так, будто разговор его вообще не особенно занимал. Именно это, пожалуй, нервировало сильнее всего. Сэм вдруг подумал, что Фатанор действительно был бы совершенно чудовищным дипломатом, но зато Сейра, кажется, родился ровно для того, чтобы сглаживать неловкие моменты. Причём чаще всего — те, которые сам же предварительно и организовывал. Сэм не успел как следует обдумать последнюю мысль, как из-за стены внезапно донеслись звуки очень эмоциональной ругани на синестрийском. Причём ругани громкой. Настолько громкой, что он сначала даже не сразу понял, что слышит именно синестрийцев. Голоса быстро приближались по коридору, перекатываясь через стены медблока резкими, раздражёнными интонациями, и кто-то там явно уже не просто спорил, а натурально орал. Сэм невольно моргнул. На его памяти синестрийцы в посольстве повышали голос ровно один раз — когда младший сотрудник архивного отдела обнаружил в чулане паука размером с ладонь и с воплем попытался запрыгнуть на шкаф. Поэтому происходящее сейчас ощущалось почти апокалиптически. Сейра вдруг резко вскинул голову, настолько быстро, что движение получилось почти звериным. Он замер совершенно неподвижно, как заяц, почуявший в лесу волка. Сэму даже показалось, что его странные спиралевидные уши слегка развернулись, вытягиваясь и напрягаясь, будто пытаясь уловить каждый звук за дверью. А потом лицо Сейры начало медленно принимать выражение неподдельного ужаса, причём не дипломатического, не показного, а очень искреннего. Голоса за дверью стали громче. Кто-то раздражённо хлопнул дверью, и одновременно с этим в палате раздался резкий хлопок закрывающегося ноутбука. Сэм только успел моргнуть, как Сейра молниеносным движением сунул ноутбук под одеяло, повернулся к нему и прошипел глухим шёпотом: — Сэмюэль, если что — я в коме. Глубокой. После чего немедленно рухнул обратно на кровать, отвернулся к стене и поспешно натянул на себя одеяло, причём сделал это так торопливо, что чуть не запутался в нём окончательно. Из-под синего покрывала торчало только плечо и светлая макушка волос. Через секунду посол застыл абсолютно неподвижно, с демонстративной мёртвостью человека, который очень старается выглядеть естественно спящим. Сэм медленно перевёл взгляд с подозрительно живого «коматозника» на дверь палаты. За ней уже не кричали. Теперь там просто очень громко… можно сказать, дискутировали. Сэм услышал знакомый ледяной голос Фатанора. Потом — резкий ответ Мюррея. Потом ещё чей-то третий голос, напомнивший Сэму голос Нарлориона — если бы не интонация. Сэм внезапно понял, что впервые за всё время знакомства видит Алиона Сейру по-настоящему испуганным. Он постоял ещё пару секунд, глядя на неподвижный свёрток под одеялом, потом всё-таки не удержался. Любопытство, как обычно, победило инстинкт самосохранения. Он тихо поднялся со стула, собираясь подойти к окну палаты и хотя бы попытаться понять, что именно не поделили Мюррей и Нарлорион. Но сделать он ничего не успел. Дверь палаты внезапно распахнулась прямо перед его носом с такой силой, что едва не ударилась о стену. И внутрь стремительным шагом влетел синестриец, чуть не снеся Сэма с дороги. Незнакомец затормозил буквально в нескольких сантиметрах от него. В первую секунду Сэм ошарашенно подумал, что перед ним Нарлорион. То же лицо. Те же серо-стальные волосы. Похожие резкие черты. Даже рост был примерно одинаковый — высокий, почти с самого Сэма. Но уже через мгновение стало ясно: нет. Волосы были коротко острижены — настолько коротко, как Сэм вообще никогда не видел у синестрийцев. Даже охранники вроде Калиаса носили волосы длиной хотя бы до плеч, несмотря на шлемы и броню. И главное — лицо. Точнее, выражение этого лица. Потому что Нарлорион, как был уверен Сэм, просто физически не смог бы изобразить такую бурную гамму чувств одновременно. На лице незнакомца несколько секунд держалось какое-то совершенно дикое сочетание: ликующего возмущения, оскорблённого торжества, и почти детского злорадства. Будто