Глава 31. Сэм Арден пишет сообщение

Сэм устало стянул с себя мокрый пиджак и уронил его прямо на стиральную машину. Тот лёг на белую крышку тяжёлым бесформенным комом, один рукав свесился почти до пола, но Сэм лишь мельком посмотрел на него и отвернулся. В другой день он непременно поднял бы пиджак, встряхнул, проверил, не осталось ли на ткани грязных разводов, а затем аккуратно повесил сушиться. Сейчас сама мысль о необходимости совершить ещё хотя бы одно осмысленное действие вызывала почти физическое отвращение. Проклятый дождь, будто преследовавший его от самого Лондона, настиг Сэма и дома. Он промок за те несколько минут, которые понадобились, чтобы добраться от машины до подъезда. Вода стекала с волос за воротник рубашки, холодными дорожками ползла между лопаток, а брюки неприятно липли к ногам. Нью-Ведейс встретил его тяжёлым серым небом, мокрым асфальтом и ветром, словно город решил напомнить, что возвращение домой ещё не означает окончания неприятностей. Сэм включил воду и, едва дождавшись, когда та перестанет быть ледяной, шагнул под душ. Горячие струи ударили по плечам почти болезненно. Он зажмурился, упёрся ладонью в прохладный кафель и некоторое время просто стоял, опустив голову, позволяя воде стекать по лицу, шее и спине. Пар быстро наполнил маленькую ванную, затянул зеркало мутной белёсой плёнкой и скрыл отражение человека, на которого Сэм сейчас не особенно хотел смотреть. Болело почти всё. Ныло плечо, под рёбрами до сих пор напоминал о себе удар чужого локтя, а нос отзывался тупой пульсацией каждый раз, когда Сэм случайно касался лица. Однако хуже всего было спине. Скамейки в новозеландском полицейском участке определённо не рассчитывались на его рост. Скорее всего, их проектировали для людей, способных сложиться вдвое, подобно походному стулу, и провести в таком положении всю ночь без каких-либо последствий. Сэм к этой редкой разновидности человечества не относился. Ноги не помещались, шея затекла ещё до полуночи, а под утро он проснулся с ощущением, будто между лопатками ему всю ночь медленно затягивали металлический винт. Голова болела ещё сильнее. Отчасти от недосыпа. Отчасти от того, что полицейский изолятор оказался совершенно не рассчитан не только на Сэма, но и на посла Синестры. Примерно первые два часа Сейра возмущался самим фактом своего помещения в камеру. Начал он с дипломатической неприкосновенности, затем перешёл к нарушениям межпланетных соглашений, потом потребовал связаться с посольством, правительством Новой Зеландии, правительством Синестры и кем-то ещё, чьё имя Сэм уже не смог разобрать. Дежурный офицер к тому моменту уже ушёл. Сейру это не остановило. Он продолжал обращаться к запертой двери, к стенам, к видеокамере под потолком и иногда непосредственно к Сэму, который сидел на краю скамьи, медленно моргал и пытался не уснуть с открытыми глазами. Затем посол поругался с Мэг. Причиной стали её туфли. Сейра, обычно безукоризненно вежливый даже с людьми, которых откровенно презирал, к глубокой ночи растерял последние остатки дипломатической выдержки и назвал ярко-фиолетовые платформы безвкусными и пошлыми. Мэг, которая до этого мирно жевала жвачку и разглядывала его с профессиональным интересом, ничуть не обиделась. Она лишь подняла одну ногу, полюбовалась собственной туфлей и невозмутимо сообщила, что те именно для того и предназначены, чтобы выглядеть пошло. Сейра замолчал. Сэм даже приоткрыл один глаз, желая увидеть, как посол станет выкручиваться из этого спора, однако тот так и не нашёл ответа. Он только оскорблённо поджал губы, отвернулся и сел рядом с Сэмом на скамью, всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен не из-за поражения, а исключительно из нежелания продолжать его на столь низком интеллектуальном уровне. Несколько минут Сейра молчал. Потом повернул голову и, глядя на сонно моргавшего Сэма, неожиданно тихо произнёс: — Вы, Сэмюэль, самый гениальный секретный агент, которого я встречал в своей жизни. — Спасибо, сэр, — пробормотал Сэм, не сразу сообразив, что его, возможно, оскорбили. — Я совершенно серьёзно. Сейра задумчиво прикрыл глаза. — Впервые