он одновременно был ужасно зол и невероятно доволен этим фактом. Но через секунду это выражение быстро сменилось раздражённым недоумением. Синестриец уставился на Сэма. — А ты ещё кто тако…? Голос у него оказался удивительно похож на голос Нарлориона. Только интонации были совсем другими — живыми, резкими, с какой-то почти хищной эмоциональностью. Договорить он не успел, потому что следом в палату буквально влетел Мюррей. Злой. Нет — взбешённый. Настолько, что даже его идеально уложенные бумаги в руках выглядели оскорблёнными. — Сегодня неприёмный день, господин Талор! — рявкнул он на ходу. — Извольте записываться на приём, а не врываться сюда, как носо… Талор резко развернулся к нему, при этом так и не отступив от Сэма ни на шаг. — Что? Какой ещё «неприёмный день»? — возмущённо рявкнул Талор на английском с ощутимым синестрийским акцентом. — Записываться? Мне? Только теперь Сэм наконец опустил взгляд ниже и смог толком рассмотреть что-то, кроме лица. Черная с золотом плотная ткань странной фактуры обтягивала фигуру почти как вторая кожа, поблёскивая при движении, словно чешуя. Наряд напоминал тренировочную форму Калиаса — только явно куда дороже и роскошнее. На плечах поблёскивали сложные золотые эполеты с тонким узором, похожим то ли на металл, то ли на вышивку. И всё это вместе создавало впечатление человека, который либо занимает очень высокую должность, либо имеет очень плохой вкус и много денег. А скорее всего — и то и другое сразу. Следом в палату вошёл Фатанор. Он остановился у двери, скрестив руки на груди, и мрачно произнёс: — Вы нарушаете режим медблока, господин советник. По крайней мере, прекратите мне здесь ора… Из-за его плеча внезапно показались растрёпанные кудри Джонована. Тот опасливо выглянул в палату и поспешно поддакнул: — Да! Прекратите орать! Фатанор медленно прервался на полуслове и перевёл взгляд на Джонована. Тот встретился с ним глазами, помолчал секунду, а потом очень быстро и очень благоразумно отступил чуть в сторону, явно решив, что в данный момент лучше не привлекать к себе дополнительного внимания. Следом в палату, бесцеремонно отодвинув Джонована плечом с прохода, шагнул Нарлорион. И Сэм, переводя взгляд с него на незнакомца и обратно, наконец понял, почему всё это время его не отпускало ощущение дежавю. Они были пугающе похожи. Не просто «похожи», как иногда бывают похожи родственники. Это было то сходство, от которого человеческий мозг начинал слегка паниковать, пытаясь найти отличия. Даже манера двигаться у них была чем-то похожа — быстрая, хищная, с этой странной синестрийской плавностью. Сэм вдруг понял, что они, должно быть, что-то вроде близнецов. Как Таф и Фат. Точнее… не совсем близнецов. Потому что, как однажды с мученическим терпением пытался объяснить ему Фат, у синестрийцев всё было «немного сложнее». Очень немного. До степени полного кошмара, по мнению Сэма. «Дети одного рождения», — говорил тогда Фат с видом преподавателя, объясняющего арифметику особенно тупому студенту. Сэм в итоге решил для собственного душевного спокойствия называть это просто братьями. Фат тогда возмущённо фыркнул и минут десять объяснял, что во-первых, это совсем не одно и то же, во-вторых, к синестрийцам вообще нельзя применять человеческие определения пола, а в-третьих… На этом моменте Сэм перестал слушать. Сейчас же, глядя на Нарлориона и Талора рядом, он подумал, что различались они в основном выражением лица. Потому что Нарлорион даже в раздражении сохранял какое-то тяжёлое, усталое достоинство человека, которого жизнь уже давно утомила. А вот Талор выглядел так, будто регулярно получал искреннее удовольствие от чужих нервных срывов. Нарлорион тяжело вздохнул. — Ради дождей небесных… — устало произнёс он. — Как ты вообще здесь оказался, Талор? Как тебя пропустил таможенный контроль? Талор наконец соизволил отойти от Сэма на пару шагов, напоследок одарив его подозрительным взглядом. Потом скрестил руки на груди и с явным самодовольством