на моей памяти секретность достигла такого уровня, что даже сам агент не знает, кем является. Сэм подозревал, что это был сарказм. Скорее даже был уверен. Однако в тот момент он был слишком уставшим, чтобы сосредотачиваться на ядовитых интонациях, поэтому лишь невнятно отозвался: — Рад, что вы оценили, сэр. Сейра долго смотрел на него. Вероятно, решал, действительно ли Сэм ничего не понял или окончательно усовершенствовал свою легенду. Потом посол тяжело вздохнул, сложил руки на груди, откинул голову к стене и вскоре уснул, периодически сползая Сэму на плечо, и тут же отдергиваясь назад в вертикальное положение. Даже во сне он выглядел человеком, глубоко недовольным качеством предоставленных ему услуг. Утром их из полицейского участка изъяли. Иного слова Сэм подобрать не мог. Именно изъяли — с величайшей осторожностью, словно речь шла о нескольких хрупких, чрезвычайно дорогих и потенциально взрывоопасных предметах, по недоразумению оказавшихся среди обычных задержанных. В участке появились местные чиновники и несколько дипломатов с такими сосредоточенными лицами, будто им предстояло обезвредить бомбу, способную одним неверным движением уничтожить отношения между двумя планетами. Один из них — невысокий мужчина в идеально сидящем тёмном костюме — долго смотрел на сухие травинки и колючки, оставшиеся на одежде Сейры после новозеландского поля. В какой-то момент он даже поднял руку, словно намереваясь лично отряхнуть рукав посла. К счастью, вовремя сдержался. Сэм подозревал, что в противном случае дипломатический скандал всё-таки состоялся бы, только уже не из-за незаконного задержания, а из-за человека, осмелившегося без разрешения прикоснуться к синестрийскому общественному достоянию. Сам посол покинул участок с таким достоинством, будто провёл ночь не в камере рядом с пьяным байкером и Мэг, а в дипломатической резиденции, где обслуживание всего лишь слегка не соответствовало его ожиданиям. Сэм ещё никогда не был так рад возвращению в Нью-Ведейс. Пусть путь домой и оказался несколько более извилистым, чем обычно. Сначала их несколько часов везли до ближайшего крупного аэропорта. Затем последовали бесконечные проверки документов, разговоры за закрытыми дверями и ожидание, во время которого Сейра требовал кофе, а Сэм пытался понять, почему после всего пережитого мысль о новом самолёте не вызывает у него желания немедленно бежать в противоположную сторону. Большую часть перелёта он проспал. Кажется, даже не заметил взлёта. Проснулся только один раз, когда самолёт попал в лёгкую турбулентность, и обнаружил, что обеими руками вцепился в подлокотники. Сейра, сидевший рядом, тоже не спал и смотрел на него с выражением молчаливого понимания, которое, впрочем, немедленно сменилось прежним высокомерием, едва их взгляды встретились. Приземлились они уже в другом аэропорту, на противоположной окраине города. Городской аэропорт оказался закрыт. Никто толком не объяснил Сэму, почему, а он был слишком измучен, чтобы настойчиво расспрашивать. Однако перед вылетом он собственными глазами видел толпы протестующих у терминала, плотные полицейские заграждения, мигающие огни служебных машин и тёмный дым, поднимавшийся над парковкой. Явно ничего хорошего. Тогда Сэм решил, что разберётся позже. Но эта мысль не оставляла его всю дорогу домой. Под горячей водой беспокойство немного притупилось, хотя окончательно никуда не исчезло. Сэм тщательно промыл волосы, стёр с кожи запах самолёта, камеры, дыма и мокрой травы, а потом ещё некоторое время стоял под душем, чувствуя, как напряжение медленно отпускает плечи. Наконец он выключил воду. В наступившей тишине последние капли падали на дно ванны неожиданно громко. Сэм вытерся, надел чистую футболку и домашние брюки, кое-как растёр волосы полотенцем и вышел на кухню. Квартира встретила его неподвижной тишиной. Обычно она успокаивала. Сейчас же почему-то казалась настороженной, словно и здесь что-то успело измениться за время его отсутствия. Сэм включил чайник и опустился на стул. Телефон лежал на столе экраном вверх. Он уставился на него, положив руки перед собой, и некоторое время не двигался. Лайолот так и не перезвонила. Это тревожило. Несколько пропущенных вызовов оставались без ответа, сообщения висели непрочитанными, а последнее короткое уведомление о доставке будто издевательски подтверждало: телефон работал, связь была, просто отвечать ему никто не собирался. Но даже это беспокоило Сэма лишь где-то на краю сознания. Он слишком устал, чтобы по-настоящему испугаться. Для страха требовались силы, а их сейчас едва хватало на то, чтобы сидеть прямо и ждать, пока закипит вода. А вот аэропорт не давал ему покоя. Перед глазами снова возникали толпа за ограждениями, плакаты, лица, искажённые криком, полицейские щиты и дым над машинами. Он вспомнил спешку перед вылетом, резкие команды охраны и странное ощущение, будто ситуация могла сорваться в любую секунду. И Сьюзан была очень близко ко всему этому. Чайник начал тихо шуметь, постепенно заглушая стук дождя по окну. Сэм продолжал смотреть на телефон какое-то время, и не выдержав, потянулся к нему. Экран вспыхнул, осветив полутёмную кухню холодным голубоватым светом. Сэм открыл мессенджер и принялся листать список диалогов. Переписка со Сьюзан успела провалиться глубоко вниз, вытесненная рабочими чатами, уведомлениями, пропущенными звонками и сообщениями, которые он пока не хотел даже открывать. Наконец её имя появилось на экране. Сэм нажал на него. Палец замер над строкой ввода. Сэм посмотрел на время. Было поздно. Но не настолько, чтобы продолжать сидеть и гадать. Он медленно набрал: «Привет. Прости, что поздно. Слышал про аэропорт. Ты в порядке?» Перечитал и исправил опечатку. Задержался взглядом на словах ещё на несколько секунд, словно они могли выдать слишком многое — тревогу, усталость, всё ещё не исчезнувшую привычку беспокоиться о ней. Потом нажал кнопку отправки. Сообщение появилось на экране. Рядом вспыхнула маленькая галочка. Сэм успел налить кипяток в кружку, бросить туда пакетик чая и даже открыть шкаф в поисках сахара, когда телефон коротко завибрировал на столе. Звук оказался негромким, почти будничным. И всё же Сэм замер, так и не опустив руку. Несколько секунд он смотрел на светящийся экран, чувствуя, как усталость отступает куда-то в сторону, оставляя после себя неприятную, звенящую ясность. Затем быстро поставил сахарницу на стол, взял телефон и разблокировал его. Сообщение пришло от Сьюзан. «Привет, Сэм. Я ушла из дома. Можно переночевать у тебя?» Чайный пакетик продолжал плавать в кружке, медленно окрашивая воду в густой янтарный цвет. С тонкой нити на столешницу упала тёмная капля, затем ещё одна, но Сэм этого не заметил. ____ Сьюзан сидела за кухонным столом, обеими ладонями обхватив кружку с чаем, и с таким возмущением пересказывала очередной семейный скандал, будто всё произошедшее было не личной ссорой, а политическим кризисом, который требовал немедленного международного вмешательства. На ней была толстовка Сэма — тёмно-зеленая, слишком большая даже для него самого и потому почти полностью скрывавшая её руки. Мокрые от дождя волосы прилипли к вискам и шее. Сьюзан время от времени раздражённо смахивала их назад, но через минуту они возвращались на прежнее место. Посреди лба белел небольшой пластырь. Именно на нём Сэм старался не задерживать взгляд слишком долго. — И тогда она сказала, — продолжала Сьюзан, размахивая ложкой, — что я совершенно не думаю ни о себе, ни о семье, ни вообще о чем-либо, кроме своей проклятой работы. — Понятно, — осторожно произнёс Сэм. — Нет, тебе не понятно. Она именно так и сказала: «проклятой работы». Как будто я не журналист, а людей по ночам в лесу закапываю. Сэм посмотрел на пластырь. Сьюзан заметила. — Не смотри так. — Как? — Вот так. — Я вообще ничего не говорю. Сэм отпил чай, выигрывая время. Откровенно говоря, мать Сьюзан в этой конкретной ситуации представлялась ему единственным человеком, сохранившим хотя бы приблизительный контакт со здравым смыслом. — Тебя ударили на демонстрации, — напомнил он. — Меня слегка задели локтем. — По голове. — Пустяки, Сэм. Она коснулась пластыря и тут же поморщилась. Сэм поднял брови. — Совершенные пустяки, — упрямо повторила Сьюзан. — Я даже сознание не