ответил: — Грузовой отсек. Нарлорион очень медленно моргнул. — Что? Талор довольно кивнул. — Ты сам виноват. Нечего было отказываться брать меня на корабль. Нарлорион прикрыл глаза. — Да как ты там не сдох… там же… Но Талор его уже не слушал. Он вдруг резко повернул голову к кровати, и глаза его при этом вспыхнули каким-то почти алчным злорадством. Не говоря ни слова, он стремительно подошёл к кровати, наклонился над ней, уперевшись обеими руками в матрас, и прямо в ухо Сейре пронзительно рявкнул: — Алион, просыпайся! Сейра не шелохнулся. Даже ухом не дёрнул. Только продолжал очень убедительно сопеть в подушку с мёртвым спокойствием человека, посвятившего жизнь театральному искусству. Талор нахмурился, а потом без всякого предупреждения протянул руку и сильно встряхнул его за плечо. Сэм чуть не дёрнулся вперёд. Плечо было именно то. Простреленное. Но Сейра всё равно не издал ни звука. Талор раздражённо выпрямился. Уперев руки в бока, он повернулся к остальным присутствующим в комнате и требовательно спросил: — Что это с ним? В палате на секунду повисла тяжёлая тишина. Мюррей молчал с совершенно каменным лицом. Нарлорион смотрел куда-то в потолок с выражением человека, мысленно уже покинувшего или планету, или своё тело. Фатанор просто скрестил руки ещё плотнее. Сэм внезапно понял, что спасать ситуацию, кажется, никто не собирается. Поэтому он кашлянул и ровно произнёс: — Кома. Мюррей медленно повернул голову в его сторону. Талор уставился на Сэма немигающим взглядом. Сэм на всякий случай добавил: — Глубокая. Талор уставился на Сэма на несколько долгих секунд, и медленно склонил голову набок. Движение получилось настолько хищным, что Сэму внезапно вспомнился огромный гриф из старого зоопарка, которого он видел ещё ребёнком по телевизору — тот точно так же поворачивал голову, разглядывая мясо с задумчивым гастрономическим интересом. Талор задумчиво протянул: — Кома? Какое… несчастье. Тон у него при этом был настолько странный, что слово «несчастье» прозвучало почти издевательски. — Надо же. Он бросил быстрый взгляд на кровать, потом снова повернулся к остальным. И вдруг широко, почти ослепительно улыбнулся. Улыбка у него почему-то оказалась очень похожей на улыбку Нарлориона — если бы он хоть раз в жизни улыбался так, будто собирается устроить государственный переворот исключительно из хорошего настроения. — Что ж, — бодро произнёс Талор, глядя прямо на Мюррея. — Учитывая, какая беда постигла нашего дорогого посла, я просто обязан взять тяжёлую ношу его обязанностей на себя. Как самый высокопоставленный представитель Синестры на планете на данный моме… На кровати что-то резко зашевелилось. Синее одеяло взметнулось вверх. И Сейру буквально подбросило в сидячее положение с такой скоростью, будто его ударило током. — Только попробуй, — яростно зашипел он. В одной руке он сжимал ноутбук Мюррея с таким видом, словно всерьёз собирался использовать его как оружие. Талор мгновенно обернулся, и выражение его лица стало абсолютно торжествующим. — Надо же, какое чудо! — радостно воскликнул он. — Посол вышел из комы! Он всплеснул руками с театральным восторгом. — Я всегда говорил, Алион, что я — лучшее лека... Сэм шагнул вперёд раньше, чем успел как следует подумать, и положил руку Талору на плечо — твёрдое, напряжённое под странной блестящей тканью — и потянул его чуть назад от кровати. — Сэр, это медблок, — произнёс он максимально ровным голосом. — У нас режим. И на вас нет бахил. На секунду в палате повисла такая зловещая тишина, что даже приборы будто начали пищать осторожнее. Только Джонован издал какой-то странный звук, то ли абсолютно безнадёжного отчаяния, то ли невероятного веселья. Сэм не был уверен. Талор медленно повернул голову к нему. Очень медленно. И так же медленно переспросил: — Бахил? Фатанор молниеносно схватил Джонована за запястье и с впечатляющей скоростью отступил к двери, не меняя при этом абсолютно непроницаемого выражения лица. Джонован, которого утаскивали за