потеряла. — Это должно меня успокоить? — Да. — Не получилось. Сьюзан тяжело вздохнула и снова поднесла кружку к губам. Чай был слишком горячим. Она обожглась, тихо выругалась и поставила его обратно. — В общем, — продолжила она, — всё началось не сегодня. Сегодня просто дошло до предела. Сэм молча ждал. За окном по-прежнему шумел дождь. Вода стекала по стеклу длинными прозрачными полосами, и фонари во дворе казались размытыми жёлтыми пятнами. На кухне пахло чаем, мокрой одеждой и дешёвым гелем для душа, который Сэм купил несколько месяцев назад и всё никак не мог использовать до конца. Сьюзан долго смотрела в кружку. — Я ушла от Майка два месяца назад. Сэм перестал крутить ложку. — Кого? — От мужа, Сэм. Майка. — Ты ничего об этом не говорила в прошлую встречу. Сьюзан раздражённо повела плечом. Толстовка сползла с одного из них, и она тут же подтянула ворот обратно. — Мы давно к этому шли. Просто всё закончилось быстрее, чем я думала. Сэм кивнул, хотя внутри неприятно сжалось. — И где ты жила всё это время? — У родителей. — Ты добровольно прожила у своей матери два месяца? — Не делай такое лицо. Несмотря на усталость, Сэм едва заметно улыбнулся. Сьюзан тоже, но почти сразу снова стала серьёзной. — Я собиралась снять квартиру, но я как раз ушла с прошлой работы, потому что там был Майк, и... я решила, что несколько недель у родителей переживу, пока не получу первую зарплату. Потом всё как-то затянулось. Некоторое время Сьюзан молчала, грея пальцы о кружку. — Мама считает, что я не должна работать журналисткой, — наконец сказала она. — Или хотя бы не должна лезть на рожон за сенсациями вместе с Адой Вонг. Сэм снова посмотрел на пластырь. На этот раз Сьюзан даже не стала возмущаться. — Она считает, что это опасно, — продолжила она. — Что я веду себя безответственно. Что нормальные женщины моего возраста не бегают по митингам за Адой, пока там переворачивают машины. Сэм был полностью согласен с её матерью. Абсолютно. По всем пунктам. Однако многолетний опыт общения со Сьюзан подсказывал, что озвучивать это сейчас было бы почти так же разумно, как снова попытаться посадить самолёт на овечье поле. — А что сказала ты? — осторожно спросил он. Сьюзан посмотрела на него поверх кружки. — Что нормальные женщины моего возраста тоже имеют право заниматься своей работой. — И всё? — Потом я сказала, что она сама ни разу в жизни не сделала ничего, чего действительно хотела, и поэтому пытается заставить меня жить так же. Сэм медленно выдохнул. — Сильный аргумент. — Это был честный аргумент. Сьюзан допила чай, некоторое время вертела кружку в пальцах, а затем неожиданно тихо спросила: — Можно я поживу у тебя пару дней? Сэм посмотрел на неё. Впервые за весь вечер в её голосе не было ни раздражения, ни показной уверенности. Только усталость, которую она старательно прятала за скандалами, шутками и слишком быстрыми объяснениями. — Пока не найду квартиру, — добавила Сьюзан. — Я постараюсь быстро. Правда. Просто сегодня возвращаться туда не хочу. Сэм ответил сразу: — Конечно. Сьюзан моргнула, словно ожидала хотя бы короткой паузы. — Точно? — Да. Сьюзан несколько секунд смотрела на него, затем опустила взгляд. — Спасибо. — Не за что. Они замолчали. Сэм уже собирался подняться, чтобы забрать её мокрую куртку из прихожей и повесить сушиться, когда что-то внезапно вспомнил. Он остановился. — Только у меня одна кровать. Сьюзан медленно подняла голову. — Что? — То есть... Сэм неловко потёр затылок. — Не совсем кровать. Она продолжала смотреть. — Матрас, — уточнил он. — На полу. — Ты спишь на матрасе? — Это временно. — Как долго? Сэм задумался. — Несколько месяцев. — Сэм. — Я не успел купить кровать. — За несколько месяцев? — Были дела. Сьюзан оглядела его кухню, коробки у стены и лампу, всё ещё висевшую без нормального плафона. Сьюзан закрыла глаза. Потом устало махнула рукой. — Да хоть коврик. Она снова взяла кружку, хотя та была уже пуста. — Зато у тебя тут никто не орёт. Сэм поднялся, взял её кружку и поставил в раковину. Сьюзан осталась сидеть за столом, глядя в тёмное окно, и впервые с момента появления в квартире выглядела почти спокойной.