собой как особенно нервного ребёнка, продолжал издавать подозрительно сдавленные звуки. Нарлорион замер у стены, нахмурившись и переводя взгляд с Талора на Сэма так, будто пытался понять, кто из них сейчас был глупее. Лицо Мюррея приобрело смиренное выражение человека, которому не впервой мысленно репетировать показания для полиции. Талор вдруг медленно опустил взгляд вниз, на туфли Сэма. Точнее — на полное, вопиющее отсутствие на них бахил. На секунду в палате стало так тихо, что Сэм отчётливо услышал, как где-то за стеной жужжит система вентиляции. Талор снова поднял глаза. Сэм же, увидев в лавандово-фиолетовых глазах Талора совершенно отчётливое желание убить его прямо здесь, испытал короткий, но вполне искренний приступ сожаления. Очень короткий. Потому что следом внутри немедленно проснулось то самое идиотское упрямство, которое Лайолот когда-то охарактеризовала как «хронический идиотизм в сочетании с приматовыми инстинктами». Поэтому он, уже понимая, что делает только хуже, всё равно повторил: — Бахил. И слегка надавил Талору на плечо, настойчиво подталкивая его к выходу из палаты. Талор уставился на него с глубокой, почти детской растерянностью, с таким выражением лица, с которым смотрят люди, только что столкнувшиеся с чем-то абсолютно невозможным. И Сэм вдруг с неожиданной ясностью понял, что этого синестрийца, вероятно, никогда в жизни не выгоняли из комнаты. Не перебивали. Не хватали за плечо. И уж тем более не требовали надеть бахилы. Сэм, слушая воцарившуюся в медблоке зловещую тишину — даже Сейра молчал, что само по себе уже было почти сверхъестественным явлением, — мысленно решил, что о здравом смысле думать уже поздно. Поезд ушёл. Причём, вероятно, проехался прямо по Сэму. Поэтому он только тяжело вздохнул, упёрся ладонью Талору в плечо и решительнее надавил, выталкивая его к выходу из палаты. — Сэр. Режим. Талор явно попытался остаться на месте. Сапоги его упёрлись в пол с тем возмущённым достоинством, с каким обычно сопротивляются перемещению очень дорогие предметы мебели. Но проблема заключалась в том, что, несмотря на одинаковый рост, сложен он был всё-таки совершенно по-синестрийски: тоньше, легче, изящнее, чем человек того же роста. Как и большинство синестрийцев, он выглядел так, будто должен весить примерно как красивая люстра, а не живой человек. И поэтому под напором Сэма всё-таки начал медленно двигаться назад, причём с выражением лица человека, которого только что предало само мироздание. Сначала на этом лице держалась растерянность. Потом — глубокое оскорблённое недоумение. А затем оно медленно, но неотвратимо начало превращаться в совершенно чистую ярость. Талор пятился к двери, не отрывая взгляда от Сэма. И чем дальше они продвигались, тем отчётливее становилось ощущение, что прямо сейчас в голове советника происходит очень тяжёлый внутренний процесс. Когда они наконец оказались за дверью палаты, Талор резко выпрямился, стряхнув с плеча руку Сэма с таким видом, будто на него только что положили мокрую тряпку. Дверь за их спинами немедленно захлопнулась. Причём слишком быстро и слишком подозрительно, словно внутри мгновенно решили воспользоваться шансом и забаррикадироваться. Талор медленно повернул голову к закрытой двери. Потом — к Сэму. Лавандовые глаза опасно сузились. — Ты, — очень тихо произнёс Талор, — вообще знаешь, кто… Договорить он не успел, потому что из палаты внезапно грянул совершенно неприлично громкий хохот. Не смешок. Не кашель, замаскированный под кашель. А полноценный, звонкий, задыхающийся смех Сейры, который тот, судя по всему, пытался сдерживать последние минуты и в итоге всё-таки проиграл эту битву. За дверью что-то глухо ударилось о стену, и раздался новый приступ хохота. Лицо Талора медленно исказилось. Сначала — невероятным возмущением. Потом — почти детской оскорблённостью. И, что хуже всего, в этом выражении промелькнуло что-то неожиданно потерянное. Сэм внезапно понял, что начинает ему почти сочувствовать. Почти.